gasoline

      Закуски не впечатляют. Мясная нарезка, фаршированные яйца, канапе из фруктов и овощей, несколько видов тарталеток, ассорти сыров — стандартное меню для фуршета, без экзотики и особых изысков. Аппетита как не было, так и нет, и Юнги, быстро пробежавшись глазами по множеству тарелок, отходит от стола с едой, чтобы направиться к другому, заставленному алкогольными напитками.       Вино?       Мартини?       Коньяк?       Определиться с выбором помогает Тэхён, всучая в руку фужер с шампанским.       — Насколько сильно тебе понравился показ? — полушёпотом спрашивает он, хватая друга за локоть и уводя его слегка в сторону, подальше от лишних ушей. — Давай, от одного до десяти.       — Не знаю, может… полтора? — отвечают, выдержав короткую паузу наигранного раздумья. — Исключительно за декорации.       — А шоу ты, значит, не оценил? — скептически насупившись, Тэхён останавливается и обходит Юнги, чтобы заглянуть ему в глаза. — Но почему? Коллекция изумительная.       — Ага, фантастическая, — откровенный сарказм в субстанции звуков. — Ведь парни в юбках — это же незабываемое зрелище, конечно.       — У одежды нет пола, — мягкое возражение полушёпотом. — Да и с каких пор ты стал таким сексистом?       — Ни с каких. Просто я слишком далёк от мира высокой моды, и мне сложно…       — Тогда что ты здесь забыл, Юнги? Тебя ведь никто не заставлял тащиться сюда.       Да, насильно не тянули и приказов не отдавали. Его просто… позвали. Прислали на рабочий адрес письмо со вложенным внутрь пригласительным и глянцевым буклетом программы, где внизу мелкими буквами: «я закрываю показ» — послание от того, чьё настоящее имя, простое и абсолютно непримечательное, в списке участников пропечатано первым.       А вы знаете, когда Луна на небе самая красивая, господин Мин?       В пятнадцатый день восьмого месяца по китайскому календарю — праздник середины осени, который жители Поднебесной отмечают с особым размахом. Возжигают благовония и подносят дары вечной деве Чанъэ, что, выпив эликсир бессмертия, обрекла себя на вечное заточение во дворце на естественном спутнике Земли. Считается: в эту ночь, единственную из трёхсот шестидесяти пяти, она встречается со своим мужем, и поэтому серебряный диск на небе полный и по-особенному яркий.       Юнги с этими поверьями в корне не согласен: у него собственная мифология, в которой другое главное божество, и оно — совсем не женщина. Да и дата другая. Другой символизм. Потому что в его религии Луна не прячется среди облаков на аметистовом своде и не сменяет фазами формы: с полумесяца на шар, с шара — на полумесяц. У неё своя геометрия, и она невероятно близко. Но никогда не рядом.       В этот вечер Чимин блестел настоящими вулканическими кратерами. Опалял направленными лучами и слепил мерцающим светом. Беспощадно сжигал даже тех, кто так же, как и он, облачился в шёлковые костюмы, чтобы неистово сиять и искриться. Но они даже не пытались бороться за место в галактической пустоте. Таскаться с гигантом, что мощностью превосходит их в несколько тысяч ватт, — идея, изначально обречённая на неминуемый провал. Со сдержанным достоинством им пришлось признать поражение и измельчиться в межпланетную пыль, смирившись с тем, что сегодня не их звёздный час.       Пластичный до женской грациозности, Чимин не просто дефилировал — буквально летел по подиуму, приковывая к себе восхищённые взгляды сотни заядлых скептиков, в миг позабывших о том, с какой целью они вообще находились в зрительном зале: для оценки новой коллекции — не для того, чтобы безвольными куклами расслабить челюсти и потерять способность моргать. Зауженные чёрные брюки средней посадки, красная рубашка, скрывающаяся под дутой курткой, кожаные кроссовки с двухцветными шнурками — на стройной фигуре наряд сидел как влитой, но секрет фурора Чимина заключался далеко не в одежде. Не в безмятежном выражении лица, поставленной осанке, уверенных шагах и базовых позах на точках, потому что они — стандартные для проходки требования, которыми едва ли кого-то можно удивить.       Всё дело в делении и разрывах связей материи — его энергетике.       Неистовой, дикой. Сокрушительной. Манящей и необъяснимо… пленительной.       Свой титул главной модели шоу Чимин заслуживает, и никто не решится оспорить этот факт. Даже Юнги, который до последнего отрицал очевидное, не желая поддаваться запретной магии кельтского эльфа. Однако сейчас — всё иначе: он добровольно идёт на зов флейты, прямо в лапы холодного губителя душ, уже приготовив для себя погребальный саван.       Юнги со своей участью смирился, и, более того, он охотно её принимает.       Только как сообщить об этом Тэхёну?       Солгать?       Поделиться правдой?       Приукрасить её дикими цветами и завернуть в крафтовую упаковочную бумагу?       — Я подумал, что мне нужно развеяться, — истинный агент спецотделения вариант выбирает нейтральный.       Тэхён ему, конечно же, не верит: хмурит брови и пытливо щурится, пытаясь залезть внутрь и найти то, что прячется за неубедительными словами оправдания.       — Это меня не касается, и я не должен копаться в твоём грязном белье, но не могу не поинтересоваться, — он кивает куда-то назад и с искусственной ненастойчивостью спрашивает: — Ты здесь из-за него?       И Тэхён обходится без уточнений, потому что и без них понятно, о ком идёт речь.       Чимин в сторону Юнги даже не смотрит. Знает, что мужчина принял приглашение и пришёл, нарушив привычный порядок рутины, но за весь вечер он не сказал ему ни единого слова. Не приблизился ближе, чем на три метра, и не одарил взглядом, полным пренебрежительности и открытой надменности, — своим коронным, от которого сначала бросает в ледяной жар, а потом — в липкий холод. Абсолютно никакой реакции. Ничего. Тотальное равнодушие.       Юнги предпочитает думать, что Чимин избегает его, потому что не хочет создавать вокруг себя слухи.       Потому что окружён людьми, сыплющими на него клишированными комплиментами.       Потому что вынужден сиюсекундно отбиваться от поздравлений.       Потому что катастрофически занят и не может уделить внимание тому, кто только недавно преодолел канат, где приходилось балансировать на понятиях «враг», «незнакомец» и «знакомый» с разницей в пять предложений между каждым.       Потому что весь вечер за его локоть держится та, что «командир» по типу личности и ярая собственница, приклеившая к абстрактному природному явлению тайный ярлык с притяжательным местоимением «мой», но напрочь позабывшая о том, что все люди рождены быть вольными.       Деспот в юбке смело нарушает статьи «Всеобщей декларации» без боязни понести кару за свои прегрешения, ведь считает: она есть суд и главный его вершитель — самоназначенная Фемида с незавязанными глазами и поломанными весами, всегда склоняющимися к абсолютному злу.       По крайней мере, такие недостоверные выводы сделал Юнги. Но он будет придерживаться их до тех пор, пока ему не докажут обратное. Уж слишком упрямый в своих суждениях и верит собственным глазам и интуиции, ещё никогда его не подводившей.       Юнги всегда прислушивается к внутреннему голосу, и даже сейчас, когда разум убеждает его молчать, он следует совету, что даёт ему чутьё, и бросает расплывчатое признание:       — Зачем спрашиваешь, если уже знаешь, что я отвечу?       Лицо Тэхёна искажается в сложной смеси эмоций: удивление, негодование и… тревога?       — Хён…       — Но ты прав, — бескомпромиссно перебивает Юнги, — это совершенно тебя не касается.       Тэхён нервно прикусывает нижнюю губу и в лёгкой раздосадованности качает головой.       — Чёрт, и во что ты только опять вляпываешься? — как-то грустно бормочет он и делает полшага вперёд, оставляя между ним и Юнги всего каких-то двадцать сантиметров расстояния. — Послушай, Чимин не тот, с кем стоит связываться. Он же… разобьёт тебе сердце.       — Тэ, я уже большой мальчик, — на усталом выдохе цедит Юнги, — и могу самостоятельно решить, с кем мне стоит водиться, а с кем — нет.       — Я беспокоюсь о тебе, и… — Тэхён осекается, чтобы быстро осмотреться вокруг и, убедившись, что никто из окружающих не заинтересован в их напряжённом разговоре, прошептать: — Правда, ты ведь не хочешь, чтобы та ситуация повторилась?       Этим предложением Тэхён бьёт под дых, но Юнги, готовый обороняться от запрещённых приёмов, не позволяет отправить себя в нокаут.       — Считаешь, что имеешь право напоминать о той ситуации? — Кадык на шее Тэхёна тут же напрягается, сам же парень опускает глаза в пол — очевидно, ответ отрицательный. — Я ценю твоё волнение, но позволь мне хотя бы в этот раз разобраться со своей личной жизнью самому.       И только Юнги успевает договорить, а Тэхён — отступить назад, подняв руки в раненом жесте, как по их ушам ударяет звон разбитого стекла.       Все разговоры, что ранее гамом разносились по залу, мгновенно обрываются, и в помещении устанавливается тишина, разбавляемая лишь тихим звучанием классической музыки из встроенных в стену колонок.       Отыскать место происшествия оказывается несложно: освещаемый объёмной люстрой центр комнаты, где на некогда белоснежном полу, теперь заляпанном кремовым напитком, лежат осколки тонкого стекла, а рядом с ними — три пары ног, одни из которых Юнги узнал бы даже на фотографии низкого качества.       — Я пью только полусладкое, — в звуковом вакууме, образовавшемся по периметру зоны стихийного шторма, высокий голос летит метровыми волнами. — И только охлаждённое.       Улыбка на губах у Чимина откровенно гаденькая, в то время как остальные мускулы его лица выражают полное безучастие. Нет, безразличие — так сказать будет точнее. Потому что то, что туманится в его глазах цвета радужного обсидиана, нельзя описать как отсутствие причастности — только как отсутствие чувств.       На лице официантки же красуется неподдельный испуг. Трепет, паника, страх перед тем, кто выше по статусу и положению, — все отрицательные эмоции плавятся в едином котле, сковывая движения, и её тонкие руки продолжают крепко сжимать уже пустой поднос даже тогда, когда в самый эпицентр событий врывается координатор кейтеринга. Он склоняется в почтительном поклоне и хватает ни в чём не повинную девушку за плечо, чтобы оттащить её подальше от именитых гостей, чьим капризам, какими бы абсурдными они ни были, положено угождать без возмущений и упрёков: так прописано в правилах социальной иерархии, составленных ещё при самой династии Цин.       — Господин Пак, я прошу прощения, — мужчина, выряженный в рабочий костюм-тройку, вновь сгибает пополам своё немолодое тело. — Мы не были осведомлены о ваших предпочтениях…       — Вы же понимаете, — Чимин игнорирует все основы этики и этикета, — что ваши объяснения неуместны?       Юнги, протиснувшийся через толпу уже незаинтересованных зевак, за развернувшейся драмой наблюдает с первых рядов. Губкой впитывает каждую фразу, не стесняясь глазеть, и плевать, что его могут застукать. Он готов поставить на карту все свои амбиции и достижения, пусть многие и скажут, что Чимин этого не стоит.       — Чаги-а… — в беседу наконец-то включается засевшая в засаде лучница; её голос — крепко натянутая тетива, а ладонь, что опускается парню на спину, — острый наконечник, пронзающий хитиновый слой кожи. — Прояви снисхождение.       Саран не просит. Не требует и не предлагает.       Она приказывает, но найти эту скрытую импликацию способен только хорошо осведомлённый. Знающий контекст и предысторию, в которой озеро кровавых деталей и море непристойных элементов. Океан болезненной борьбы и безнадёжных попыток выбраться из башни, охраняемой лазурным драконом.       От её невесомого прикосновения Чимин вздрагивает, чтобы тут же замереть, облившись бурлящей массой плавленного железа. У него будто сводит все конечности, и он, неспособный скинуть с себя оковы, продолжает взмахивать ресницами, глядя прямо перед собой. Когда секунда замешательства проходит, он возмущённо надувает щёки и, круто выгнув брови, выдаёт восклицательное с вопросительным:       — Снисхождение?!       — Да, дорогой, — укрощать строптивых Саран умеет. — Не нужно настолько бурно реагировать на подобные мелочи, — и обращается к координатору: — Принесите нам, пожалуйста, бутылочку Piper-Heidsieck.       Когда мужчина, бросив смиренное «сейчас, госпожа», удаляется из зоны возможной слышимости, Саран склоняется к Чимину, начиная лить ему в уши нечленораздельный поток словесного яда, но тот её слушать отказывается, обрывая на полуслове:       — Довольно.       И он, в неделикатной манере вырвавшись из полуобъятия, круто разворачивается на пятках и уходит в сторону выхода в коридор.       Саран реагирует слабо. Поправив шёлковую шаль, прикрывающую оголённые плечи, она коротко выдыхает и шагает в противоположном от Чимина направлении, позволяя ему побыть в одиночестве и немного остыть, прежде чем вновь вернуться к разыгрыванию спектакля: куда более жизнерадостного чем тот, что был поставлен несколько минут назад. Женщина не бежит за ним следом, потому что, вероятно, знает, что уж слишком крепкими цепями она привязала его к себе. Разрубить их — с первого раза не выйдет даже у неё, так что Чимин ещё обязательно вернётся.       У Юнги же оставаться на месте никак не получается.       Гравитация Луны в шесть раз слабее, чем гравитация Земли — научно доказано в семнадцатом веке, когда Ньютон открыл закон всемирного тяготения и тем самым подтвердил: Луна притягивается к Земле так же, как и Земля — к Луне. Между звёздными объектами существует взаимное притяжение, и его нельзя ни переиначить, ни опровергнуть. И противостоять ему невозможно, как ни пытайся: законы мироздания едины, и для всех систем они действуют одинаково.       Юнги не силён в астрономии и её ответвлениях. Ему неизвестны точные числа и термины, необходимые для описания космических явлений. Однако он не может не чувствовать свою причастность к изменениям, произошедшим на земной орбите. Так же, как и состязаться с магнитом, что тянет его к точке траектории, на которой по приблизительным расчётам должна находиться Луна.       Чимин упирается ладонями в край раковины и наблюдает за закручиванием бегущей из крана воды в сливе. Кроме него в уборной комнате больше никого нет, все двери кабинок открыты нараспашку, а входную Юнги, только ступив на порог помещения, запирает изнутри на защёлку — перекрывает себе все возможные пути отступления, когда они — как никогда кстати. Потому что он так и не придумал, что будет говорить.       Поздоровается и спросит, как дела?       Похвалит? Поаплодирует? Споёт дифирамбы?       Узнает любимый цвет? Сорт винограда?       Или сразу пригласит на чашку кофе? Какао? Или чая?       Юнги не отказался бы от мелиссового — напиток от головной боли, вялости и нервов, что у него сейчас, мягко говоря, на взводе.       Но, когда Чимин, заметив присутствие постороннего человека, оборачивается, ему не удаётся найти в себе смелости, чтобы произнести даже жалкое «привет». Ни слова, ни слога — сплошное ничего. Только прерывистое дыхание, неуверенные шаги вперёд и прямой взгляд в глаза напротив.       Похоже, молча пялиться друг на друга уже стало их своеобразной традицией.       Однако эта безмолвная игра в гляделки не длится долго, всего несколько мгновений, пока Чимин собирает у себя в голове пазлы, по итогу обличая получившуюся картину в сиплую материю:       — Я не могу здесь больше находиться, — он прикрывает дрожащие веки. — Давай… свалим отсюда нахрен.       Юнги не в силах сдержать улыбку.       — Куда? — задаёт он вопрос, на который, знает, не прозвучит конкретного ответа.       — Да хоть на другую галактику.       Чимин просто хочет сбежать от реальности хотя бы на несколько часов, и место назначения его абсолютно не волнует.       Юнги спасатель только по профессии, не по своей сущности, но ради Чимина он готов им притвориться.       

******

      — Саран нашла меня в поезде.       Чимин лежит на пассажирском месте, откинув спинку кресла до упора, и медленно курит сигарету. Боковое окно приоткрыто лишь на несколько сантиметров, и дым, неспособный покинуть автомобиль, заполняет собой всё доступное пространство, оседая тонким слоем на кожаном покрытии. Пластиковые стаканчики с горячим кофе, купленным на заправке неподалёку от въезда в парк Ёыйдо, стоят на панели над бардачком, а из магнитолы, настроенной на зарубежную радиостанцию, доносится незамысловатая поп-музыка — хиты прошлого десятилетия, некогда возглавлявшие сотни чартов по всему миру.       Атмосфера в салоне седана умиротворённая. До неловкости интимная. Располагающая к откровенному разговору по душам и мыслям.       — Думаю, «найти» — не совсем корректный глагол для описания ситуации знакомства, — лениво замечает Юнги и нажимает на кнопку консоли, повышая уровень прогрева сидений до возможного максимума: на часах — половина первого ночи, и температура на улице не превышает десяти градусов ниже нуля.       — У меня нет проблем с самоуважением, но… я не могу выразиться по-другому.       — Что ты имеешь в виду?       Свет фар проезжающего мимо джипа вторгается в их пасторальную идиллию, и Чимину приходится прождать долгую минуту, пока машина не скрывается за поворотом, ведущим к побережью реки Ханган.       — То и имею в виду, Юнги, — наконец-то произносит он, фокусируя затуманенный взгляд на деревьях по другую сторону тонированного стекла. — Мы встретились в электричке, на которой я, тогда неудачливый студент-историк, ехал к родителям, чтобы впервые за месяц пожрать что-то, кроме рамёна и… Знаешь, в круглосуточных продаются онигири в форме треугольника? — гримаса полного отвращения. — Терпеть их не мог. Та ещё мерзость.       Кажется, Юнги начинает осознавать полный смысл, заложенный в банальном, но таком описательном прозвище: Ураган. Ведь он никогда не интересовался биографией Чимина. Даже не задумывался о его жизни до того, как тот попал в модельный бизнес. Не предполагал, что у него вообще была жизнь «до». Потому что обычно те, кто занимает пьедесталы почёта и авторитета, начинают вращаться в мире жестокой конкуренции с ранних лет. Курсы актёрского мастерства, практика ходьбы по подиуму и пробные фотосессии для социальной рекламы — то, через что должна пройти каждая модель, и у немногих получается приобрести все необходимые навыки за несколько лет пубертации. Поэтому и говорят: чем раньше начнёшь, тем лучше. Тем проще. Тем успешнее в будущем.       Чимин — это редкое исключение из ряда правил. Будучи уже в сознательном возрасте, он прошёл курс молодого бойца и за кратчайшие сроки подготовился к сражению с акулами, даже не имея слабого преимущества в виде гарпуна или рыболовной сетки. Но он сумел задушить морских хищников голыми руками и обзавестись множеством трофеев, на завоевание которых у преимущественного большинства уходят целые десятки лет, — это же просто… поразительно.       Юнги, впавший в состояние лёгкого замешательства, не знает, что и ответить.       — Ты учился на историческом? — вопрос глупый, но ничего умнее в его голову не приходит.       — Тебя интересует только это? — прыснув, Чимин глубоко затягивается дымом с едва уловимым ароматом ванили. — Да, должен был специализироваться на античном периоде. Рим, Египет, Византия… В общем-то, мне нравилось в университете, но, когда встал выбор между карьерой и учёбой, я забрал документы.       — Надеюсь, ты не пожалел.       — Пока что нет. А даже если это когда-нибудь случится, не думаю, что стану восстанавливаться.       — Почему?       Чимин протяжно выдыхает через нос и уклончиво бормочет:       — Современный мир распирают проблемы серьёзней греческих трагедий.       — Чья-то цитата?       — Возможно.       И он замолкает, потому что по этой теме, очевидно, ему больше сказать нечего, но Юнги, нежелающий упускать момент откровения, тут же подбрасывает другую:              — А как так вышло, что глава одного из самых успешных модельных агентств Азии ехала в поезде экономкласса?       — Ну, она вроде как выходила на охоту. На поиск новых лиц, — объясняет Чимин, периферийным зрением замечая чужую вздёрнутую бровь, — который, как ты можешь догадаться, завершился весьма удачно.       — Разве это не работа скаутов? — продолжение попытки докопаться до самой истины. — Почему Саран занимается таким?       — Не занимается. Только в тот вечер. Я никогда не спрашивал у неё об этом, но, мне кажется, она и сама не знает, что тогда побудило её купить билет до Пусана, — и жмёт плечами, добавляя неоднозначное: — Полагаю, Саран просто было суждено встретить меня и поднять с колен.       Суждено… А что вообще такое «судьба»?       Последовательность обстоятельств, которые заранее предначертаны высшими силами, мыслящимися в виде природы или мифических существ.       То, что не зависит от самого человека, от его действий и решений.       Неизменная программа жизни, где каждый взлёт и каждое падение прописаны в дневнике событий, пропечатанном кривыми полосками на ладони.       За тридцать шесть лет обитания на земном шаре Юнги так и не смог определиться, верит ли в реальность предопределения. Порой в жизни и правда случается странное, необъяснимое и неподдающееся законам рационализма, но идею, зиждущуюся на полном отсутствии свободы, мужчина считает тем ещё бредом. Поэтому если судьба и существует в действительности, то он предпочтёт думать, что она поддаётся изменениям.       Для Юнги судьба − это результат выбора. Её не ждут. Её создают, и на неё с лёгкостью можно повлиять.       — Только неудачники верят в полную власть колеса фортуны, а те, кто по-настоящему чего-то добился, не должны приписывать свои успехи какой-то счастливой случайности. Это нечестно как минимум, — в интонации у Юнги слышится суровая непреклонность. — Пожалуйста, не обесценивай свой труд. Твои достижения — только твои. Саран просто помогает тебе двигаться в нужном направлении, и на этом — всё.       В своей реплике Юнги ставит жирную точку. Но не в своих размышлениях. Он мог бы ещё многое сказать о Саран. Об её скрытых целях и извращённых методах воздействия. Мог бы во весь голос закричать прямолинейное «прошу, не восхваляй её» и «она же манипулирует тобой, очнись». Но Юнги чувствует, что между ним и Чимином существует мистическая связанность, по которой один способен читать мысли другого, и ему вовсе не обязательно озвучивать всё, что есть у него в голове.       — Я вижу, к чему ты клонишь. — Чимин, потушив сигарету о дно пепельницы, одним резким движением поднимает кресло, равняясь по одной линии с Юнги, и тянется вперёд за стаканчиками с уже остывшим кофе, один из которых он тут же передаёт влево, безапелляционно всучая в узловатую руку. — Но я не хочу даже думать о том, где мог бы оказаться, если бы три года назад Саран не подсела ко мне и не протянула визитку с «ты не должен тратить такое хорошенькое личико попусту». Я ведь согласился на её предложение далеко не из жажды славы, а от отчаяния, — он, коротко качнув головой, делает несколько глотков. — Мать болела и сидела дома с сестрой. Отец вкалывал как проклятый, потому что финансовое положение у нас в семье было, мягко говоря, бедственное. Когда я уезжал учиться в Сеул, то знал, что буду перебиваться с копейки на копейку, ведь содержать меня было попросту некому. Я старался не брать деньги у родителей, жил на подработках: мыл полы в кофейнях, выгуливал собак, развозил токпокки. Чтобы элементарно не сдохнуть от голода, я доводил себя до состояния полного изнеможения, и… — долгий вдох, короткий выдох. — Саран подобрала меня бездомной дворняжкой, думающей, что у неё никогда не получится выбиться в люди. Показала, насколько мощный потенциал скрыт во мне, и помогла раскрыть его. Она буквально… сделала меня. Так что нечестным будет говорить, что всего признания, которое я имею сейчас, мне удалось добиться самому, потому что это наглая ложь. И я не уверен, что мне когда-либо удастся расплатиться с ней за это.       — Нет, я понимаю, почему ты благодарен ей, — без стеснений перечат ему. — Но, послушай, она же фактически запирает тебя под замком в квартире, пытается контролировать каждый твой шаг и...       — Не делай из неё изверга, — острые зубы цепляют нижнюю губу, слегка надкусывая её. — Я же объяснял, что могу выходить из дома. В любое время дня и ночи, когда понадобится или когда возникнет желание — неважно. Никто не отнимает у меня свободу в том смысле, о котором ты, по всей видимости, думаешь, — движение головой из стороны в сторону. — Держать в курсе того, с кем, когда и куда я направляюсь — единственное, что требует от меня Саран, но это… стандартная мера предосторожности, которая не лишает меня личной жизни.       — Конечно, она всего лишь ограничивает её, — в своей манере иронизирует Юнги. — И заставляет скрываться. Признавайся, уже ведь нашёл способ покинуть комплекс, минуя охрану на выходе?       — Ты надо мной издеваешься, да? — раздражение, неприкрытое тонкой вуалью усталости.       — Скорее, наоборот, — возмущение, пришедшее на смену холодной сдержанности. — Или тебе правда непонятно, насколько сильно ты противоречишь тому, что говорил в прошлый раз?       — Тогда у меня был неудачный день, и я мог как-то неправильно выразиться, а ты мог что-то неправильно понять.       — Про твою ориентацию я, наверное, тоже неправильно понял?       — А вот эту тему я вообще не собираюсь обсуждать.       Абсурдность диалога зашкаливает, и в Юнги больше не находится сил, чтобы промолчать и сохранить при себе то, что так просится наружу.       — Знаешь, всё, что я услышал от тебя сейчас, — это сплошная игра фантазий, в которой ты оправдываешь даже не её, а себя. Может, уже наконец-то снимешь с себя эти чёртовы розовые очки и наберёшься смелости взглянуть правде в глаза? — его голос — острое лезвие ножа, что наносит раны, едва ли совместимые с жизнью. — Я не специалист, но для меня более чем очевидно, что у Саран уйма психологических травм, и в тебе она нашла идеальное средство их потакания — даже не преодоления. И ты осознаёшь это, Чимин, — обращение пропитано сильнодействующим эликсиром правды. — Осознаёшь, но из чувства слабо обоснованного долга продолжаешь позволять ей пользоваться собой, и, более того, ты даже поощряешь её, — пауза и понижение уровня тона. — В теории я мог бы тебя понять, потому что порой нам всем приходится заниматься чем-то подобным: угождать начальству, подмасливать его и соглашаться на дополнительные смены, выбивая себе в будущем несколько лишних выходных дней. Так устроена жизнь, и ничего с этим не поделаешь, но… Почему ты думаешь, что в твоём случае расплачиваться натурой — это самая хорошая идея?       И только после того, как Юнги бросает этот вопрос, до него доходит, насколько унижающе он звучит. Будто тело — единственное, чем Чимин способен пробиваться через тернистые заросли, пытаясь найти выход из лабиринта капитализма, некогда разделившего людей на богатых и бедных. На аристократов и плебеев. На обладателей белой кости и тех, кто из-за недостатка кальция страдает от бесконечных переломов.       — There’s only two types of people in the world, — высокий женский голос, некстати звучащий из динамика, предлагает ещё один вариант: — The ones that entertain, and the ones that observe…       Глупая вселенская шутка, абсолютно не помогающая справляться с ситуацией, напрочь вышедшей из-под контроля.       Юнги без замедлений жмёт на «off», выключая магнитолу, и, отставив так и нетронутый напиток на приборную панель, разворачивается корпусом к Чимину, чтобы извиниться и забрать свои слова назад, вновь оправдавшись тем, что он не верит в то, что проговорил по импульсивности.       — Прости, я… — неуверенное бормотание, что тут же перебивается тихой осиплостью:       — Забей, приходилось слышать высказывания и похуже. Издержки профессии, — Чимин прочищает горло и, в один глоток допив горький эспрессо, бросает пустой стаканчик куда-то себе под ноги. — Вообще, иногда мне кажется: то, что происходит со мной — сон, — он, уперевшись затылком в подголовник, прикрывает веки. — Я где-то читал, что люди не способны запомнить, с чего начинаются их сновидения. Так вот и я не помню, в какой момент жизни начал погрязать в том, что изначально воспринималось как хобби и вроде как неплохой источник заработка. Одна съёмка, вторая. Третья, — показательно загибает пальцы. — Потом меня пригласили на показ от Louis Vuitton. Дальше — шоу Prada и Valentino. Контракт с Gucci, хотя мне, к слову, никогда не нравилась их одежда, — вырывается непроизвольный смешок. — Меня засосало так быстро, что я даже не успел осознать этого, и порой я чувствую себя таким… потерянным. Словно нахожусь в альтернативной реальности. Но каждый раз, выходя на подиум, я слышу щелчки фотокамер и шёпот людей, и… Адская какофония, что оглушает пощёчиной, после которой на меня сваливается действительность: я не могу проснуться, потому что всё происходит наяву, и это осознание… Оно отвратительное, — еле шевелит губами. — Наверное, потому что… я до сих не уверен, нахожусь ли на своём месте. Не уверен, что занимаюсь правильными вещами. Своими вещами, понимаешь? Когда я только начинал карьеру, один факт пребывания в фотостудии доводил до состояния экстаза, а сейчас всё… сложно. Всё не так. Слишком много сомнений и переживаний. Думаю, что это не особо заметно, я правда умею хорошо притворяться и делать вид, что в порядке, но, поверь, Юнги, я чертовски устал, — распахнутые глаза смотрят на мужчину физическим истощением. — От загруженного графика. От бесконечных перелётов и смены поясов. От внимания людей, воспринимающих меня очередным куском мяса, — на выдохе он сникает. — Внутренний бензин на исходе, а я даже не знаю, где находится ближайшая заправка, и от этого так… погано.       — Не говори о себе в таком ключе, даже фигурально выражаясь, — рьяно протестует Юнги. — Ты не кусок мяса. И не робот, чтобы работать на топливе.       — Да? А многие могли бы с тобой поспорить. Да и случаются дни, когда я хотел бы быть с ними согласен, — улыбка Чимина — пламя угасающей от сильного ветра свечи. — Порой действительно легче думать, что ты — это всего лишь часть машины.       Ладонь у Чимина миниатюрная, с ухоженными ногтевыми пластинами ровной формы и голубыми венами, проступающими сквозь тонкую кожу. Юнги аккуратно переворачивает её, покоящуюся на бедре, и берёт руку за запястье, прощупывая пульс. Вслух считает толчки крови под подушечками пальцев:       — …восемь, девять, десять, одиннадцать, — он останавливается и, про себя выполнив несложное математическое действие, оглашает вердикт: — Около семидесяти сокращений в минуту, — и без лишних церемоний и робких стеснений тычет Чимину в грудь: туда, где по анатомической карте Гарвея находится главный орган кровеносной системы. — У роботов под рёбрами не бьётся сердце. Они не способны испытать ни любовь, ни ненависть. Страх, грусть, злость, шок, радость — для них обыкновенный перечень слов, за которыми не стоит ничего, кроме определения из толкового словаря. Но ты, — очередное понижение высоты голоса, — не кусок железа, а живое существо, для которого ощущать разочарование, усталость или апатию — это нормально, — короткое движение плечами вверх. — Не нужно стыдиться и подавлять свои чувства. У тебя всё равно не получится искоренить их. Потерять же с ними связь — запросто, — длинные пальцы широкими шагами ползут вверх и, перескочив плечо, оказываются на шее, чтобы мягко проскользить по смуглому бархату и в успокаивающем жесте зарыться в волосы оттенка созревшей пшеницы. — Пак Чимин, кажется, у тебя начинается профессиональное выгорание. Многие через него проходят, но через какое-то время, после принятия своего положения, всё нормализуется, так что… не катастрофично.       — А что тогда, по-твоему, катастрофично? — интонация у ветряного феномена будничная. Обыденная. Ровная и без какой-либо эмоциональной окраски.       Чимин опять играет в безразличие. Старается дышать ровно и держать марку, не дёргая ни единым мускулом лица, что вновь блестит уранским сиянием. Но физиологию нельзя обмануть. Как и подавить её рефлексы. Россыпи мурашек по коже, багрянец на щеках и дрожащие ресницы — податливое тело выдаёт запретную тягу с поличным.       — Твои холодные руки, — практически беззвучный шёпот.       Юнги не из робкого десятка, и он не стесняется проявлять заботу к тому, кто в ней нуждается. Тем более когда ему искренне хочется этого, что само по себе — настоящий метеорологический феномен. Такой же, как и снег в Сахаре, который за прошедшие сорок лет выпадал всего три раза. И да, по своей натуре Юнги не склонен к образованию привязанностей, но если стрела амура пронзает его, то насквозь и прямо по центру. Он готов отдаваться человеку целиком, полностью и без остатка, забывая о том, что разум всегда должен преобладать над чувствами.       Но разве возможно обуздать то, что плавает в невесомости и без чёткого названия?       Юнги не до конца разобрался в том, чего хочет от Чимина и что вообще испытывает к нему, поэтому он осторожничает. Делает мелкие шажки навстречу, надеясь заметить движение по другую сторону берега, и параллельно пытается оценить возможные варианты развития событий, чтобы выбрать наименее болезненный. Ведь у их пары не может быть счастливого конца, потому что «пара» — совсем не про них. Не для них. Он знает, что больно будет в любом случае, и вопрос заключается лишь в том, когда им придётся одёрнуться, оставшись с ужасными шрамами на груди.       Но Юнги верит, что это произойдёт не сегодня. Не в эту секунду. Не пока он держит в своих ладонях чужие и дует на них, пытаясь согреть. Растопить космический лёд и позволить тёплой воде разлиться по организму, что несомненно живой и такой…       — Можно тебя поцеловать?       …отзывчивый.       Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.       Орган Юнги отбивает сложнейшие ритмические рисунки, чтобы после завершения одной из партий остановиться, а потом — зазвучать с новой силой, намереваясь пробиться наружу через крепкие кости и бренную плоть.       — О таком не просят, — слабое колебание звуковых волн, — а берут и делают.       Чимин тяжело сглатывает и, проведя кончиком языка по пересохшим от волнения губам, неловко уточняет:       — Так, это значит, что я могу…       — Только если ты по-настоящему этого хочешь.       — Я хочу.       Юнги, прервавшись от растирания миниатюрных пальцев своими, поднимает голову и коротко кивает в знак согласия: он совсем не против, потому что тоже безумно хочет этого.       У Чимина перехватывает дыхание. Он часто моргает и шумно вбирает в себя спёртый от напряжения воздух, пытаясь заполнить им лёгкие, что горят адским пламенем и разрываются из-за нехватки кислорода. Тонкие ноздри раздуваются в безуспешной попытке собрать внутрь все молекулы восьмого элемента, а грудь яростно вздымается, сигнализируя о судорогах в бронхах: ещё чуть-чуть — и острая гипоксия, а дальше — полное повреждение всех возможных систем.       Но для Юнги, новообращённого реаниматолога потерянных душ, не составляет труда заметить все симптомы и пресечь их последствия на корню, поделившись газообразным веществом без запаха. Буквально превратившись в него. Расщепившись на атомы и ионы, что тут же разлетелись в разные стороны и облепили продрогшее тело, питая его электрическими зарядами.       Приблизившись к Чимину, Юнги прикрывает глаза и выдыхает через нос, обдавая горячей смесью и без того раскрасневшееся лицо. От переизбытка эмоций у него кружится голова, и он чувствует, как теряет контроль над собой, падая в бездонную пучину давно забытых ощущений. Тех, которыми, казалось, уже больше никогда не удастся насладиться, но даже лёгкого столкновения губ оказывается достаточно, чтобы сквозь закрытые веки увидеть яркие огненные фейерверки.       У любого поцелуя свой неповторимый вкус, но у любого первого поцелуя он по-настоящему особенный. Юнги не может похвастаться огромным количеством партнёров, и он помнит каждого, с кем ему когда-либо приходилось целоваться. Помнит вкус каждого.       Девочка из математического класса — мятная жвачка.       Бывший одногруппник — малиновый пирог с кислыми нотками лимонной газировки.       Та, что в будущем стала его женой, — банановый смузи и терпкость гигиенической помады, а тот, кто пять лет назад раздробил ему сердце, — мохито, разбавленный лаймовым спрайтом.       Чимин же — это горький кофе и слабо ощутимая ваниль, никотином осевшая на пухлых губах.       Юнги, взявший инициативу на себя, целует медленно и ненастойчиво, давая пространство для манёвра и даже бегства, если Чимин вдруг сменит своё решение, неожиданно осознав, что… потерялся. Заблудился в дощатых строениях побуждений. Перепутал истинное желание с чем-то, не имеющим ни оболочки, ни абстрактной материи: банальной потребностью в получении земного удовольствия.       Но, может, это и есть то, что нужно Чимину? Снять напряжение, сбросить усталость и расслабиться, хотя бы на полчаса забыв о рутинных обязательствах колесницы будней, — естественная необходимость, за которую нельзя осудить. А даже если и можно, Юнги всё равно не станет. Потому что он сам такой же: жалкий представитель вида «хомо сапиенс», которым, как и другими семью миллиардами, по жизни движет либидо — та самая психическая энергия, которая может быть разряжена лишь путём сексуального удовлетворения.       Только мало кто в курсе, что у этого слова есть и другое значение. Более широкое и не имеющее никакого отношения к процессу слияния тел. Потому что оно о другом.       О поэтичном и божественном.       Об искренне чистом.       О стремящемся к созиданию, спокойствию и духовной гармонии.       О запретном слове, что начинается с «л» и заканчивается на «юбовь».       Юнги обязательно уточнит у Чимина, что для него значит этот поцелуй. Поинтересуется, знает ли он различие между «влечением» и «симпатией», и спросит, что он чувствует. Чувствует ли что-то? Ему важно разобраться в ситуации и понять, в каком направлении им предстоит двигаться: назад или вперёд, направо или налево, на Запад или на Восток — какой стороны держаться и куда стоит повернуть?       Однако это будет позже.       А пока Юнги даёт Чимину то, что тот так хотел, и позволяет ему целовать, целовать, целовать. Кусать губы, беззастенчиво проталкиваться языком и нетерпеливо мычать, будто прося о чём-то большем. Сумбурно водить руками по груди, плечам, шее, пробираться под незаправленную рубашку и царапать тонкую кожу на рёбрах. Быть близко настолько, насколько это возможно, крепко прижимаясь к широкой ладони, касающейся его лица.       Горячо.       Влажно.       Пылко.       Аморально.       Всё, что происходит между ними сейчас, до непристойности аморально, но ни у одного из них не закрадывается даже мысли о том, чтобы остановиться.       — Не торопись… — и это единственное, что способен прошептать Юнги, на секунду оторвавшись от уже слегка припухших губ. — У нас ещё есть немного времени.       И он впервые за всю свою жизнь радуется тому, что на улице стоит холодный январь, потому что Солнце совсем нескоро появится на небосводе и у Луны, временно сошедшей с орбиты, в запасе целая ночь для того, чтобы вновь сформироваться из осколков, оставшихся после Гигантского столкновения с Землёй.