Эти проклятые глаза

Вокруг царила гробовая тишина. Тяжелая, вязкая — словно дым, оставшийся после взрыва. АНБУ зачистили всю территорию. Все устройства, распыляющие газ, были найдены и уничтожены прямо на месте. Сакура — в медпункте. Остальные участники — под контролем. Газ сумел пробраться и во внутренние тренировочные полигоны, в уборные и даже кладовые. Из всех, кто находился в эпицентре испарений, только Сакура осталась в порядке. Но Какаши все равно был зол, страшно. Он молчал. Шестой не сказал ни слова, пока не оказался в зале заседаний, куда лично созвал всех Даймё и их приближенных. Двери закрылись. Он стоял в тени. Один, молчаливо сложив руки за спиной. На лице — непонятно: то ли отсутствие эмоций, то ли их переизбыток. Но все чувствовали — воздух начал дрожать.       — Я позволю себе начать без формальностей, — голос его был тихим, но каждый звук резал, как лезвие, — Сегодня, на глазах у всех — у вас, у меня, у мирных жителей и шиноби — произошло нападение. Уже не прямые угрозы в мой адрес. Нет. Это было — открытое нападение. Он сделал шаг вперед. Тень от балкона легла на его лицо, и в полумраке оба шарингана вспыхнули кровавым светом. Некоторые из Даймё невольно отшатнулись.       — Вы послали в бой своих людей и обратили их в мишени. И теперь вы сидите здесь, в шелках и печатях, глядя на меня, как будто все еще имеете право чего-то требовать. Он сделал паузу. Даймё Страны Ветра открыл рот, будто хотел что-то сказать, но осекся — давление было слишком сильным. Какаши продолжал:       — Но я напоминаю вам, вы на моей территории, в области моей власти, и как мне следует думать после нападения на моей территории? Я буду говорить прямо — у меня есть выбор. Первый — я забываю всё, списываю это на непонимание, на политические игры, на трусость. И отпускаю. А второй, — он приподнял голову. Его голос стал тверже, глубже, — Я отдаю приказ АНБУ, созываю Альянс и приступаю к ответному удару. А мирные жители, что стояли на трибунах и видели, как их детей, друзей, учеников душат ядом — они уже на моей стороне. Потому что вы, лорды, забыли, кто кому подчиняется.       — Ваши слова возмутительны, Хокаге! — начинает посланник Огня, но его быстро останавливает другой Даймё.       — Это всего лишь ошибочный инцидент, Рокудайме.       — Это уже открытый разговор, который стоило начать еще несколько месяцев назад. Вы давали нам приказы. Мы исполняли. Вы затевали войны. Мы гибли. Вы хотели оружие — мы становились им. А теперь вы хотите избавиться от нас, как от устаревшего инструмента? Тогда попробуйте. Я говорю как Хокаге своей деревни, на которую сегодня, во время международного экзамена, вы пересекли черту. Шаринган вспыхнул сильнее, и в его голосе прорезалась та жуткая стальная нота, которую слышали только на поле боя, когда Хатаке не щадил — она отдавалась песнью тысячи птиц.       — Это и в самом деле было возмутительно, — повторяет стальной голос лорда Земли, — Мы понимаем ваше недовольство.       — Это переходит все границы, особенно, когда Коноха открыто шла на мир, — в разговор уже включается и Райкаге.       — Мы только начали избавляться от последствий последней Войны, как вы тут же предлагаете новую? — Теруми агрессивно вскакивает с места.       — Нет нужды усугублять положение, Каге — сядьте. Политика имеет место быть в данной ситуации. Атмосфера становится закаленной, а воздух разряженным — кажется, что вот-вот заискрят молнии в помещении. Какаши кривится под маской.       — Мы состоим в трех документальных перемириях, не стоит воспринимать сегодняшний инцидент столь громко.       — Инцидент угрожал жизни моей невесты, извините, Даймё, но я воспринимаю это уже лично, — Шестой не моргнул, только глубже всмотрелся рубиновым взглядом. Молчание. Даймё Молнии побледнел, переглянулся с остальными, и почти неслышно произнес:       — Вы готовы заключить следующий пакт перемирия? — голос, казалось, был обращен не только Хокаге. Лидеры деревень также переглянулись.       — Каковы наши гарантии?       — Гарантии в данном случае нужны нам — вы неоднократно доказали, что владеете силой, который мы не в силах противостоять. Как вам известно, мы собирались предложить определенный договор каждому из Каге, который включал бы в себя контроль и лимит использования чакры. В благих целях, разумеется. По договору вы, Каге, оставляете за собой право владеть силой, достаточной, чтобы защищать жителей, и ограничивать ее использование внутри деревни. И сегодня, после окончания экзамена, мы собирались обсудить это с вами, Хокаге-сама. Но обстоятельства сильнее нас, а ваши шиноби показали умение справляться с подобными инцидентами. Мы не хотим нового конфликта, а потому составим новый договор, на ваших условиях. Мы признаем вину, и отступаем.       — С нетерпением будем ждать договор, — Хатаке звучит яростно, он почти что скрипит зубами, когда произносит свои последние слова, прежде чем с грохотом выйти из помещения. АНБУ окружали их со всех сторон, он усилил охрану втрое — и еще вдвое вокруг медпункта. Строй самураев не шелохнулся, их внимание приковали Адати, послушно следующие по пятам Шестого. У выхода из резиденции уже встречает Тсунаде — встревоженна, с покусанными губами. На ладонях отпечатки ногтей, и Хатаке понимает, дело не только в саботаже, Сенджу боится — не объявил ли он им войну?       — Ты просто ушел? — начинает тараторить она, в глазах паника.       — Все живы здоровы, если ты об этом, — Шестой смотрит куда-то в сторону, недовольно, злостно.       — Ты оставил целую делегацию феодалов и Каге одних? Ты в своем уме? — женщина уже почти переходит на крик.       — В моей деревне произошло нападение, которое очевидно было саботировано этой многоуважаемой делегацией — думаю, я имею право выйти оттуда, — Какаши вцепляется в собственный затылок с силой, точно хочет вырвать волосы с корнями, — Я сейчас… я не знаю, мне нужно… закурить мне нужно, срочно. Позади появляется АНБУ в маске енота и моментально протягивает Рокудайме пачку сигарет. Хатаке чуть потряхивает от злости, он заживает никотиновый сверток и без колебаний пихает тот в рот, а на маску — плевать.       — Как Сакура? — он испускает дым из ноздрей, и смотрит чуть вперед, в сторону арены.       — Более чем отлично, — Сенджу смахивает табачный дым и отходит на пару шагов назад, — Все были отправлены на допрос к Ибики. Это серьезное дело, международное. Но пострадавших, помимо участников — нет. Все АНБУ и рядовые шиноби успели оказаться в другом месте еще до саботажа, к счастью. Устройства нашли?       — Да, уничтожены на месте.       — Зачем? Не похоже на тебя — разве ты не станешь отдавать ученым на исследование?       — Для чего? Это обычные газовые бомбы, известный механизм, а состав их яда мы и так уже изучаем месяцами, — Какаши делает очередную, на этот раз чуть долгую затяжку, чувствует, как дым окутывает не только легкие, но и все остальные органы. Сенджу хмурит брови, а янтарные глаза прищурены — зрачки замерзают на бледном лице со шрамом, а взгляд становится твердым, холодным. Точно пронзит Какаши насквозь.

***

Медпункт был непривычно тих. Бледные стены, привычный запах антисептика и мягкий свет люминесцентных ламп не могли скрыть едва уловимую тревогу, заполнявшую воздух. Сакура сидела на койке, разминая залеченные пальцы. Она уже прошла осмотр. Много раз. Медики настаивали — «нужно убедиться», «протокол», «вы же все-таки получили дозу газа». Но в ней не было ни капли сомнения.       — Я в порядке. Повторяю, я могу осмотреть себя сама. Я такой же ирьенин. Медсестра неуверенно кивнула. Ей казалось неудобным спорить с куноичи, чье имя давно звучит в одном ряду с легендами. Да и светящаяся метка Бьякуго на лбу, хоть и почти потускневшая, говорила за нее. В крохотном зеркальце зеленые глаза цепляются за четкие три метки на лбу — ровные и пропорциональные, а значит, как предполагает Харуно, техника доведена до совершенства. Но Сакуру волновало совсем другое. Она не могла выкинуть из головы его взгляд. Перед тем, как ее увели — всего на долю секунды — она увидела его глаза. Горящий алым, бесконечно красным, шаринган. Но не от сосредоточенности. От ярости. Такого Какаши она еще не знала. Он всегда был сдержан. Саркастичен. Иногда ленив. Иногда слишком тих. Бывал и в гневе. Но этот взгляд… был чужой. И пугающе сильный, напряженный. С силой сжав пальцы на руках она думала, что виной тому политика, Харуно была уверена — если они толкнут его на край, он пойдет. уже не отступит, даже если это будет война. А она будет? Дверь размахнулась резко. Не постучал — ворвался.       — А…э… Хокаге-сама! Медсестры отпрянули и тут же поклонились, но Хатаке не обратил ни малейшего внимания. Он шел быстро, сдерживая в себе холодную бурю. Глаза уже не горели, но в них еще оставалось напряжение — как после грозы, когда молнии ушли, но небо еще не успокоилось. Сакура чувствовала это, казалось, всем телом. На побледневших губах застывает имя, когда Какаши резко останавливается перед ней, практически вплотную. Мужские руки с наигранной злобой хватают ее лицо осторожным, хрупким касанием. Большие, грубые от бесконечных войн, от тренировок. Он склонился ближе, вглядывался в каждую царапину, каждый отблеск в ее зеленых глазах. Хатаке вертит ее голову в разные стороны, выискивая видимые повреждения и раны. Куноичи мягко улыбается — как будто он может что-то сделать.       — Ты цела? — хрипло говорит он.       — Переутомление, ничего более, — девушка мягко убирает его руки со своего лица, но напоследок остается теплое касание его пальца.       — Ты уверена?       — Я… — Харуно хотела было улыбнуться, отшутиться — не сумела. Он смотрел на нее так, будто от ее дыхания зависело все. Какаши выдохнул, склонившись ближе — его лоб почти коснулся ее.       — Ты была в эпицентре газа, я видел тебя, видел, и не мог ничего сделать. Какой прок быть Хокаге, если я не могу защитить тебя? Этого не должно было случиться.       — Но случилось, — тихо, — И я… справилась, ведь так? Какаши прикрыл глаза, всего на секунду — он стоял так, касаясь ее лба своим. Всего секунда — не Рокудайме, не сеней, не воин. Просто человек.       — Если бы с тобой что-то случилось… — его голос дрогнул. Он не договорил. Сакура осторожно взяла его за руку.       — Все хорошо, — успокаивающе звучит она, — И-и… я ведь получу свой жилет? Он кивнул, чуть слышно вздохнув. Медики неловко переглянулись. Кто-то попытался выйти, но Какаши сделал один короткий жест — оставить. И тогда Сакура решила первой нарушить молчание.       — Что там с Даймё Хатаке поднял голову, и в глазах его на мгновение вновь промелькнуло пламя.       — Они предложили перемирие.       — Настоящее?       — Они боятся. Теперь — да. Она кивнула. И мягко улыбнулась ему в ответ.       — Тогда все не зря. Какаши ничего не сказал. Только крепче сжал ее руку.

***

Закатные глаза бегают от одного пациента к другому — казалось, будто все это злая шутка. Сенджу горбатится над бессознательным телом вот уже которую минуту и все пытается найти решение. Благо, Сакура показала свою новоиспеченную технику, чтобы восстановить приток чакры — вот только кажется, что она не столь эффективна. Не в этот раз. Чуть золотистые волосы прилипают ко лбу — женщина напрягала голову над тем, что не собиралась озвучивать Хатаке.       — Я чуть с ума не сошел от ожидания, — скользкий голос врывается в палату с первым ветром на улице, — Рассказывай, насколько же феерично прошел экзамен? Тсунаде отходит чуть в сторону, открывает вид на «больных».       — И кто же их так?       — Очевидно, что Даймё, но что-то не так. Орочимару подошел ближе, и в ядовито желтых глазах пробежал блеск. Показатели были в норме, вот только восстановление занимало чересчур много времени — а как он наслышан, противодействие биооружию было совершенным.       — Не переживаешь, что Хокаге-кун увидит меня здесь?       — Сейчас у него другие заботы, да и я уверена, что он, почему-то, в госпиталь не полезет.       — Ну почему же, Рокудайме ведь такой дотошный, — шипит саннин. Не сегодня.       — Что думаешь? — Пятая скрещивает руки на груди, будто бы ждет новый вердикт, но уже от змея.       — Предлагаю взять кровь на анализ — самое элементарное. Никто ведь не додумался, да? Случай типичный, если можно так его назвать, но на лицо все признаки отравления ядом. Ты уверена, что они не подмешали чего нового в свою разработку? Где остатки и образцы с бомб? — Орочимару размахивает руками и осматривается, будто бы в поисках тех самых остатков.       — Какаши все уничтожил.       — Надо же.

***

Сегодняшний день встречал непривычной прохладой — быть может виной тому настроение Шестого, которое каким-то чудом поднимало над Конохой страшные тучи. Сакура не могла знать точно. Думать сейчас хотелось мало о чем, особенно об экзамене, который, вероятнее всего, сорвался. По крайней мере феодалы уже предложили пойти на мир и отступить — а это уже что-то.       — Сейчас опять скажешь, что проще было просто подписать грамоту и вручить жилет? — куноичи слегка насмешливо склоняет голову вбок. Какаши устало потер виски.       — Залечить? — она подходит ближе, но сталкивается с отрицательным кивком, будто б говорящим «не сейчас, прошу, отстань», — Ну… буду ждать «пересдачу» получается.       — О чем ты? — вдруг просыпается он и смотрит в ответ серьезно, почти раздражено.       — Экзамен ведь сорван, и… у тебя сейчас будет полно хлопот, возиться со всем этим тебе явно не на пользу. Я буду ждать пересдачу.       — Ты уже сдала экзамен, а остальное касается лишь тех, кто не успел выступить.       — То есть…       — Поздравляю, Вишенка. Внутри Харуно фейерверк, и что-то с хлопком врывается в грудь — она кажется и сама не ожидала такой реакции от себя. Девушка вешается на шею Шестому с почти треском, то кажется, звучали его колени и спина. Сакура позволяет себе повиснуть на нем на ближайшие секунд пять, а затем застенчиво спускается на землю. Хатаке остался все в том же ступоре — будто бы его голова далеко далеко отсюда. Мужчина зачем-то вглядывается в небо, она понимает — задумался. С легким дуновением ветра, таким желанным все эти дни, по воздуху расплываются розовые, чуть грязные пряди. Легкий порыв заставляет шелестеть зеленые листья и открывает Харуно внезапный вид на оголенные колени Шестого.       — У тебя… ничего нет под мантией? — глаза цвета мятных листьев вцепились в подол белоснежной мантии.       — Я в шортах, — оправдывается Хатаке, — В ином случае я бы умер от жары, пока встречал делегацию лордов. Они оба тихо засмеялись. Смех — короткий, но такой настоящий. Снаружи медпункта снова нарастал шум: кого-то вызывали, кого-то эвакуировали, где-то шел спор, а где-то — рождались политические заявления. Мир продолжал требовать внимания. Жестко и безостановочно. Сакура отстранилась первая.       — Тебе надо идти, я понимаю. Какаши кивнул, медленно отпуская ее руку. И на мгновение его пальцы задержались — так, как будто на устах застыли слова. Что-то, что не может сказать на публике.       — Ты — мой самый светлый выбор. Не забывай этого. Сакура моргнула, пораженная до глубины сердца. Она знала, что все слова Какаши — искренние. Но промолчала. Лишь кивнула. Тихо, сдержанно. Как и подобает шиноби, джонину. Они оба направились к выходу из медпункта. Медики поспешно отступили в стороны. Перед дверью, на пороге, он задержался и ленно бросил:       — Дождись меня после полуночи. Харуно расплывается в толпе розовым пятном — растворяется и исчезает. А он остается — всего на пару секунд, в благовонной тишине. Тучи на небе только сгущались, и он снова накинул поверх себя маску Шестого. Мирный договор… не решит ничего. Отсрочит.