And that and / И то, и другое...

      Моросит поганый дождик, летят из форточек голоса из телека первых этажей, а на привычном месте родного насиженного двадцать пятого уже пригвоздился субъект душевно-блядский терзаний. Эта тема хуево обоссана, её перетирают бабы, а пацанам такое не то, чтобы не принято, но не в чести мусолить. Нравится да не нравится, ёкает да не ёкает, дрочится да не....кхм. Кимов-то движок свой глушит, покамест чего-нить не наварил в котелке на голову дурную и три дня немытую. Хоныч до дыр в мозговой содержимости перекрутил в жгуты каждый ебучий кадр той ночи. Испуганые до пизды глаза Славы, отъехавшую в перебоях картину маслом, перед которой красовались его закусанные губы. Нахуй стереть, нахуй переплюнуть и заебаться выворачивать наизнанку то, о чём сраться придётся всю свою вонючую шкеткую жизнь до армии.       Мужиков стряпать несложно, чётких пацанов тем более. Но вот Кимов душонку-то свою трепыхающуюся потрошить всё пытается, а та мерзкая сволочь не хочет отрицать очевидного: Пакровскому он нравится. Запросто так в десна долбиться никто к пацану не полезет. Хоныч бы сам ни в жизнь. Но есть ведь такие... Есть прямо недалеко, за поворотом у обхода на двадцать четвёртый, у жутко знакомого падика, где трутся стремные прихвостни Лигача. Там есть правда. Стыдливо прибитая, иногда лезущая ржавой улыбкой самого Чжеки, который довольно с полторашкой несётся из круглосутки. Там есть своё определённого вида уродство, которое скрывают. Но Кимов о таком не печётся уже. Он сам теперь не знает, кто теперь больший урод в этой заварухе...       Дверь глухо дребезжит, Кимов трётся, как припадошный у хаты, ожидая, пока здешний хозяин однушки ему соизволит открыть. Вообще по всем понятиям пацанского разговора Хонычу бы не с пустыми руками пришоркать надо было. Уже похуй, раз пришли. Скрипом отъезжает покосившаяся входная, в мятой серой майке и дырявых трениках красуется окосевший Лигач. Кимов ему кивает заторможенно, с языка чуть не слетает: «А где Митяй?» Варежка вовремя захлопывается, пока Чжека ковыряется в коридоре, того спрашивая, чем обязан.       – Перетереть бы надо.       – О чём?       Хоныч как пить дать ебанул бы с правой любому, кто на такой разговор вообще затевал бы кашу. Но по кислой роже Лигача можно было опасаться разве что затрещины в лоб. Чисто по красоте фразы. Тот на кухню прочесывал еле стоящей походкой, скрипел кривой табуреткой, да пыхтел сижкой, вытащенной за ухом.       – Немой хули. Че говорю пришёл?       – Есть че выпить?       – Ну садись...       Лигач зенки свои щурит, как поганый мент перед отчиткой, но рта пока не раскрывает. Ждёт чего-то от самого Кимова, пока тот криво-косо рюмку в себя опрокидывает, шипя носом.       – В холодосе поройся, там закусить может че есть.       – Ща...       – Ну дак чево Хоныч? Тянуть за яйца не надо, не отрастут. Раз пришёл, значит, не по хуйне.       – Не по хуйне...       – Снова за старое?       – Кто старое помянет, – Кимов лыбу давит неуверенно, а в глазах падаль такая тоска разрастается, что хочется выть и патлы немытые драть свои до одури. Но Хоныч вторую в себя стопочку опрокидывает, и вот уже базар на языке готов клеится связный.       – Во как заговорил. Че хвост-то вдруг прижал?       – Прижали...       – Давай без шелухи. Я второй день не просыхаю, башка варит туго, Хоныч.       – А Митяй где...?       – Где надо.       – Случилось че?       – Не лезь, пока не попросят. А то не доживешь до моих.       – Понял.       – Ну?       – Я попал, Чжека. Попал серьёзно.       – Мокруха что ль?       – Да не, эт не по уголовке... – Кимов потеет, как собака загнанная, голова в подсолнухи на резаной скатерти упёрлась, а голос так и готов сорваться на петуха. – В меня пацан кажись втрескался.       – Еба сарай подпёрли... – Лигач рожу скашивает на левую, рот разевает в ахуевших новостях, и залпом две подряд ебошит без перекура. – Ты щас допиздишь мне тут.       – Я те чётко ситуацию выкладываю.       – Где ты бля напоролся так?       – Я его не сдам, Чжек.       Повисает кривая тишина, скрепящая под потолком. Один пыхтит, второй тужится. Но оба сверлят друг друга напряжёнными зенками, краснеющими в засухе.       – Мне на это поебать, Хоныч, но хуль ты пидорасов терь прикрываешь, когда жопу свою рвал всех переебошить? И меня доебал знатно. Я тебя знаю, кусок говна ходячий.       – Говна кусок, эт ты прав.       – Пацан-то хоть жив?       – Ты за урода конченого меня не принимай, Чжека. Я его пальцем не тронул.       – Бля вот-те поебота какая, – Лигач нервно бычок сминает в жестянку, сплевывает смачно, а затем добавляет тихо да вкрадчиво, – не лезь туда, откуда выхода нет. Кончишь плохо.       – А ты че полез?       – Выбора не было. Эт-всё непросто так делается. Этой дурью либо сразу заболеешь, либо пронесёт. Так вот те мой совет: въеби ему разок, он и отвянет.       – Не смогу так, Чжек. Сам не ебу, че со мной творится... Всякое в башке...страшное.       – Так поначалу всем кажется, хуета поправимая.       – А сам-то че не поправил?       – Заболел.       – И я пойди?       – Молись блять, чтоб пронесло...

***

      Саныч вот пробовал молиться, драл кожу до мяса на костяшках, пока в мочилове тёрся, гнилость свою вытряхивая наружу. Ведь чем больше терпишь, тем больше воздаётся, – так бабка старая причитала. Кажется, схема где-то объебалась, потому как Хварову пизданулось словить невъебического припадка на столь юного и прекрасного младшего Чонгуева, который вон домой чесал довольный вприприжку рядом со своим физкультурником, аккурат под вечерок.       Саныч с Жекой топтали асфальт почти весь день, отсыпались ещё половину, а затем худые кости надо было потрясти на воздухе летнем, ноздрями пыль вдухарить, по сижке затянуться да пиваса ебануть у седьмого падика. Нехуевый план. Козырный. Глядишь бы и тощую псину Юхова отпиздить повезло, тот часто шухарился между гаражами тёмными, своими костылями шебурша. Слышимость на районе как пизды дать прекрасная, но обстановочка чёт напряжённая вырисовывалась.       – Э, Саныч, эт-че спорцмэн там пиздует?       – Он самый. С братом.       – Чё почухали поздороваца.       – Ебанулся башкой, Жек? На рожу старшего глаза разуй, он тя рукой пережмёт и вытряхнет.       – Я с утреца с ним лясы точу, пока чё не въебал.       – И мне...       – Чё?       – Харчо! Рожу не криви так, а то подумают, шо больной.       – Сам больной бля.       – За бля щас полетишь штрафную пиздить в круглосутке.       – Та ну нахуй...       Свет фонарного столба шипит с перебоями, Ёня пакетами в руках трясёт туда-сюда, пока Юрка рядом плетется весь до пизды загруженный. Выпускной на носу, а перед ним экзамены. Тянуть надо эту блоху научную до самой финишной. Ёня брата прекрасно понимает, ведь у самого не фонтан по подготовке вырисовывался. У младшего Чонгука в юной светлой голове вырисовывался совершенно другой занятный вопрос. И данных к нему едва ли подберёшь...       – Здаров, спорцмэн!       – И тебе не хворать, Жека. Ёнь, заходи пока в подъезд, отнеси пакеты.       – При-...вет, Са..ч, – глотается по слогам невообразимо ангельским голосом.       – Здаров...       Пауза повисает низко-низко, тонко-тонко, как перетянутая верёвка с мокрыми портками. Ёня загорается красным румянцем, руки мнет от переживательства бестолкового, а Юра на это всё действие успевает лишь открыть рот, хватануть воздуха и закрыть его обратно. Кановский все-таки лыбу свою перекошеную давит, Саныч глазами со старшим Чонгуевым режется пару секунд, а затем Хваров резко обмякает, стоит тому на образ младшего глазенки выпучить. Стоит весь холеный, дышит паровозом, мнется, как на первой стреле нервно-подскакивающе, а в груди так ебоньк-ебоньк сердце трещит, что ребра проломить может, как пить дать.       – Ёнь, ты откуда его знаешь? Он тебя доставал? Скажи честно?       – Нет, Юра, что ты...       – А ты чего на меня уставился? – Хваров рёбрами собирается, по косточке перетряхиваясь, но зенок своих сщуренных так и не отводит от старшего. – К брату моему чтобы не лезли, понятно?       – Дак че ты кипишуешь, мы ж с миром, братан, – Кановскому бы научится варежку захлопывать чаще, чем её расхлопывать, но Санычу его долго этому учить придётся, ох долго...       – С каким миром, Жек? Таскаетесь здесь свинячить да бухать. Я тебя предупреждал, чтоб ноги твоей больше тут не было! А ты вон привёл тут...       – Ну?... Кого привёл?       Отзвянькивает где-то в груди глухой удар, кулаки сжимаются до побеления костей, а младший Чонгуев резко бледнеет, когда глаза свои небесные на разозлённого брата поднимает. Ждать здесь беды, сворачивать лавочку...       – Юра, пошли домой. Уже поздно...       – Самому-то не стыдно так жить? – старший Чонгуев напора не сжимает, продолжая снайперский обстрел иголками.       – Перед тобой штоль стыдиться, моралист хуев? – а Хваров осторожных выражений не подбирает, плюясь, как шелухой, на жесткие к себе предъявы.       – А ну-ка повтори!       – Чё бля зассу думаешь? А?!       Ноздри раздуваются, потяра с футболки хлещет, когда Саныч вперёд себя выпячивает, мол давай, шёлковый, расстелем кровавую поляну по понятиям. И уверенности в том, что Юрка не зассыт свои руки испачкать равнялась всем сорока градусам беленькой.       – Саныч, эт-ты-че-эт! Пацаны, фильтруем базар! Че началось-то? – Жека клешнями в припадке Хварова загребает со спины, отдирая того от наседа вперёд, Ёня намертво вцепляется в разом осверепевшего брата, глаза мокрит от страха, что драки не миновать, но стоило лишь ему взгляд свой побитый на Саныча поднять, тот как-то резко начинает глушить свой движок паровоза.       – Вон пошли отсюда! – рявкает из последних сдержанных сил Юрка.       – Бывай, мелкий...       – По...ка, – шепчется одними иссохшими губами в ответ.       Шарканье худых ног удаляется через пару секунд за поворотом их родимого дома, а бешено колотящее юношеское сердце так и не успевает унять свою дрожь. Юра с досады плюёт себе под ноги, удаляясь в тёмный подъезд, а Ёня так и не может успокоить себя, заглатывая слёзы через нос. Кажется, он теперь Саныча долго не увидит. Но когда кажется...