Ближе к Солнцу

Если бы мне сказали, что завтра наступит конец света, то еще сегодня я посадил бы дерево. Мартин Лютер Кинг.

      ***       В доме тепло.       Это первое, что замечает Лекса, когда входит внутрь, выскользнув из ботинок на коврике у двери и оглядывая круглое фойе, стены которого наполовину обшиты панелями из темного дерева, а наполовину выложены плоским камнем. Кажется также уместным, что единственное теплое место в середине зимы — это дом Кларк, с его высокими потолками из стекла и деревянных балок, с мягко освещенной люстрой, отбрасывающей бледные тени на темное дерево стен. Есть лестница, ведущая наверх, и два дверных проема: один ведет в кухню, а другой в комнату, где выключен свет.       — Кларк, я же говорю тебе… — Рейес начинает с улыбки, снимая куртку и вешая её на вешалку у двери, — это чертов горнолыжный курорт.       Кларк закатывает глаза, но Лекса видит, что она довольна.       — Ты говоришь так, будто никогда не была в моем доме.       И только когда Лекса замечает, как Октавия и Анья сняли свои куртки, беспорядочно бросив их на вешалку вместе с шарфами и перчатками, она понимает, что единственная из них, кто действительно не видела этот дом раньше. Дом Кларк. Лекса не снимает куртку, глубоко засунув руки в карманы.       — Полагаю, вы все проголодались? — спрашивает Кларк, оглядывая всех, и её голубые глаза на мгновение останавливаются на Лексе, прежде чем снова отвернуться. — Пицца из морозилки. Я могу разогреть?       — Лично я считаю, что это было бы здорово. — Отвечает Октавия, все еще умудряясь говорить неуверенно.       Анья усмехается, а затем кивает в сторону Кларк.       — Да, отличная идея.       — Может миру прийти конец, — говорит Рейвен напряженным голосом, снимая свои ботинки. — А в морозилке Гриффин всё равно будет несколько упаковок пиццы. — Она замирает и с детской улыбкой добавляет: — можно нам еще горячего какао?       Кларк улыбается, проводя рукой по волосам.       — Конечно, Рейвен. Телевизор находится в соседней комнате, так что, если вы хотите подождать там, пока я разогрею пиццу и приготовлю какао…       Лекса прочищает горло, обрывая Кларк и моргая от ощущения, что все движется и вращается вокруг неё. Она паникует, сама не зная почему, но её куртка вдруг становится тесной, и ей просто нужно уйти от всего этого, хотя бы на сегодня.       — Вообще—то, я чувствую себя очень… плохо, — говорит она, глядя на Кларк: точнее, на её ноги, закутанные в теплые носки. — Так что, если можно… я бы хотела прилечь, если можно?       Она чувствует себя немного не в своей тарелке, просясь лечь в чужом доме, в котором она уверена, что ей не рады. Но еще больше она чувствует себя не в своей тарелке, стоя в вестибюле с единственным человеком, которого она знала так же хорошо, как и свой собственный голос, с единственным человеком, который больше не хочет её знать.       Кларк молчит, наблюдая за Лексой голубыми и пустыми, как стекло, глазами, и Лекса не может понять, что Кларк пытается ей сказать. Возможно, когда-то она и понимала, но теперь это время ушло, и тишина просто стоит между ними, заполняя пустое пространство. И тогда Кларк вздыхает — она просто вздыхает, но Лекса чувствует это, как удар в живот.       — Да. Да, конечно. А почему бы и нет? — легко говорит она, указывая на деревянную лестницу позади себя. Её голос звучит далеко-далеко. — В конце коридора есть свободная комната, так что можешь отдохнуть там. Одеяла в шкафу, если они понадобятся.       — Спасибо. — Лекса говорит тихо и замолкает потому, что не знает, что еще она может (или должна) сказать.       — Ты уверена, что не хочешь чего-нибудь поесть, Лекса? — Медленно спрашивает Анья, глядя на неё с вопросом в глазах — вопросом, совсем не похожим на тот, который она только что задала.       Лекса качает головой, стараясь не встречаться с ней взглядом.       — Я не голодна, если честно. Увидимся утром.       Анья кивает, и Лекса проходит мимо неё, Октавии и Рейвен, направляясь к лестнице, ведущей наверх. Она проходит мимо Кларк, которая ничего не говорит, только чопорно отступает в сторону и пропускает её — и она снова понимает, что через девять дней наступит конец света, и она снова понимает, что совершила огромную ошибку. Это мысль не к сегодняшней поездке.       Наверху, в комнате темно, и лунный свет косо проникает через открытые жалюзи, которые закрывают окно, омывая комнату бледным серебристым светом. Лекса слишком устала, чтобы обращать внимание на что-либо еще, кроме того, как снять куртку, попытаться стянуть с себя остальную одежду и забраться в пустую кровать, закрыв глаза от звука собственного дыхания и снежной бури, что снаружи.Она не влюблена, думает Лекса. Этого не может быть. Она была честна, когда сказала это Октавии… Достаточно было просто увидеть её, и всё. Просто вспоминания наполняют голову.       И Лекса помнит все.       Она помнит ту любовь и теплоту, которые Кларк когда-то питала к ней. Её мама и Октавия были правы. Даже когда Лексе было шестнадцать лет, Кларк любила её, она абсолютно точно любила её, целуя внутреннюю сторону бедер, как будто она была самым прекрасным существом в мире.       — Что ты делаешь? — Однажды ночью, много лет назад, Лекса смеялась, лежа на гостиничной кровати, а Кларк целовала её грудь, мелкими поцелуями, которые казались охватывали всё тело. И Лекса запустила пальцы в волосы Кларк, пытаясь притормозить. — Это щекотно, Кларк.       Кларк рассмеялась, и её теплое дыхание коснулось живота Лексы. Та любила её рассмешить.       — Тебе лучше заткнуться, — прошептала та, целуя Лексу в бедро так, чтобы на следующий день там был синяк. — Я пытаюсь быть романтичной, даже здесь, внизу.       Лекса открывает глаза и хватает ртом воздух, отталкивая воспоминание, и утыкается лицом в подушку, крепко обхватив ее руками, словно не может без нее жить. Она велит себе не плакать и это не работает. Всё равно плачет. Ей снятся голубые глаза и Солнце, от которого все горит.       ***       Когда Лекса просыпается, она уже потеряна и расстроена. Это только на мгновение, но момент угнетает. Она в полном замешательстве, думая, что, может быть, все еще спит, что, может быть, ей все приснилось. Но затем комната расплывается в фокусе, бледный утренний свет косо проникает в окно и ударяет в глаза, и она вспоминает, где находится. Она также помнит, что наступил конец света, что все скоро исчезнет, и что прошло уже много лет с тех пор, как Кларк была рада ей.       Потирая глаза, Лекса не отрывает взгляда от белой штукатурки потолка, наблюдая за водянистыми линиями света, которые тянутся по нему. Откуда-то снизу доносится шум, но Лекса не шевелится, пытаясь придумать, что делать и как себя вести.       Утром комната выглядит по-другому. Почему-то теплее. Стены обшиты деревянными панелями, напротив кровати окно, занавески широко раздвинуты, чтобы впустить свет. Снаружи мир белеет от снега. Там растут покрытые инеем сосны, а вдалеке Лекса различает намеки на пруд, бледно-голубой и замерзший от холода. Медленно садясь, она позволяет одеялу упасть с груди, проводит рукой по лицу и зевает. Она пытается вспомнить могла ли она вчера его (одеяло) достать и куда его нужно положить, как эту мысль обрывает голос.       — Доброе утро, — голос теплый и такой родной, что сердце вдруг останавливается, и Лекса, обернувшись, видит Анью, которая стоит в дверях, скрестив руки на груди. Её волосы взъерошены сном, и она смотрит на Лексу, ухмыляясь. — Ты выглядишь ужасно, красотка.       Лекса смеется: — Спасибо.       Анья на мгновение замолкает, улыбка исчезает.       — Значит, ты хорошо спала?       — Как ребенок, — сонно отвечает Лекса, сбрасывает одеяло и садится на край кровати, чувствуя холод в одной футболке и с босыми ногами.       Анья кивает, но ничего не говорит. Она просто стоит в дверях напротив Лексы, и в её глазах читается вопрос. Он горит там, слишком тускло, чтобы Лекса могла его прочесть. Это не кажется странным или… тишина, это просто… Ну, Лекса думает, что Анья хочет что-то сказать. Она просто не уверена, что хочет это слышать.       — Ты рано встала, что-то беспокоит? — наконец-то, говорит Анья, и это не совсем вопрос, за исключением того, что это так.       Лекса улыбается.       — Я в порядке, Анья.       Анья делает гримасу, облизывая губы, как будто она не может точно сказать, что хочет наорать или сразу ударить. Она одета во все черное, низ её спортивных штанов заправлен в теплые носки (домашние махровые ботинки), и она выглядит уютно.       — Нет, это не так. И я имею в виду встречу с Кларк и аварию.       Лекса делает вид, что на секунду задумывается об этом, но на самом деле она вообще об этом не думает.       — Почему бы мне не быть в порядке после нашей встречи с Кларк?       Внизу раздается шум, звон тарелок и столового серебра, и Анья секунду наблюдает за Лексой, прежде чем войти в комнату и закрыть за собой дверь. Её голос медленный, как мед, когда она говорит очень осторожно.       — У нас осталось всего восемь дней.       Лекса кивает.       — Да, я помню.       — Да? — Повторяет Анья, а потом: — слушай, Лекс. Я знаю, что, на самом деле, никогда не даю тебе советов и все такое, так что я не ожидаю, что ты будешь слушать или…       — Анья! — Лекса обрывает её, проводя рукой по волосам. — Пожалуйста не продолжай…       — В порядке? — Анья медленно вздыхает, поднимая руки в защитном жесте. — Никто из нас не в порядке, и ты должна подумать об этом.       — Вообще-то, я не думаю, что должна остаться здесь. — Лекса отвечает с легким смешком, вставая и поднимая свою спортивную сумку с пола. Она с глухим стуком швыряет её на неубранную постель и расстегивает молнию, стоя спиной к подруге. — По-моему, это ужасная идея приехать сюда и Кларк, очевидно, ненавидит меня.       Анья молчит, пока Лекса роется в вещах, хватая белую рубашку с длинным рукавом и натягивая её через голову, прежде чем запрыгнуть в серые брюки. Она примет душ позднее — в гостинице, думает она, откидываясь на край кровати. Анья до сих пор ничего не сказала и это настораживает.       — Значит, все уже встали? — спрашивает Лекса.       — Они внизу готовят завтрак, кроме Рейвен, она все еще спит, — произносит Анья, медленно подходя к кровати. Лекса думает, что она похожа на человека, который боится спугнуть дикого зверя.       Свет, проникающий через окно, освещает одну сторону лица Аньи, и Лекса впервые замечает, насколько та повзрослела. Погрустнела и, возможно, изменилась. Но она все еще рядом, она всё ещё пытается, и это больше, чем Лекса смогла дать кому-либо.       — Мне очень жаль, — Лекса внезапно выдыхает, когда Анья садится рядом с ней на кровать. Матрас скрипит, мягко проваливаясь под её весом.       — Почему ты извиняешься? — Спрашивает Анья, обнимая Лексу за плечи.       Ощущение теплое и знакомое, возвращающее Лексу в тот день, который, кажется, был целую жизнь назад — в тот день, когда она ушла от своих подруг из своей группы, когда она стояла под горящей тяжестью камер и испытывала только жалость к себе и грусть. Лекса помнит, как пыталась сдержать слезы, но там были камеры и люди повсюду.       — Потому что это сделала я, — наконец, произносит Лекса, её голос полон чувств. Слова, кажется, проскальзывают между ними, как вода, заливая пустое пространство. — Я имею в виду, посмотри на нас, Анья. Только посмотри. Мы были лучшими подругами, все пятеро, а теперь… Господи, я даже не знаю, кто мы теперь.       — Мы всё ещё лучшие подруги. Все очень просто.       Лекса качает головой, улыбаясь, но ничему не радуясь.       — Нет, это не так. Ты же знаешь, что это не так.       — Почему этого не может быть? — спрашивает Анья, почти расстроенно, когда поднимает ноги на кровать. Она сидит, скрестив ноги, темные глаза тяжело смотрят на Лексу. — Послушай, красотка. Все, что я знаю, это то, что миру приходит конец…       — Да, мне уже говорили, — бормочет Лекса, глядя себе под ноги.       Её брюки бледно-серые и выделяются на фоне более глубокого серого ковра. Свет против тьмы. Свет поглотил её. Лекса гадает, что это значит.       — Послушай, — Анья стонет, проводя рукой по лицу. — Просто… все, что я знаю, это то, что миру приходит конец. И мы пятеро не были в одном месте уже сколько лет, но теперь наступил конец света, и мы здесь. Вместе. Это значит, что мы лучшие подруги. Мы семья, которая ссорится, ругается, подначивает друг друга, но остается вместе, чтобы не случилось.       И тогда Лекса действительно понимает, потому что это действительно так просто.       — Спасибо, — говорит она, оглядываясь на подругу.       Анья хихикает, и линии её тела расплываются в утреннем свете, который просачивается в окно, мягко и медленно. Её глаза похожи на жидкое золото.       — Иди сюда, — Анья притягивает Лексу к себе, её мягкие губы касаются виска, а слова звучат приглушенно, но Лекса их слышит. — Это должно было случится: ни я ни Рей не хотели продолжать и рано или поздно всё бы развалилось. Перестань винить себя, ладно?       Слова звучат тихо, но они звучат чертовски громко для её сердца. Лекса кивает, её горло сковывает, но она все равно произносит: я постараюсь.       — Хорошо… отлично, — говорит Анья и снова целует в висок, короткое и целомудренное прикосновение, а затем встает и идет к двери, снова открывая её, прежде чем повернуться и посмотреть на Лексу. — Давай, красотка. Ты голодна?       ***       Кухня пуста. Это первое, что замечает Лекса, когда следует за Аньей внутрь, их ноги в носках ступают по темному дереву половиц, и она старается не думать об этом слишком много, но кухня пуста. Тем не менее, она остается в дверном проеме, пока Анья идет дальше, тело освещено бледным солнечным светом, проникающим через раздвижную дверь. Стекло покрыто инеем, но Лекса все еще может различить заснеженный балкон, белизну заднего двора и небо, похожее на молоко — бледное небо, которое заливает собой все вокруг. Или это снег?       Кухня, напротив, вся в теплых тонах. Стены выложены плоской мозаикой из камней, а в центре комнаты на островке стоит стеклянная ваза с лимонами и лаймами — цветное пятно на фоне пустоты.       Это не похоже на кухню, которой владела бы Кларк. Когда они жили в квартире, Кларк заставила Лексу покрасить всю стену в красный цвет. Жизнь потеряла яркость — это печальная мысль, но Лекса думает именно так. И она думает о тех ночах, которые они провели, прижавшись друг к другу, она думает о тех ночах, когда всё, что ей нужно было — это дышать рядом с ней.       В кухне Кларк потолок украшен деревянными балками. С них свисают пять ламп, и все они выключены. Лекса думает об этом, о непреднамеренной иронии всего происходящего.       — Все это бред? — спрашивает она через мгновение, двигаясь дальше на кухню. — Что миру приходит конец?       Анья пожимает плечами и слегка смеется.       — Да, наверное, так оно и есть, — отвечает она своим дежурным тоном, обходя кухонный островок и направляясь к стойке в дальнем конце комнаты. Открыв буфет, она тянется за кружкой, оглядываясь через плечо на Лексу. — Кофе?       — Чай, спасибо.       Анья суетится на кухне, чтобы наполнить чайник, и Лекса медленно идет к раздвижной двери, она продолжает идти, пока её лоб не прижимается к холодному стеклу, дыхание рисует белые узоры при каждом выдохе. Она стирает иней, и ей все еще приходится щуриться от Солнца, хотя свет слабый и бледный, разбавленный снежными хлопьями.       Странно, что нечто столь далекое так сильно может повлиять на тебя, сжечь до тла. В это не верится. Наблюдая за Солнцем мгновение, за его тусклой сферой, Лекса снова думает, что все это бред. Её руки поднимаются, чтобы коснуться стекла, и Солнце кажется таким маленьким с того места, где она находится, но оно там. Вот и все.       Конец света.       И она ничего не может с этим поделать. Так что, да, как она и говорила раньше — это бред. Вздохнув, она начинает блуждать глазами по замерзшему заднему двору. На балконе есть внутренний дворик, скрытый под слоем снега, а под балконом есть двор, который тянется в лес, высокие сосны покрыты инеем.       Лекса замечает какое—то движение внезапное, возникшее из ниоткуда, и её дыхание прерывается, когда она замечает внизу две фигуры, кружащие друг вокруг друга в снегу, их головы откинуты назад от смеха, который Лекса не слышит. Октавия одета в белое, почти сливающееся с зимой, когда она движется её темные волосы выбиваются из-под шапки.       Но куртка Кларк — ярко-красная, и Лекса не может отвести взгляд.       Не из-за красного, а из-за Кларк. Она — пламя на фоне унылой снежной пыли, бешено вращающееся и похожее на птицу в огне. Вот и все, думает Лекса, это был конец света. И она ничего не может сделать.       — Проклятие, — дышит, прижимая холодные пальцы к стеклу.       Она здесь, а Кларк там. Лекса продолжает смотреть, она просто смотрит на мгновение, и затем момент разрывается пополам, он просто ломается полностью, потому что Кларк больше не вращается — она смотрит прямо на неё — туда, где Лекса стоит за стеклянной дверью, голубые глаза затуманены расстоянием.       Лекса застывает на месте, но её сердце продолжает биться. Кларк её видит? Может ли она видеть сквозь весь этот снег? Медленно дыша, Лекса отпускает одну из своих рук от стекла, и тогда кажется, что она машет, но не совсем, а Кларк все еще смотрит, красная куртка сияет, как маяк.       Что бы ты сделала по-другому? Что бы исправила?       — Проклятие, — повторяет Лекса, потому что скучает по ней.       Она вдруг осознала расстояние между ними, и это было тяжело, тяжело, потому что наступил конец света и потому что он уже наступил два года назад и каждый день с тех пор, снова, снова и снова.       Лекса стала мастером повторения.       Кларк смотрит на неё еще мгновение, а потом отворачивается, все еще сверкая на фоне приглушенного снега. Октавия лепит снежного ангела, а Лекса смотрит, как Кларк ложится рядом с ней, повернув голову так, чтобы видеть её лицо.       — Пей, красотка, — пугает своим голосом Анья, внезапно встав рядом с Лексой.       Она протягивает ей дымящуюся чашку чая, и Лекса берет её, оглядываясь и замечая, как темные глаза Аньи остановились на двух людях в отдалении, на фигурах, создающих узоры на снегу. Какое-то время они обе молчат, наблюдая за происходящим, и Лекса слышит звук льющегося душа.       — Она мне нравится, — небрежно говорит Анья, нарушая молчание.       Лекса хмурится, делает маленький глоток чая и слегка съеживается от сладкого вкуса: — кто?       Анья закатывает глаза.       — Октавия, заноза ты из старого полена.       Лекса смеется.       — Она мне тоже нравится.       На мгновение кажется, что Анья собирается сказать что-то еще, но затем она вздыхает, звук приглушается краем кружки.       — Мне нужно принять душ. Скоро увидимся.       Лекса улыбается, наблюдая, как Анья выходит из кухни, её шаги отдаются эхом, когда она поднимается по лестнице. Лекса на секунду замирает, а потом поворачивается к стеклянной двери, и у неё сводит живот, когда видит пустой задний двор. Это просто полоса деревьев и снега, бледное Солнце, сияющее как напоминание. Лекса вздыхает, её лоб с глухим стуком падает на холодное стекло, пальцы хватаются за то место, где раньше была Кларк.       ***       — У нас осталось восемь дней, Билл. Как реагирует мир?       Женщина на телеэкране хорошенькая для своего возраста и полностью искусственная: неоново-розовый рот растягивается в улыбке. Он фальшивый. У нее синие веки, и когда камера приближается, Лекса замечает пятно помады на её зубах, яркое на фоне белизны. Она представила себе, как дрожали бы её собственные руки, готовясь небрежно заговорить о Конце света. Лекса задается вопросом, кто она такая, любит ли она кого-нибудь или просто ищет способ отвлечь себя от упрямых мыслей в голове. Изображение приближается к профилю пожилого мужчины, худощавого, с пышной седой шевелюрой.       — Ну, Шэрон, — через мгновение Билл смеется, приложив палец к уху. — Я думаю, можно с уверенностью сказать, что в мире царит абсолютная паника. Уровень преступности резко возрос с тех пор, как была объявлена эта новость, и увеличилось число самоубийств.       — Боже, — Рейес стонет рядом с Лексой, опершись локтем на подлокотник дивана. — Слабаки.       — Согласна, — произносит Октавия, её голос доносится с другого конца комнаты. Она сидит на большом диване рядом с Кларк, бледное лицо которой освещено светом телевизора. Анья сидит на полу перед ними, положив голову на колено Октавии.       — Неужели это так? — Шэрон спрашивает Билла на экране, притворяясь шокированной.       — Конечно, Шэрон. Тысячи семей по всему миру заняты строительством подземных убежищ, которые, как они надеются, помогут им противостоять жаре. Мы поговорим с одной из этих семей после перерыва, — произносит Билл, а потом шоу уходит на рекламный ролик.       — Я не буду смотреть на это! — Рейвен фыркает, направляя пульт на телевизор и нажимая кнопку выключения. Экран гаснет, погружая комнату в бледный полумрак.       Послеполуденный солнечный свет проникает сквозь занавески, зажигая пыль в золотые блики.       — Я никогда не понимала таких людей, — Анья говорит в тишине, наклонив голову так, что она как бы смотрит на Октавию. — Например, люди, которые строят убежища и всё такое, выживальщики. Когда придет конец, просто прими сметь с достоинством…       — Не знаю, — говорит Октавия. — Я думаю, что хорошо иметь надежду.       — Да, но не тогда, когда это бесполезно, — произносит Рейвен, сдвигаясь, чтобы положить ноги на диван. — Не думай, что кто-то останется после этого живым.       — Значит, ты построишь убежище? — Спрашивает Анья Октавию, нахмурив брови.       Октавия пожимает плечами.       — Не понимаю, почему бы и нет. Только если вы пойдете со мной. Нет смысла выживать в одиночку.       — Ай-ай, как мило, О, — Кларк улыбается, её профиль окаймлен серебристым светом.       Кларк была довольно тихой весь день и Лекса мгновение смотрит на её лицо, зеленые глаза скользят вниз, к изгибу губ Кларк, вверх и вниз, вверх и вниз, а затем снова в сторону.       — В конце концов, мы умрем от голода, — Рейес спорит.       — И радиация тоже, — добавляет Анья. — Мы бы отрастили лишние ноги и хвосты, я слышала, такое бывает.       Октавия пытается выглядеть оскорбленной, но это почти улыбка.       — Это не ядерная бомба, Анья. Здесь не будет радиации.       — Да ты это знаешь, потому что пережила так много Солнечных вспышек в своей жизни, — Анья усмехается. Октавия закатывает глаза, и на мгновение воцаряется тишина, пока Анья не поднимает голову с колена Октавии и не смотрит на Лексу, вопросительно подняв брови. — А как насчет тебя, красотка? Подземное укрытие или Солнечная вспышка?       Лекса слишком хорошо знает, что Кларк смотрит на неё — глаза Кларк, светло—голубые, но все еще такие тяжелые — и поэтому она пытается обдумать вопрос, потому что хочет попытаться дать честный ответ.       Через восемь дней Солнце поглотит их целиком. Маленькое пятнышко света, растущее в нечто большее, нечто смертельно опасное. Прах к праху, прах к праху. Никого из них больше никогда здесь не будет.       — Окти, — наконец, произносит Лекса, стараясь не смотреть ни на кого конкретно. — Я думаю, что надежда это хорошо.       Анья стонет, качая головой.       — И ты тоже? Предательница.       Лекса улыбается, слегка пожимая плечами, но все еще ощущает на себе тяжесть взгляда, который становится все тяжелее и обжигает кожу. Глаза Кларк — она знает их так же хорошо, как когда-то знала саму себя. Но все же… Несмотря на то, что она готова, её дыхание прерывается, когда она встречает взгляд Кларк с другого конца комнаты, видит, как бледные тени движутся по мягким линиям её лица. Она похожа на зиму: вся бледно-голубая и белая, и Лекса скучает по ней. Невыносимо.       Лекса скучает по ней так сильно, что это причиняет боль.       Кларк первой отворачивается, вместо этого её взгляд скользит по лицу Октавии. Лекса продолжает смотреть на неё, вспоминая последний раз, когда они разговаривали по телефону, Когда Лекса была так пьяна, что видела звезды.       — Ты была сукой, Кларк. Но ты была моей сукой.       Лекса произнесла эти слова по телефону, пытаясь извиниться, но её шанс рухнул, как только она позволила этим словам слететь с губ. Она сказала это не потому, что имела это в виду, что Кларк была сукой, а потому, что правда — я люблю тебя, прости, вернись, пожалуйста, я люблю тебя — все эти слова в то время казались ей проигрышными, и она была слишком зла для этого.       Кларк молчала, позволяя тишине растянуться между ними.       — Лекса… — она, наконец, выдохнула, и Лекса крепко зажмурилась от звука ломающегося голоса Кларк.       Это было почти как волна. Мягкий, грохочущий над берегом звук. В этом голосе можно было утонуть.       — Ты пьяна или под кайфом? — продолжила Кларк. — Ты просто дура, что позвонила мне. И я идиотка, что подняла трубку. Я идиотка, что вообще сохранила твой номер телефона… — Кларк прервалась на вздохе, и Лекса представила себе, как она трет глаза, чувствуя себя усталой, измученной. — … положи трубку, Лекса, ладно? Просто иди спать. И не звони мне больше.       Лекса помнит, как качала головой, почти смеясь.       — Да пошла ты, Кларк.       — Да, хорошо. Спокойной ночи, Лекса.       А потом она повесила трубку. Так оно и было — год назад, вот и все.       А теперь Лекса здесь, в доме Кларк, через восемь дней наступит конец света, и она не знает, с чего начать. Если быть честной с самой собой, то она знает, что Кларк её больше не любит. В глубине души она это знает. Но все в порядке. Это более чем справедливо. Лексе просто нужно извинится. Ей нужно как-то улучшить ситуацию, хотя бы немного перед тем как…       — Лекса? Ты в порядке? — Тихо спрашивает Рейвен, нарушая ход мыслей Лексы.       Остальные трое разговаривают, а телевизор снова включен и показывает повторы какого-то старого мультфильма, названия которого Лекса не помнит. Та кивает.       — Да, извини. Я просто задумалась.       — Ну, не надо, — говорит Рейвен, шепча слова через диван. Лекса чувствует её улыбку, хотя и не смотрит на неё. — Я слышу твои проклятые мысли отсюда.       ***       Остаток дня, кажется, быстро проходит мимо. Небо потемнело, превратившись из бледно-белого в темно-синее, снег снаружи казался сплошным пустым пространством. Только в половине первого ночи они решают, что пора заканчивать, и все поднимаются наверх, в свои комнаты. Анья и Октавия поднимают головы первыми, а Рейвен уже спит на диване, поэтому они оставляют её, потому что она убьет их раньше Солнца, если они её разбудят.       Лекса следует за Кларк наверх, наблюдая за тем, как её ноги двигаются под тонким серым хлопком спортивных штанов, как ступни в носках издают негромкие звуки по деревянным ступеням лестницы. Бывали такие ночи и раньше, когда они были помоложе — ночи, когда они поднимались наверх, в одну комнату, улыбаясь. Странно думать, что теперь Кларк так близко. Прямо здесь, и все же она все еще так далеко. И странно думать, что нечто столь далекое все еще может убить тебя, все еще сжигает тебя до тла. Как только они достигают площадки, Кларк поворачивается к Лексе. Она ничего не говорит. Они просто смотрят друг на друга мгновение, и это мгновение тянется так долго и так коротко одновременно; голубые глаза смотрят в зеленые, зеленые глаза смотрят в ответ. Вот к такой Кларк Лекса не привыкла. Она кажется безразличной, она кажется очень далекой.       Лекса застывает на верхней ступеньке лестницы, наблюдая, как Кларк стоит у двери своей спальни, прислонившись к ней спиной и скрестив руки на груди. Никто не произносит ни слова, и Кларк почти чувствует, что дает ей шанс сказать что-то, что угодно, но затем момент заканчивается, и Кларк вздыхает, и этот звук разрывает тишину, как выстрел или что-то похуже.       — Спокойной ночи, Лекса, — говорит она.       Лекса кивает, не зная, что еще она может сделать. Кларк вроде как улыбается, приподнимая губы, но без тепла, а потом поворачивается и толкает дверь. В щели Лекса видит маленькие кусочки огромного окна и кровати, цвета которых размыты луной. Ей нужно что-то сказать, что угодно. Она должна попытаться. Как только Кларк входит в спальню, Лекса открывает рот, закрывает его и снова открывает.       — Кларк, — это звук, застрявший у неё в горле. — Я знаю… я понимаю, что ты не слишком рада меня видеть, Кларк, но я рада тебя видеть. — Лекса вздрагивает, и слова медленно слетают с её губ. Кажется, они отбрасывают тени на стену. — И мне жаль, что мне понадобился конец света, чтобы оказаться здесь рядом с тобой.       Кларк не оборачивается. Она ничего не говорит. Она просто стоит там мгновение, прежде чем войти в свою комнату и закрыть за собой дверь, оставив Лексу одну на верхней ступеньке со своими словами и гребаной бесполезной любовью к Кларк. Через десять минут Лекса снова начинает дышать. Пробираясь в противоположный конец коридора, Лекса улавливает слабый шепот разговора, который доносится из-за двери комнаты, которую делят Анья и Октавия. Она слышит смех, приглушенный звук падения кого-то с кровати, и удивляется этому. Тем не менее, она не останавливается, пока не достигает последней комнаты в коридоре и не входит внутрь, дверь захлопывается за ней с тихим стуком.       Там нет ничего, кроме тишины, и вся комната плавает в бледных тенях, когда Лекса раздевается, оставляя только белье, прежде чем забраться в кровать. Она остается лежать на одеяле, наблюдая, как лунный свет проникает в окно и оставляет яркие линии на её голых бедрах и на выступе лодыжки. На бедре у неё синяк от несчастного случая. Бледно-фиолетовый переходит в черный. Точно так же, как Солнце, это напоминание о том, что миру приходит конец, напоминание о том, что она потеряла контроль.       Откинувшись на подушку, Лекса закрывает глаза и медленно дышит.       Она засыпает, подыскивая слова в молчании Кларк.