Трагикомедия

Крупные, уверенные шаги мерили школьные залы, где некогда разливалось глухим звоном эхо невысоких каблуков-рюмочек. Песчаные стены, белые, как крылья моли, впитали в свой шершавый узор этот звон и по сей день из глубины слышен вековой рокот, как в морской раковине можно угадать шум прибоя. Людской говор задавил его, отовсюду клокоча и жужжа белым шумом в ушах. «Я учусь в классе 2B, ты, если что, класс 2A. Ты хороший собеседник, я буду ждать тебя у винтовой лестницы на первом этаже во время ланча». Шагая под массивными деревянными сваями, я поняла причину выбора Эванс такого места для нашей свиданки. Квадратная форма была одним целым с круглыми башнями на её углах, все коридоры вели к центру этого апофеоза симметрии — исполинской лестнице, единственному в своём роде донжону замка. Аристократ, отгрохавший себе такие хоромы, не скупясь на средства, явно подражал древним замкам-крепостям или Франциску I. Коридору не было конца: плыли мимо квадратные рты каминов, играючи бегали по лаковым туфлям блики лампочек в «старинных» подсвечниках на стене, пока я пробиралась сквозь бурное течение людской массы. — «Блять», — ругнулась я про себя. Плеяда многочисленных учеников и учениц в камере-обскуре гла́за сменилась тремя арочными окнами на всю стену, В них двигалось сумеречное отражение ученических спин. Тупик. Чёрт, а ведь чувствовал седалищный нерв неладное, робко шепча, что надо бы плыть по течению гурьбы. Но я с этим не согласна. Прочь стадные инстинкты! Почему это дороги обязательно должны куда-нибудь вести?! Их дело начаться, а уж потом… К тому же хиппи вела меня на голгофу другим путём, а перец — потому что голова цвета красного перца — потащил по ощущениям вообще в другое крыло. Ради пельменей, конечно, но расстояние всё же приличное. Взгляд зацепился за незаметный проход в куске мрамора, я чуть обрадовалась и свернула налево, только бы не снова открывать в себе акробата, выписывая крендели миниатюрным телом. Застёжка сумки тихо бренькнула, когда подошвы с громким хлопком ударились о низкую мраморную ступень, маленькая пряжка теперь свободно болталась о кожаную, школьную сумку в такт шагам. Лестница спиралью вилась о мраморную колонну, порыв холодного ночного воздуха, от которого не закрывали арки-опоры, вызвал волну мурашек на теле. На меня медленно ползло тяжёлое обсидиановое одеяло, словно катафалк, а в нём — моя погибель, ветер гнал перед собою серые от луны космы облаков, как души умерших. Взгляд поймал далёкие огни города и компанию парней внизу, на террасе второго этажа, чьи макушки тусовались под барельефом-корзиной фасада школы. Я уже было повернула голову, чтобы продолжить считать ступени, но жизнь не может быть такой простой. — «Блять», — второй раз ругнулась я, когда пальцы оторвались от холодной поверхности камня широкого поручня. Нога подвернулась, я поравнялась с перилами в форме пешки отраженной в водной глади, стремительно падая вперёд. Нога, пропустив пару ступеней, снова оказалась на твёрдой поверхности, а я в последний момент схватилась за перила, остановив полёт. Ремень сумки через плечо дёрнул, та полетела передо мной и я, по инерции продолжая движение, коленом пнула дно. — «Блять. Надеюсь, это такая акклиматизация к телу, ибо с таким «неебическим» везением жить мне осталось недолго. Точно сделаю лоботомию своими руками, налетев на зонтик», — сумка, открывшись, низвергла медальон на серебряной цепочке. Тот со звоном поскакал по ступеням. В напряжении я молилась теории вероятности, чтобы не откололось крыло фазана или точёный наконечник стрелы. Секунду спустя серебряная подвеска издевательски блеснула рядом с лакированным ботинком какого-то парня. В душе я ликовала, что украшение осталось целым. Наследство от прошлой Юи пришлось мне по вкусу, но сегодня утром я, вспомнив о нём у самой двери, побежала в ванну, схватить цепочку на раковине, и поспешно закинула в портфель, так и не успев надеть. Однако убедиться в отсутствии повреждений было бы неплохо. — Ты в порядке?! — от хорошо поставленного голоса юноши-почти-что-мужчины, заложило уши, я чуть было снова не встретилась со ступенями. — На этой лестнице каждый должен хотя бы раз сломать себе что-нибудь! — А вы здесь стоите и наслаждаетесь зрелищем? Точно, ещё статистику собираете, какие молодцы, — став снова прямоходящим человеком, я была вынуждена рассматривать грудь парня напротив. На душе было гаденько от того, что меня лишили минимум десяти сантиметров роста, запихнув в блондинку. Вечно задирать голову было утомительно. Преодолев метр за два шага, будто английский скаковой, надо мной возвысился курчавый парень. Огоньки из окон школы блистали в серо-голубых глазах, делая их потусторонне прозрачными, и, казалось, запутались в смоляных крупных кудрях. Свет очерчивал массивный подбородок, острые, волчьи скулы юноши, оставалось лишь восхищенно предполагать каким дон жуаном он станет в расцвете сил. Под складками белоснежной рубашки у плеч и на груди обрисовывались могучие бицепсы. Выглаженная ткань контрастировала с матово-черным галстуком, слившимся с окружающим замок мраком. В его взгляде были звериная сила и острый ум, будто бы Мартин Иден сошёл со страниц книги Джека Лондона. Мне захотелось пожать руку этому парню атлетического телосложения. Наконец! Долой приевшихся смазливых кровососов! Только бы он по законам жанра не оказался каким-нибудь оборотнем! Хотя, я скучаю по своей собаке. Я запихала удивление от неплохо сложенного для юноши тела в дальние уголки сознания до лучших времён — не время и не место завидовать. Цепким взглядом я просканировала нежданных очевидцев, на секунду задумавшись смогу ли избавиться от свидетелей и, снова расстроившись, что не Джон Уик. Тонкие брови нахмурились, когда я поняла, что в этой академии — надо узнать её название, вдруг захочу заказать суши — похоже какая-то фишка с аксессуарами, а скорее телепатическая нелюбовь к ним всех учеников. Школьный бант сейчас держал мои волнистые, редкие волосы на затылке, а на группе парней красовались совсем не форменные, чёрные галстуки с вышитым алой нитью крестом, образованным четырьмя цветками лилии. Я на секунду наклонила голову, скрыв прядями лицо, легкая ухмылка предвкушающая «нечто» коснулась моих губ. Интересно. Сектанты — это всегда интересно. — Отлично, тогда тебе и стоит так считать! — заголосил парень, от которого веяло южным зноем, с ухмылкой преуспевшего чертенка, якобы «намекая», что их секретные дела явно пострашнее хладнокровного собирания статистик. — Я Луис Молина Гарсия — в честь известного испанского богослова, можно просто Луис. — Юи Комори, рада познакомиться, — сказала я, наконец расслабившись и невесомо оперевшись рукой на ремень на груди. Парень отзывчиво кивнул на мои слова. — Ты что-то оборонила пока падала! — Моя расслабленность тут же отпрянула от дружелюбной улыбки, как от бесовского огня. — Верно. С тем же выражением приветливости я следила взглядом за движениями парня из свиты Луиса, которая до этого момента молча ничего не предпринимала. Ощущение безопасности продлилось недолго и во внутреннем напряжении я смотрела, как высокая фигура медленно опустилась на колени и подобрала с пола сверкнувший серебром медальон. — Луис, — обратился парень, встав с корточек. Светлые голубые глаза, лучась, смотрели прямо на меня. Брюнет, тряхнув пружинистыми смоляными локонами, непринуждённо обернулся. Глаза теперь казались не мягко-голубыми, а холодными, как лёд. Их взгляд на фазана со стрелой стал острым, словно бритва, не верилось, что на жестком лице с толикой странного разочарования секунду назад сверкала улыбка. Черты лица «Луиса» осунулись, он будто натянул новую личину. Приглушенный свет из окон, будто скульптор размашистым движением скалывал каменные грани, делая черты резкими, неприятными. Незаметно кулак дальней руки поднялся к ребрам, ноги чуть согнулись в коленях. Не понимая почему медальон вызвал такой гнев у милого на первый взгляд парня, я инстинктивно напряглась и приготовилась дать дёру при малейшей открытой угрозе. Будто в пелене затмения испанец ещё раз посмотрел на роковую подвеску в своей ладони. — Так значит ты сейджин* (с яп. святой)? И кто ответственен за греховное отродье? — удивление быстро сменилось на жалость и пренебрежение, словно к уроду. Широкоплечий человек… ли? смотрел мне прямо в глаза, поэтому «греховное отродье» явно предназначалось мне. — Я жертвенная невеста Сакамаки, — «пренебрежительно» кинула я, не потому что спросили, а потому что оптимист и верю, что во всём есть свои плюсы. Может и связи с уважаемым вампирским кланам мне помогут, на что я надеялась, пока сузившиеся щёлочки глаз не отрывались от неподвижной, будто статуя титана фигуры. — Очередная. Больше месяца здесь не пробудет, — обдало меня новой порцией холода. Взгляд рванулся к напыщенной фигура с кулуаров, полностью неразличимой во мраке. Я не обратила внимания на слова бонзы — легко говорить под занавесом мрака. «Грехи других судить Вы так усердно рветесь, начните со своих и до чужих не доберетесь.» — как сказал Шекспир. — Тогда, может вы вернете мне мою подвеску и я пойду? — озвучила я гешефт. Рука поднялась, медальон закачался словно маятник. Я с удивлением подставила ладонь под протянутую руку, пока никто не передумал. — Спасибо, — уже разворачиваясь, желая быстрее отдалиться от злополучной террасы, кинула я, как меня остановили брошенные в спину твёрдым, сильным голосом слова. — Этот кулон тебе дорог, но подумай за что ты так радеешь. Стоит ли радоваться такому знаку отличия? — изрёк сентенцию наш праведник, я обернулась. — Раз уж это «знак отличия», и раз уж они отличают мои персональные данные, то видимо тебя они не устраивают. Не знаю почему ты меня не любишь, но прислушиваться к советам врага явно не лучшая идея, так что пока, — твёрдо сказала я. — Но, обещаю подумать над твоими словами на досуге, — пусть икается. — Не пойми неправильно, в чём-то ваша религия даже полезна — вдруг начал юноша. — Люди грешны по своей природе — чтобы они не делали, это приведёт к хаосу, природное желание людей отхватить кусок побольше и заплатить за него как можно меньше, — Я была вынуждена согласиться с простым правилом личного интереса. — В сущности на каждом из людей одето один, два, а то и несколько предметов, призванных не прикрывать наготу, а в качестве знака индивидуальности — это ли не гордыня? Каждый питается больше, чем водой и хлебом — минимальным для праведной жизни. Но как бы людской род не старался достичь божественного, он останется в плену своего жалкого, дефектного тела. — И человечество переложило свои грехи на Сатану, зло, у которого много имён, а ответственность на Бога, — Луис будто цитировал постулаты дорого мне сатанизма, единственной неабсурдной религии, которые в полной мере сформулировал Лавей в 1969 — не чудесный ли год для этого? — Они, не важно кто, христиане, католики, буддисты и так далее, молятся Всевышнему, чтобы тот решил их проблемы — это ли не верх глупости? Однако, в этом плане я даже уважаю тебя, сейджин. Ты перекладываешь ответственность не на эфемерное, всемогущее что-то, а на соджи*(с яп. чистый). И нет разницы от того, что ты узнала, что твои повелители и Боги — вампиры, истинный венец творения природы. Это и есть la Fundación нашего ордена Калатравы, — несколько пар глаз флуоресцентно засветились в темноте, коленки задрожали, маленькое девичье тело сжалось. Порыв дьявольски холодного ветра обрушился тысячами ледяных лезвий, со жгучей ненавистью, желанием изничтожить, сломить, растерзать на кусочки, задавить жалкую тварь, тот придавил меня к земле, упиваясь своей силой. Меня зазнобило. Одной волей я удержалась на ногах. — Вступай в наш орден, Юи. Бред какой-то. На кой Черт я вообще им сдалась? Я разве не греховное отродье? Почему они вообще не сказали условия раз уж собрались вербовать? В школе предвыборная кампания и партия «Орден Калатравы» — в силу своей высокой культуры я не стала ржать над названием. Хотя, признаю, звучно и запоминающе — активно набирает голоса? Этим занимаются не так и не на середине лестницы. Или им нужны свежие анатомические препараты для своих ритуалов? Последняя версия отвергалась или же Сакамаки совсем насрать на своё имущество. Восстановив равновесие и душевное, и физическое, спустя несколько секунд я растроганно заговорила. — Я согласна с вашей позицией, — ответила я полуправдой. — Но, к сожалению не могу принять предложение, потому что не подхожу вам. Если то, что вы сказали правда, то мне осталось жить около месяца. — заключила я с сожалением. — Но, если вам нужен голос в избирательной кампании я не против за какую-нибудь плюшку. Всё же обеденный перерыв, а я ещё не кушала. Я смотрела на кучерявого испанца с волосами цвета маслин, пытаясь уловить перемены в холодном, безразличном взгляде и уже пожалела о содеянном. С немой агрессией меня встретили звериные глаза. — Да ладно, я был уверен, что она упадёт! — хмыкнув невпопад, с искорками задора сказал какой-то мелкий дибил. Меня поразил его неестественный цвет волос спелого апельсина. — Думаю, мы с тобой ещё свидимся и обсудим это подробнее. — Отлично, бывай, Луис, — сомневаясь, что брюнет имеет ввиду под «это»: мой стойкий дух или отказ я быстрым шагом пересекла расстояние до желанного арочного выхода с террасы, пустив дёру по лестнице.

***

Ступени наконец кончились и я ступила на холодную плитку первого этажа. Шумная ватага медленно, но верно рассасывалась, сгрудившись в районе столовой. — Привет, Юи, — прозвучало из-за спины, как только я немного отошла от колонн в центре. Ты не ценила все блага своей прошлой жизни и лишилась их, вынужденная проживать чужую жизнь без права на голос, обреченная на медленную смерть. Посмотрим, какую цену ты готова заплатить за право дышать… Игра началась. Следуй зову сердца. Моё сердце кричит в приступе тахикардии и зовёт меня только в гроб. Дрогнув от неожиданности, я резко повернулась к источнику звука, нахмурив брови в недовольстве. Предпосылками к нервному тику во мне отозвалась встреча минутной давности. Влипать во всякого рода неожиданности входит в привычку. — Прости, надо было тронуть тебя за плечо… — со мной уже поравнялась чёрноволосая худощавая девушка, свободные плиссированные рукава пошли новыми складками, когда та схватила мою ладонь. — Obvi* (*амер. сленг — очевидно (obviously), но не стой на проходе, унесёт. Рука девушки была прохладной и нежной, будто прикосновение ангела, невесомого, небесного создания, от этого лишь сильнее влекло к парящей, легкой девушке с волосами цвета вороньего крыла. Она безмолвно летала над всем мирским, но глубоко в глазах, будто за железным засовом, я видела тяжёлую ношу того, что они видели, облетев земной Ад. Миниатюрная статуэтка, кукла мальчика Тутти внутри же старуха. В старости глаза слишком долго смотрели на грязный Свет и все его мерзости. Ворон. Наваждение пробило насквозь, достигло сердца, оставив там свой сумрачный след, но уже через секунду впереди снова древний коридор. Благоговение и опьяняющая пустота в голове исчезли, их место заняли мысли, почему же я решила, что особа, сам факт присутствия которой в школе о многом говорит, может быть кем-то вроде бродяги с большой дороги или же ветерана войны. А вот собственный опыт игнорировать не стоит. Если читатель не знал, но он конечно же знал, однако всё же повторим. Мозг, как самое совершенное, что создала природа, записывает словно магнитофон, книга и фотоплёнка вместе взятые каждую секунду нашей жизни. Это слишком большой объём для нашего сознания — операционной системы, поэтому, конечно же такое могущество нам недоступно, для ускорения выдачи ответа на раздражитель мы, как и другие существа: рыбы, животные, пользуемся стереотипным мышлением. И вот такой бессознательной подсказкой является интуиция. Мозг, имеющий опыт передряг похожих на эту, подбирает нужную для выживания цепочку действий, корректируя согласно с новыми данными и т.д. Предчувствие — та же интуиция, но на порядок выше. Ну, а слаще всего то, что каждый из нас по-своему ведьма или ведьмак. Вещие сны, ведения выполняют ту же функцию и способны приоткрыть заслонку, ограничивающую наше Великое сознание. — Кхм… обычно подкрадываюсь я, а не ко мне, ты была бы отличным маньяком, — сделала я комплимент, окончательно освободившись от сладостных пут. Я не особо надеялась, что курчавая макушка моего патрона обладает ушами. Браслеты и побрякушки на руках и шее девушки ещё раз забренчали, когда Ворон отпустила мою руку и мы поравнялись. — Аутизмом не страдаю, с психологическими стрессами всё окей, травм головы на моей памяти не было… —  Андрей Чикатило, блин. Стены арочного коридора плавно перетекали в высокий потолок, исполосованный на множество квадратов. Я закинула голову, чтобы разглядеть лепнину. В них в шахматном порядке застыли на задних копытах козлы и вились узорчатые буквы «G». — Итак, тебя кто-нибудь уже вводил в курс дела? Я повернула к Фэвер (прим. автор: да, всё верно, мы поменяли имя) голову и вошла в раж. — Тут каждый что ли сектант? Эта школа так и тянет быть штаб-квартирой сатанистов! А ты жрица, да…? — Зачастила я, впрочем, контролируя децибелы. Слова Ворона значили, что у этой школы как минимум не один скелет в шкафу, известный мне, как орден Калатравы или, если мне об этом говорит Эванс без отличительных черт в виде галстука с лепестками лилий или заносчивой рожи, то с ним связано большинство учеников. — Нет, никто мне ничего не рассказывал — это точно. Но был один интересный случай… Я недолго мучалась с тем, у кого справиться о Луисе. — Так и знала, что ты ещё раз успела куда-нибудь вляпаться, — Непринужденно прожурчала девушка. Коридор угрожал оборваться, поэтому мы свернули, попав на лестницу. —  Не будем говорить об этом на пустой желудок. Вообще, просвещать новичков должен староста класса, но я президент студсовета Культуры, так что, предположим я склоняю тебя своим Ликбезом к клубной, она же культурная, деятельности. Начнём с краткой экскурсии, — я молча кивнула. — Итак, мы с тобой учимся в Академии Рётэй, здесь редко кто об этом напоминает, но учатся здесь вампиры и их доноры, поэтому открыта она только ночью, несмотря на то, что обучение доступно и для богатых людей. В общей сложности около триста разумных, триста спартанцев. Это постройка в духе средневековых замков, о ее истории тебе подробно продекларирует староста, поэтому — покороче, — Фэвер сделала паузу. — Основное здание школы окружено крепостной стеной, помещения там оборудовали под комнаты для клубной деятельности после занятий. В здании три этажа: на каждом студенты одного курса — первый курс на первом этаже, второй на втором и так далее. Сейджины-доноры зачисляются в класс к своему хозяину…  Безголовая Ника Самофракийская, чей покой мы потревожили, застыла в таинственном порыве, заведя за спину крылья. На секунду я представила, как они сотрясут воздух с запахом песчаника, поля и вечным ночным ветерком. — Замок обладает сложной архитектурой, если ты захочешь куда-нибудь попасть, будет как минимум десять способов это сделать. Этому помогает запутанная система ходов, например, всего здесь семьдесят семь лестниц снаружи и внутри, многие ведут прямо из кабинетов. — и это помогает любому желающему скрыться в каменном лабиринте. — фраза повисла в воздухе, её конец остался бесплотным. Я проскользнула под аркой за резвой, как весенняя пташка, девушкой, нырнув под крестовый свод. Лицо оглаживал непривычно свежий ветерок. Всё же климат Японии был достаточно жарким по сравнению с той же Россией. — Да-а… А можно и прямо по улице пройти, думаю, пока не освоюсь стоит делать так, — Фэвер утвердительно хмыкнула. Я уверенно (даже самоуверенно) решилась у себя в голове. — Если здесь обучаются три класса: сейджины, вампиры и свободные люди, то какая роль у тебя? — Я свободный человек, — расслабленно вылавливая скрытую точку схода, сказала Ворон. — Повезло тебе, — всю жизнь я обходилась без жалости и сейчас — не исключение. — Хотя-я… ты бы видела их (моих хозяев?) особняк! Да и еда там изысканная. Девушка неожиданно громко, самозабвенно засмеялась. А ржёт она соответствующе. Как ворон, блять. — Ах-хах… «изысканная еда»… — последний, слабый смешок вылетел из груди девушки, утирающей слезы. — Ты хоть знаешь, как иронично это звучит! Я пожала плечами. — Вообще-то, да, но… — я задумчиво растянула гласную. — Это пищивая цепочка: я ем их салат, они едят меня. Давай лучше не будем заниматься таким скучным и раздражительным делом, как озвучивать постулаты психологии. Это чистейшая метафизика, она, вместе с истиной «человек мелочен» стара как первые цивилизации, в ней нет ничего свежего, она будто застойная вода, зловонное болото… Голос всё затихал, осмысленность испарялась, как дождевая лужа под жарким солнцем. Моя энергия не исчезала, она перетекала в мои мысли. «Человек мелочен» — говорила я. А не значит ли это выражение то, что человек способен понять только феномен, непосредственно то, о чём ему свидетельствуют органы чувств? Метафизика в сущности охватывает все стороны философии, в том числе материализм и идеализм. А не является ли моя нелюбовь к ней, лишь стадным чувством, неспособностью мыслить самостоятельно — если преувеличивать, появившейся у меня под влиянием книг начала двадцатого века, когда быть метафизиком означало очернить и растоптать свою репутацию.? Не прошло и дня, как мозг Юи был опорочен моим постоянным ощущением «моей зависимости». В новой информации. Моя душа изнывала, рвясь к фактам и теориям, желая зарыться в книги и статьи, переселиться на Википедию… Вот почему меня зовут «учебный задрот» и «особа». — Да, давай не будем, — слова посторонней девушки, за пределами мира в моей голове, прозвучали глухо, будто через толщу воды, позже я и не вспомню, что она говорила подобное. …Потому что искренне верила, что систематизированная информация и мнение других людей помогут мне разобраться и найти свою собственную точку зрения, разбирая, сравнивая, критикуя. Информация смогла бы сократить путь моему разуму, избежать цикличности, я сразу бы узнала о том, какие парадигмы были опровергнуты или давно устарели, не изобретала бы велосипед. — Забавный факт: для медведей и всех существ, впадающих в зимнюю спячку, существуют только три времени года. Кстати, а где у вас тут библиотека? Уже второй раз на дню вспоминаю об этом чудном месте, — почему-то ворчливо буркнула я, когда уже не осталось и следа от моего типичного фантомного «круга четырёх потоков сознания», говоря проще — и то, и другое, и третье происходило параллельно в моей голове. — Эх, вот так и надо жить. Не забивать себе голову всякими муторными вопросами, а размышлять о том, как счастливы медведи, ведь не знают ужасов зимы, посасывая лапу в берлоге… А библиотека в самой восточной башне, прямо по коридору. Коридор неумолимо таял, стена замка всё увеличивалась и увеличивалась в размерах. — Спасибо, — серьёзно кивнула я. Однако, взгляд снова загорелся, стал ярче, в рубиновых глазах появился огонёк смешинки. — То есть ты считаешь, что счастье в ограниченности сознания? Притворяться, что никого не слышишь и плыть по течению — это лучший образ жизни? Ты стоик что ли? — Ты всё опять перевернула… Раз уж срывать маски метафор и одевать на людей медвежьи шкуры… — и полилась речь молодой хиппи, в её словах был безграничный опыт, я чувствовала твердый взгляд, устоявшуюся собственную точку зрения, будто опора появилась у меня под ногами. От хиппи веяло спокойствием, её мысли были гармоничны, она видела переплёт книги с двух сторон, потому не судила по обложке… «Пожалуй, я нашла свою противоположность» Я прониклась к Эванс ещё большей симпатией, когда мы дошли до заветной, маленькой двери в столовую. Нас встретил белый шум толпы и яркий свет люстр, парящих в центре сводов. Под каждым сводом, в окружении четырёх колонн, стоял стол на восемь человек. Фэвер безмолвно повела меня к… Вот это я понимаю шведский стол. Прямо пятизвездочный отель олл инклюзив, так вот куда уходят… сказала бы государственный бюджет, но ведь я теперь воспитанница частной Академии, поэтому… так вот куда уходят наши деньги! (читай: деньги Рейджи) Большинство ученических спин уже давно оприходовали деревянные скамьи и табуреты, поэтому мне во всей красе открылся вид на пищевое многообразие. От всевозможных: рагу, овощных смесей, гарниров, пюре больших, железных котлов с супами, на выбор были мясо и рыба и ещё одна холодная полка с напитками. Но в большинстве своём полезная пища — такой подход управления школы я разделяла, ибо если бы меню соответствовало кошельку (толстому, то бишь жирному), то дети бы точно страдали ожирением.

***

— Эм, а куда мы сядем? — пройдя последний метр съестного конвоя, спросила я у Ворона, ждущей мою персону у полки с напитками. — Спокойно, здесь принято садиться группами, я всегда сижу вместе с муз. кружком, они уже почти все ушли, так что поговорим без лишних ушей, — после того, как мы сели на деревянные скамьи, она добавила. — Здесь везде камеры, но этот столик находиться в слепом пятне, кстати, прослушки здесь тоже есть, поэтому нам и нужно было попасть в cafeteria. — Ясно, белый шум, я так и думала, — кивнула я, всё же не веря, что такая секретность будет полностью оправдана. — Так куда ты вляпалась на этот раз? — сказала девушка, жуя жаренные овощи с лапшой. — А, тут такое дельце… На протяжении всей моей речи Ворон внимательно слушала, вылавливая коричневые грибы из толстой лапши и накалывая их на вилку. Помолчав, она всё же сказала: — Да вот, не могу понять, you're fucked or not, ты в заднице или не совсем… — сказала девушка на прекрасном японском. Видимо, Ворон чтит традиции своей родины. — Луис Марина Гарсия глава нацистской группировки под названием орден Калатравы, раньше это был орден рыцарей в Испании, на родине Луиса, да и право наследования на такое название он имеет… Обо всем по порядку, слушай внимательно, — слух зацепился за более снисходительный тон Эванс, чем в начале нашего знакомства. Ворон будто пеклась обо мне. — Как я уже говорила, в школе учатся людская элита, вампиры и их сейджины, она является проектором политического фронта, для этого и существует. Особенно часто встречаются тёрки между вампирскими кланами. Поэтому думай куда садишься и как к кому обращаешься, — американка легким движением руки обвела зал. — У каждой группы своё место в зале и в иерархии, есть агрессивные кланы и нейтральные. Сейчас будут цифры, внимание. На каждом этаже шесть комнат-кабинетов, в каждом около шестнадцати учеников — около ста на этаже. Три этажа — в общей сумме триста учеников. А теперь загадка: как ты думаешь руководство придумало их разместить в столовых? — Здесь один стол на восемь человек под каждым сводом, сводов получается должно быть двенадцать, это помещение как раз соответствует. Ну и раз на каждом этаже один курс, то и мы сейчас должны сидеть на втором этаже, как второгодки. — Да, некоторые вампиры сюда поступают на какой только пожелают курс, чаще всего к своим родственникам. Но это меньшинство — они уже считаются достаточно умелыми для тонких манипуляций из тени. Пока что «неблагонадежные», то есть молодые обязаны поступить на первый курс, так как Рётэй так же курс уроков вождения служит для того, чтобы дать вампирам " водительские права», которые пускают их на людские улицы. Кстати, едим мы на первом, потому что здесь безопасней — больше людей — и большинство членов нашего клуба первогодки. На третий тебе лучше вообще не подниматься, да и делать тебе там нечего разве, что поглазеть на вампирский рассадник с самыми ядовитыми особями. Орден Калатравы как раз ужинает там. Их лидер ещё и миссионер, его секта — набирающая популярность группа фанатиков, радеющих за превосходство вампиров, — я кивнула. Да, их философию мы уже слышали. — Луис умён и прекрасно понимает, что ненависть — большая роскошь, ненависть делает людей неосторожными, поэтому к сейджинам относиться с богословским терпением, — перед глазами пронеслись костры инквизиции, но Эванс не шутила. — Он считает, что сейджинов не надо истреблять, кто тогда будет прислуживать вампирам, истинной расе? — Для него мы как скот, поэтому, думаю, я заинтересовала его чем-то другим, нежели своими голубыми кровями… В голове уже роились предположения. К тому же, я сказала Молина, что являюсь собственностью ребятишек Сакамаки, чей батя, если мне не изменяет память, тут всем заправляет, так что тот не должен прибегнуть к насилию. Живём, братцы. Я задумчиво смотрела на лепнину двух ангелов, скрестивших рожки́ над пылающими во рту камина поленьями. Из окон в душу смотрела вышедшая обескровленная луна. — В понедельник сейчас, напоминаю, пятница у нас будет прекрасная, неспешная прогулка по замку, где я покажу разных существ и их ареал обитания. — Да уж, главное помнить, что зоопарк не контактный, — задумчиво сказала я, отпив клюквенный сок.