Под гранитной плитой

      Кацуки что-то не нравится. И, как бы дело-то не новое, но сейчас это обыкновенное «не нравится», с которым не без затруднений можно было мириться, перетекало в явное «мешает». Это хотелось убрать, вырвать и выкинуть, но сделать ничего не получалось, ведь причина безобразия — Киришима, который вдруг осознал, что открывать стеклянные бутылки можно и без ключа, просто поддевая металлическую крышку когтем. Затем он всё чаще начал внезапно затвердевать, когда они сидели в библиотеке и разбирали материал домашней работы. Трещины укрепления пересекали лицо и частично один глаз, ровно тот, над которым находился крошечный шрам. Кацуки из-за резкости таких моментов научился пить воду маленькими глотками. Большими он несколько раз уже успел подавиться. Киришима невзначай проводил когтями по стенам, когда они гуляли вместе, со словами о том, что ему нравится звук. Этого было недостаточно, чтобы оставить царапины на бетоне, но Кацуки от этого только и делает, что напряженно сглатывает. Эйджиро ведь может оставить борозды на стенах, но осознанно контролирует давление на них.       А ещё у него появилась плохая привычка. Он спускается со столбов Цементоса не по ступенькам или ледяной горке Половинчатого, а скользит по ним, вспарывая когтями, тем самым тормозя падение. Но при приземлении всё равно оставляет трещины на полу. Потом он отряхивается и подходит к Кацуки, иногда прямо кончиками когтей помогает ему достать заглушки из ушей. Вид того, как нечто настолько маленькое и хрупкое может быть зажато между двумя лезвиями, недавно разворошившими бетон до состояния крошки, вызывает у Кацуки странный трепет, а Киришима, как ни в чем не бывало, кладет наушник Бакуго в руки и хлопает его по плечу уже мягкой ладонью. — Бакубро, поможешь с заданием по английскому? — Киришима улыбается своей обычной щенячьей улыбкой. — Я, блять, не разрешал трогать заглушки, Дерьмоволосый! — огрызается Кацуки и идёт к раздевалкам. Бакуго ощущает себя мокрым гораздо раньше, чем встает в кабинку душевой.       В такие моменты он благодарен своему запаху, ибо, будь на его месте кто-нибудь другой, то все поняли, почувствовали бы плохо скрываемый интерес Бакуго к Киришиме. Только вот запах Кацуки страннен для окружающих. Острый перец и восточные специи — сочетание едва ли классическое для омеги. От него не остается сладкого послевкусия на языке, скорее горечь и спазмы в горле. А в смеси с нитроглицерином и его оттенком жжёной карамели, запах становится едва ли выносимым. Сейчас после тренировки к букету добавились и копоть с дымом. Далеко не сахарная вата и розовые лепестки, которые остаются после Круглолицей или Момо. Такое нужно смывать специальными гелями и выводить с одежды реагентами.       На фоне своего терпкого, насыщенного аромата Кацуки приятно замечать свежую кисло-сладкую нотку барбариса. Киришима слишком сладок для альфы, но у Бакуго от этого легкого аромата сводит скулы. В этом запахе весь он: сладкий, ненавязчивый, но окружающий собой и въедающийся сразу в подкожную клетчатку, чтобы никуда нельзя было деться от сладких ноток барбариса. Ему каждый раз сложно смывать его с кожи, но гели, которыми пользуется Кацуки — ядреная химия, которая сводит на ноль нитроглицериновый пот. От запахов он и следа не оставляет. Вот и сейчас, вдыхая резкий запах мыла вместе с паром, он перестает чувствовать и себя, и запах своего возбуждения, и то немногое, что оставалось от случайного прикосновения Киришимы.       Уже выходя, он видит, как из-под одной из кабинок вытекает рыжая, напоминающая ржавую вода. Определить, где находится Киришима, не так сложно, а, значит, возвращаться в раздевалку не так опасно для взбушевавшегося либидо. Как минимум есть пара минут, чтобы одеться. Кацуки ерошит волосы полотенцем, натягивает штаны и обращает внимание на брошенные рядом с его вещами красные шестерни. Когда они не надеты на руки Эйджиро, то кажутся разительно больше. Бакуго осматривается по сторонам и воровато косится на декоративные атрибуты. Пальцы пробегают по зубцам, приподнимая. «Вещица тяжелее, чем кажется», — делает для себя вывод Кацуки, продевая руку через кольцо и стараясь закрепить его на плече. Шестерня болтается безбожно, кажется, что не хватает доброй трети диаметра, чтобы посадить её на крепления. Поэтому он стягивает её с руки и убирает на место, с которого взял, стараясь не думать о том, насколько существенна их разница в размерах.       Бакуго помнит, что они не просто элемент декора, а должны облегчать нагрузку на плечи, поэтому имеют такую странную посадку. Киришима при этом таскает их так, будто сделаны они из поролона или тонкого титана, например, как корпус бомб Кацуки. — Из чего твои шестерни сделаны? Конструкция слишком тяжелая. Не легче эластичными бинтами пользоваться? — Кацуки застегивает рубашку, когда из душевых выходит Киришима. На плечах лежит некогда белое полотенце, насмерть изгаженное красноватыми подтёками. Второе парень пытается обмотать вокруг бёдер. — На самом деле, даже не знаю, — он стирает с лица капельки воды и задумчиво смотрит на свой костюм. — Бинты очень помогают, когда нагружены мышцы, но, — Бакуго сглатывает. Чёрт, зачем он вообще начал этот разговор. — В моём случае они быстро рвутся.       Закованное в броню плечо двигается с характерным треском, шарнир ровно в том месте, где обычно закрыт шестернёй, всегда трется о костюм. Теперь положение дел становится чуть понятнее, но это дойдёт до Кацуки немного позже, возможно, в тот момент, когда он перестанет так откровенно пялиться на отвердевшее тело своего парня. — Что-то не так, Бакубро? — невинно хлопает глазками Киришима. На то, чтобы собрать слова в предложения, уходят мучительные секунды, которые можно было бы потратить на то, чтобы проследить, как капля воды срывается с бицепса и разбивается о кафельный пол. — Английский делаем не в общежитии, — выпаливает он на одном дыхании. — Прибереги укрепление.       Он подхватывает сумку и уходит из раздевалки, оставляя Киришиму один на один с усиливающимся запахом барбариса. Кажется, не ему одному эта идея кажется заманчивой.

***

      У них было место на подобный случай. Небольшой отель, случайно найденный во время геройской практики. Прибегают они к нему, конечно, не так часто, но иногда, когда совсем невыносимо давиться собственным голосом, они выбираются из общажных комнат туда, где за стенкой не сидит Шоджи с его безумной чувствительностью к звукам и ароматам. Бакуго, в какой-то степени даже благодарен ему за тактичное молчание. Но только ему. Всех остальных он за один двусмысленный взгляд взорвал бы тройным зарядом. Благо для них, что такого ещё не случалось.       Сегодня молчать не хочется совсем.       Он приезжает первым, снимает комнату, отправляет Киришиме её номер в сообщениях и захлопывает за собой дверь. Ноги почти трясутся от предвкушения того, что ждёт его в течение следующих нескольких часов. Остаётся только понадеяться, что Эйджиро хватит его мозгов размером с маринованную сливу, чтобы догадаться, что Кацуки хочет от него сегодня. Благо в этот момент приходит ответное сообщение. Ты правда хочешь проверить, Несокрушим ли я в тебе?       Кацуки чувствует жар внизу живота. Одежда кажется напрочь лишней, поэтому, не думая ни одной лишней секунды, он снимает всё, что считает ненужным, решив, что Киришиму будет встречать сразу в таком виде. А вот долго ли ждать, вопрос хороший. Между ног уже слишком тепло и скользко из-за отсутствия белья. Ожидание томительно, а вокруг так прохладно, что по коже пробегают мурашки. Соски твердеют от температуры пополам с возбуждением. Хорошее решение, наверное, сесть на кровать и ждать уже там, но его шаг в сторону тёплой постели обрывается поворотом дверной ручки.       Он уже здесь.       В блядской обтягивающей чёрной футболке, в джинсах, которые обхватывают его крепкие бёдра так, что Бакуго им бесконечно завидует, и с этим оголодавшим, бешенным взглядом темно-красных глаз. От одного вида такого Киришимы у Бакуго встаёт, как по команде. В момент, когда Эйджиро видит его голого, застывшего прямо перед кроватью, и так откровенно впивающегося в него взглядом, в голове что-то щелкает.       Поцелуй получается оглодавшим, больше напоминающим обмен укусами от того, как остервенело Киришима впился зубами в его нижнюю губу. Альфа кладет руки ему на талию, ведёт их ниже к бёдрам, скользит по ягодицам и с силой сжимает их пальцами. Кацуки от этого хозяйского отношения к своему телу стонет прямо в поцелуй, позволяя языку Эйджиро, проскользнуть к нему в рот. — Ты правда хочешь сделать это так? — он отстраняется всего на секунду, а внутренняя, податливая омежность Кацуки уже начинает вопить от отсутствия его губ на своих. — Больше всего, блять, на свете, — однозначно заявляет Бакуго, хватаясь за край раздражающей его футболки с явным намерением от неё избавиться. — Тогда, если вдруг… — Да, да, Riot. Я помню. А теперь заткнись и трахни меня уже!       Не проходит и мгновения, как Кацуки чувствует себя придавленным грудью к стене. За спиной раздаётся скрежет, от которого по бедру начинает стекать блестящая ниточка смазки. Обрывистый стон сорвался с губ, когда его руки прошлись по груди. Грубые, сильные, холодные. Они уже не напоминали человеческие и оставляли за собой краснеющие полоски царапин. Бакуго шумно сглатывает. Ощущение где-то между дискомфортом и щекоткой. Оно сгибает его пополам и пускает по спине мурашки, когда укрепленная ладонь накрывает грудь, сжимая. Острые углы фаланг впиваются в кожу, делая её слишком, слишком чувствительной. Кацуки весь напрягается от этого странного ощущения, пока вторая рука Киришимы оглаживает его пресс. Это выбивает весь воздух из легких. Он инстинктивно пытается втянуть живот, тело сопротивляется такой опасной ласке, но Кири проводит когтем от солнечного сплетения вниз по ложбинке между мышцами, обводит пупок по кругу и следует ниже, впиваясь в чувствительные тазовые косточки. Другой рукой он сжимает его сосок между пальцев. Бакуго стонет в потолок. Это просто невыносимо. — А-ай, Киришима, — он кладет свою руку поверх каменной, сжимает, но при прикосновении ладони к колючим шипам его будто током пробивает от копчика до самой макушки. — Отпустить? — голос насмешливый. Бакуго понимает, что расплачется, если руки перестанут ласкать и царапать изголодавшееся по прикосновениям тело. — Нет, только посмей, — привычно борзо отвечает Кацуки, но в голосе кроме надлома и мольбы ничего не слышно.       Киришима опускается с бока на бедро, юркает между ног и ведёт острием пальцев прямо по чувствительной внутренней стороне. Бакуго мычит, прикусывая губы. Низ живота сводит спазмами от такого грубого обращения. Он мокрый, как в течке, сам задыхается от своего же запаха, а Эйджиро и рад его изводить. Он проходится четырьмя пальцами прямо по истекающему члену, затем извилисто спускается к яйцам и пробирается дальше. Бакуго задницей чувствует эти шипы, а еще прекрасно слышит, как от движений и смазки там всё похабно хлюпает. Коготь проходится по среднему шву, щекочет-царапает ствол и вычерчивает круги по головке. Кацуки почти хнычет. Ещё немного, и он сгорит, расплавится, взорвется. — Киришима, — сорвано, отрывисто на выдохе. — Не тормози!       Но в ответ никто не торопится. Эйджиро внезапно проходится языком по его шее. Кацуки едва может дышать. Вдохи короткие, неглубокие. Ему банально не хватает воздуха, чтобы стонать, а язык тем временем настойчиво вычерчивает змейку у самой сонной артерии. Затем прикосновение клыков. Еще не кусая, а скорее едва сжимая плоть, но Кацуки от этого чувствует, как между ног болезненно сводит. Он смотрит вниз, туда, где рука Киришимы оглаживает его член. На кончиках когтей поблескивает смазка. — Я бы так хотел растянуть тебя сам, Кац, но сейчас это немного опасно, — он подносит кисть к приоткрытым губам Бакуго и проводит по ним пальцами. Мокро, щекотно и чертовски вульгарно. Бакуго сходит с ума. Он не может противиться, поэтому кивает и, прогибаясь в спине, прикасается к себе сам. Вернее, готов был, но его останавливают. — Не так. Хочу, чтобы ты сделал это иначе.       Кацуки смотрит на него через плечо и мало понимает смысл его слов. А потом его поднимают над полом, держа под коленями. Он пытается схватиться за что-нибудь, но все попытки оказываются безуспешными. Киришима надежно держит его, прижимая спиной к своей груди, широко разводя ноги. Бакуго впервые испытывает такое адское желание прикрыться. Он голый, истекающий смазкой, со стоящим колом членом, раскрыт полностью. Его пробирает стыд. Он краснеет, прикрывает глаза рукой, шумно сглатывает, чувствуя подступающую сухость во рту. — Не так, пожалуйста, — взмолился он, но Эйджиро в ответ прикусывает мочку его уха. Кацуки изгибается дугой, головой откидываясь на закованное в броню плечо. Он приоткрывает глаза, чтобы заглянуть в Киришимины, но вместо привычных темно-красных радужек встречает укор алых рубинов. Хотел секса с Несокрушимым? Теперь не отказывайся. Бакуго понимает это без слов. Он прикусывает губы и опускается рукой между разведенных ног. Боже, он прекрасно знает, как это выглядит, и делать это под присмотром Киришимы, кажется чем-то совершенно извращенным, унизительным. Сама эта мысль вызывает в теле дрожь.       Он обводит колечко ануса пальцами пару раз, распределяя смазку, затем медленно вводит один. Он не может полностью расслабиться в таком положении, поэтому движения медленные, плавные словно он делает это в первый раз. Дрочить на руках у Несокрушимого оказывается сложнее, чем на самого Несокрушимого. Другая рука ложится на грудь, повторяя линии царапин. Кожа такая чувствительная, разогретая, что прикосновения ощущаются совершенно иначе. Так, что от собственных пальцев крышу сносит.       Теперь он вводит второй. Сначала осторожно, затем активнее, двигая ими и разводя в стороны. Бакуго стонет прямо в ухо Киришиме, потом открывает глаза и целует его в ломаный изгиб челюсти. Кацуки готов скулить от того, как Эйджиро на него смотрит. Пристально, внимательно, жадно и с плохо скрываемой завистью. От этого взгляда на теле царапин не меньше, чем от его когтей. Бакуго надеется найти на себе завтра парочку следов от окаменевших лап, но эта мысль перемешивается в голове с десятком других. Там сейчас вата и желание почувствовать больше удовольствия. Мысль сложнее трех слов обрушивается, превращаясь в поток певучих гласных звуков.       Он активнее двигает пальцами, добавляя амплитуды. Кацуки видит, как фаланги погружаются в него по самые костяшки, затем, как они выскальзывают, чтобы потом он загнал их назад с глухим стоном. Как же хочется, чтобы это были пальцы Киришимы. Толстые, неловкие, но с этими блядскими выступающими суставами. Лучше этого только его член. Кацуки плаксиво стонет. Ему мало себя внутри. Пустота изводит, и её не получается заполнить даже тремя пальцами. — Я готов.       Повторять не нужно. Его опускают на пол, и в этот момент Бакуго понимает, что разучился стоять. Ему нужна разрядка, так нужна, что ноги трясутся. Он чертовски близок к оргазму. Первому из многих за этот вечер, он в этом уверен. — Нетерпеливый, — шутливо тянет он, зарываясь носом в его волосы на макушке. Киришима любил его запах. Особенно, когда он становился насыщенным и тягучим, как сейчас.       Эйджиро придерживает Кацуки за бедра, пока тот пытается опереться руками о стену. Затем он тянется вниз, облизывает его губы и оставляет несильный укус на нижней. Бакуго скулит, чувствуя его клыки, и нетерпеливо вертит задницей. Боже, да обрати ты уже внимание! Тебя совершенно не хватает внутри. И Киришима обращает. Он подхватывает Бакуго под колено и вынуждает закинуть одну ногу на отвердевшее плечо. Кацуки готов был уже молиться, чтобы альфа сжалился и дал ему кончить, но слова выбили изо рта вместе с резким, грубым толчком. Эйджиро не церемонится, он сразу начинает двигаться, чувствуя, как судорожно сжимаются стенки вокруг. — Так быстро?       Бакуго хотел что-то сказать, ответить, но ритм толчков не замедлялся. Его берут грубо, на всю длину, прямо в тот момент, пока он пачкает стену своей спермой. Стимуляция сзади кажется теперь тягуче болезненной, чрезмерной, и от неё плавятся мозги. Кацуки хорошо. Кацуки охуенно как никогда. Голова пустая, а перед глазами на шершавой стене взрываются звезды. Он прижимается к ней щекой, чтобы как-то сохранить равновесие, но мерные толчки вынуждают подставить под голову руку. Они даже во время течки так не трахаются. Там бешенство гормонов, инстинкт к размножению, а здесь всего лишь сбывающийся мокрый сон. И от факта того, что это реальность, Кацуки накрывает. Он чувствует влагу на руках, а еще пронзительный хриплый звук. Кажется, это он сам его издает. — Поэтому, Кацуки, я никогда тебя не ревную. Под кого бы ты ни лег, он никогда не сможет сделать так, — отвердевшая ладонь несколько раз проходится вдоль члена омеги до самой головки одними кончиками пальцев. Коготь опасно нависает над дырочкой уретры и осторожно давит. Кацуки кончает внезапно, даже испугано. Он и не думал никогда, что ему понравится такая стимуляция. Но, кажется, ему по вкусу всё, что может дать Киришима. И даёт он ему второй оргазм за вечер.       Голова пуста, тело ватное. Он держится только благодаря тому, что его придерживает Киришима. Из-за позы затекли ноги, но Эйджиро входит так глубоко, и это восхитительное чувство наполненности. Всё слишком хорошо, чтобы просить его сменить позу. Настолько, что он уже не различает ни пространства вокруг, ни цветовых пятен. Перед глазами всё темнеет, а потом вспыхивает согласно каждому остервенелому толчку. Бакуго кажется, что они уже немного пробили стену.       — Кири, Кири… — он зовёт его безостановочно. Повторяет раз за разом. Пока, наконец его ногу вдруг не спускают с плеча, а его самого не прижимают спиной к стене. Чуть приподнимают, при этом не выходя ни на секунду. Бакуго больше не чувствует холодной твердой брони. Под пальцами привычный, теплый Киришима. Всё тело будто пробивает жар.       Он наваливается на Кацуки, впечатывая в стену. Ритм толчков случайный: то быстрый, то медленный, то вовсе замирающий. Кацуки скрещивает ноги на его пояснице, закидывает руки на плечи и раскрывает рот в немом стоне. Из него рвутся только скулеж и мычание, сил стонать уже не осталось. Но чувствовать его тепло почему-то стало так приятно. Этот внезапный трепет, сладкая нежность после грубой холодной брони. Кацуки чувствует своей грудью, как бешено стучит сердце в груди у Киришимы. Оба уже на пределе. Он вбивается в Кацуки несколькими последними толчками, а потом просовывает руку между их телами и проводит мягкой ладонью по члену омеги. Кацуки уже больно кончать, это выматывает и выбивает слезы из глаз. Как же хорошо.       Вместе с этим следом кончает Киришима. Он дышит сбито, загнано, придавливая Кацуки к стене. Но, справедливости ради, достаточно быстро вспоминает об этом и, оторвав омегу от обоев, сам прижимается к ним спиной, и скатывается по ним на пол. Парень сидит у него на коленях и упирается носом ему в шею. Он чувствует, как у Бакуго трепещут ресницы, когда тот медленно, сонно моргает. И дышит он как-то так, будто его всё это время продержали под водой. На спине, плечах, бедрах, запястьях — красноватые царапины. Не те, из которых идет кровь, а те, что остаются раздражением на коже. Киришима целует все те, до каких может дотянуться. — Прости, Бакуго, кажется, я немного переборщил. В укрепленной форме чувствительность ни к черту, но ты вроде как хотел погрубее. Нужно было остановиться раньше, — он проводит ладонью по взмокшим волосам. В воздухе разносится запах нитроглицерина. Удивительно, как они тут все не взорвали. — Кацуки?       Но парень не отвечал ему, продолжая находиться в полубреду-полудреме. — Я бы отнес тебя, но тоже ног не чувствую. Посидим пока так? — широко улыбается Эйджиро своей щенячьей улыбкой и нежно обнимает Кацуки. Он сейчас такой расслабленный, мягкий и беззащитный. Наверное, позже ему всё припомнят, но пока он позволяет себе вдыхать яркий запах специй и гладить мокрую, но все еще бархатистую кожу. — Люблю тебя, Кац.