Трагикомедия

Тот же день События вечера В дверь два раза постучали. На часах ровно десять. На всякий случай я решила не обольщаться и быстро пересекла комнату, сразу же открыв дверь. — Приветствую, — ухмыльнувшись, я подметила, что у вампира ближе к вечеру набирает силу настроение кавалера и тот становится насмешливо-вежлив. Панамчатый, как и обещал, зашёл за мной. По телу разливался слабый жар волнения, с которым я привыкла справляться. Окинув меня быстрым взглядом, он элегантно вскинул бровь. — Выглядишь, будто мы с тобой одной крови. После ужина я, подумав, решила, что Райто достоин видеть меня не в обносках. Вернее, я сменила одни потёртые, обветшалые обноски на другие. Тоном без всяких эмоций мне сообщили, что моих вещей больше нет, а я вхожу в право наследования гардероба предшественниц, прошлых жертвенных даров вампиров. — Я буду польщена, стань ты моим донором для трансфузии крови, но я предлагаю способ проще: просто её не пить. К слову, и тебе добрый вечер. Или мне стоит перейти на «Вы» в обращении к такому почтенному возрасту? Холодные, ярко-алые глаза прищурились в лёгкой озорной улыбке, приняв это за комплимент. Кровавые рубины глаз были единственной не чёрной или белой вещью и, будто потусторонне светились, играя на фоне остального. На чёрной плотной юбке серебрились стилизованные ветви растений в некрупном узоре. Тонкая серебряная цепочка висела на изящных пуговицах, украшающих высокую талию. Чернь сложной паутины тонких кружев невесомо вилась на рукавах и воротнике-стойке. По пути до комнаты вампира я сильно переживала, что нам кто-нибудь встретиться; думаю, чтобы меня-одиночку никто не отбил по пути сюда, он меня и сопровождает. Я сама удивлялась как легко с Райто найти общие темы; либо вампир за сто с чем-то лет сумел открыть теорию Всего, либо сыграло моё природное качество находить общий язык. Разговор о всякой чуши замолк, когда медный Горшок открыл одну из дубовых дверей передо мной, галантно приглашая войти. Я чувствовала себя Алисой в Стране Чудес, однако мне не было страшно, мне было интересно. — В отличии от Алисы, я прекрасно вписываюсь в интерьер, — обежав комнату глазами, я коснулась тёмно-коричневой кожи сумки с медикаментами на бедре, это придало мне уверенности. На мои слова Райто одобрительно кивнул. Его комната представляла собой что-то наподобие музея, воплощая в себе сам дух истории, увековеченный и запечатлённый в интерьер и эти стены, выполненные в жёлто-коричневых тонах опавшей осенней листвы и цвета морской волны. Время здесь одновременно остановилось и стремительно бежало вперед. Были здесь и викторианская эпоха, и намеки на восточную культуру, ибо сласти, разложенные на фарфоровом сервизе, ждавшего меня неподалеку от входа на круглом столике из дорогой породы тёмного дерева, явно были неевропейского происхождения. Ноздри шумно вдохнули, стремясь наполнить лёгкие ароматом любимого кофе. Мой спаситель, избавляющий, будто по мановению волшебной палочки, от давления и сонливости, как давно я не чувствовала твой чудесный запах? Два дня мучений, в вялом течении которых мой мозг лишь изредка вспыхивал удовольствием, поймав тонкую струйку фимиама из дальних уголков особняка… — Райто, ты прелесть! — сказала я откровенно, твёрдо и глубоко играло восхищение в голосе. — Благодарю за такой милый, особенно моему сердцу, приём, — уже тише прошелестели губы, нотки яркого восторга трепетали где-то в трахее, как охристые крылья крапивницы, угрожая взлететь, вспорхнуть со всей силы. Я прыжком села за маленький столик, ловкие (но не за шитьём) пальцы миновали плитки шоколада на блюдце, сразу потянувшись к английскому сервизу. — Сколько я живу, а с таким благоговением мне этого ещё никто не говорил, — заметив, подколол юноша. — Ах, да, конечно, — закатила я глаза. — Переживаешь, что чашка кофе желаннее тебя? — Сакамаки был спокоен. — Эта история о величайшем любовнике, который когда-либо жил, умирал, и снова жил. Или я не права, м? И ты вампир другого толка? Сакамаки оскалился! Надеюсь, этот рыжий кот прыгнет за перьями моей игрушки. — Мф… — улыбнулся Райто, положив кусочек плитки шоколада цвета сепии на розовые губы. Я была близка к тому, чтобы утонуть в кружке чая, еле сглотнув. Он меня соблазняет или так и надо? — И как тебе это поможет избежать смерти? — Я могла бы предположить сможете ли вы меня обратить меня в свою веру, точнее, в себе подобную, укусом, как граф Дракула. Я понимаю, что это неизбежно, можешь даже не взывать во мне к экзистенциальному ужасу. Я не стеснялась в выражениях. Употребляла заумные для дикаря слова и делала выводы, кои не может сделать дикарь, ибо таким он вырос, даже будь он знаком с произведениями Шекспира. Я буквально раскрыла рёбра и обнажила грудную клетку, бьющееся сочное сердце и раздувающиеся лёгкие. И жду взамен от Райто тех же откровений. — Граф Дракула? — он, усмехаясь, заломил бровь. — Та любовная приапея для суджи? Я слышала каждую букву в последнем слове чётко и ярко. Суджи, значит? Мышцы? И цензура печати? — Может и так, — легко, будто пропела, я. Но вдруг опять, будто бабочка после зимы, ожила и пакостливо улыбнулась. — Хах! А ты подумай, как иронично выходит, если суджи держат верой в высшую сущность, всегда стоящую над тобой, и тем самым ставят идеалом полностью духовный образ… Только подумай, как правительство увеличивает эту пропасть официально называя класс абсолютно материальным! — я расплылась в довольной улыбке, переместив вес на локти на антикварной столешнице и подавшись корпусом к столетнему вампиру. — Это принцип любой религии, синтоизма и буддизма в том числе. Я легкомысленно помахала рукой в воздухе, блуждая взглядом по книжным полкам, увенчанным по бокам темными ионическими колоннами. В глаза бросалась некая нежность, с какой были они расставлены, можно было уловить какую-то сложную последовательность цвета, но, как в тетрисе, книги стояли ровным рядом, корешок к корешку. Исключая книжный шкаф, собственность Райто была в легком беспорядке. Ладно, шучу. Порядок полный. Но не для перфекциониста вроде меня. Одна подушка покорежено лежала у подлокотника, одной высоты со спинкой бархатного дивана, картонные коробки у стены стояли за лестницей ещё неразобранными, бирюзовый край покрывала отогнут неровно… Взгляд переместился на металлическое изголовье кровати с медными кружевами, двуспальной кровати. А второй кто? Один из братьев — семья же? А вдруг… место свободно… …Для Канато. А синтоизм у нас, значит, без изменений (надеемся), хорошо. — Ага, значит «банзай»? Слава Императору! — уточнила я, в честь кого мы возносим руки к небу и сама подняла плитку шоколада над головой. — А как ты должна относиться к нам? — обворожительный юноша в шляпе скрестил пальцы перед лицом, поставив на них подбородок. Улыбка. Улыбка пропала с его лица, уголки губ опустились вниз, а выражение глаз давило превосходством в них. Пустая кружка кофе стояла на краю стола рядом со мной. Из-за выпитого напитка температура тела поднялась, на щеках появился румянец. Этот тёплый дурман застилал глаза и думать становилось сложнее. Спина выпрямилась без моего желания и напряглась, пальцы начали беспокойно перебирать по плотной ткани юбки под столом, ладони вспотели. Я? Я должна восхвалять Императора, а значит, вампиры либо как сёгунат в прошлом, либо я о них вообще ничего не знаю. А может даже те являются теми же «потомками богов», в честь которых воздвигнуты храмы? Правят они из тени или открыто — вот в чём вопрос. Я не знаю, я ничего здесь не знаю. И это именно то, единственное уравнение в ряду, где неизвестные все. К горлу подступила горечь, не получалось сглотнуть тяжёлый ком во рту. Ноздри повлажнели. Я заставила себя посмотреть на Райто и понять, что бой ещё не проигран. Как ответить? Будь это шахматное поле, мне бы поставили пат. Я сделала тоже, что делаю всегда, когда не могу знать правильный вариант. — Вампиры не такие, как Великий Император. Вы будто скрыты тенью, потому не всем о вас известно. Эники-беники, ели вареники… — Мфх… — Райто растянулся в улыбке, издав гортанный звук удовольствия. Эники-беники — клёц! Вышел советский матрос. Да ладно блять. А раньше теория вероятности приводила меня к троечке! Моя теория вероятности проста — либо ебанёт, либо я не камикадзе. Я облегченно испустила дух, откинувшись на мягкую спинку стула. Это был самый напряжённый момент в моей жизни и он закончился. Но Райто был об этом другого мнения. По изумрудному блеску хитрых глаз я уже начала подозревать, а правильно ли я истолковала тот его хмык? И не был ли он усмешкой раскусившего своего противника и готового нанести удар по хромой ноге? Я отзеркалила поведение Райто. «Мило» улыбнувшись, я вела себя словно ангел, падший с небес. Я не переходила тонкую грань, когда мои действия могли бы на что-то намекать. Чуть наклонив голову, обнажила белую шею, не скрытую блузкой, подушечки двух пальцев воздушно легли на ложбинку шеи, так, что я сама могла чувствовать свой быстрый пульс. Я сделала глубокий вдох и в следующую секунду наслаждалась выражением лица напротив. Под мягкой кожей указательного и безымянного спокойно отстукивало сердце свой ровный ритм. Человеческие, белые зубы обнажились из-под алой губы. Я углубила свою улыбку. Я бросила вызов. Самоуверенности у меня всегда хватало. От странной смеси чувств на лице Райто в груди пылало чувство собственной мощи. И пусть она, как цветок, недолговечна. — Встань, — приказал вампир. Ноги есть — не сложно сделать приятно старику. Я послушно встала, настрой от моего недавнего бунта ещё теплился в груди, как угли в камине. Рыжий изящно подошёл к тумбочке у двери, которая находилась на самом краю поля моего зрения. Складки точно волны непрерывно менялись на блузке панамчатого, переходя одна в другую и появляясь снова. Я отошла чуть левее, чтобы следить за тем, как он нажимает на кнопки CD-проигрывателя. Чудо-техники в 2013-м. В то, то есть в это время у меня была одна раскладушка, которую я называла «кнопкой» из-за той большой квадратной кнопки в центре, верховодившей всем парадом. Из плоской, черной коробки полилась музыка. На мой взгляд, альтернатива. — Хм, отлично, — тихо прошептал Медный себе под нос. — О, рок, родимый… готический, — сказала, я, от безразличия к ситуации готовая соловьём заливаться, разглядывая какие-то коричневые точки на круглом ковре у дивана. Думаю, это краска. Ага. Сакамаки бы и заляпанный фартук, и руки, и лицо - всё в краске вымазать — сто процентный художник. 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8… 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8… Ритмично перебирали по струны. Юноша сделал два плавных шага, и обворожительно улыбнувшись, протянул мне ладонь в лёгком наклоне. Не будь я уже знакома с его приёмами, жест был бы доверительным, но я то знаю, что после пряника идёт розга. Будто лезвие гильотины, падающее на голову осужденного, пришло ко мне осознание. Замерев столбом, я медлила. — Приглашаю вас~. Я вложила свою кисть в протянутую ладонь с тяжким вздохом. — Не будь вся ситуация таким безумием я бы не согласилась. К вашему счастью, я безумна и не люблю вампиров, потому отдавить ноги мне не жалко. Из-за любви к индивидуальности и ненависти к громкой, старой попсе, я лишь дважды была на «танцах» в лагере, стараниями подруг, и умела лишь примитивно шататься из стороны света в другую под грустную попсу, но на радостях и в одиночестве могла быть королём диско. Выражение привело обычный уверенный вид. Я без сожалений и каких-либо эмоций мимолётно отметила, что для прежнего комплекта не хватает лишь заменить тонкое, жалобное пищание голоска Юи на мой живописный контральто (знать бы, что это значит) Импульс от руки привёл в движение тело, рванувшееся вперёд, на юношу. Я почувствовала через ткань, как на хлопковую талию юбки уверенно легла рука. Буквально сбитая с толку, я еле нашла место для своих рук на плечах рыжеволосого. Мы кружились, тёмный мятно-зелёный жакет панамчатого трепетал в воздухе, как и податливая кукла без души. Моя душа улетела куда-то далеко, в чернеющие гряды гранитных крестов и обелисков среди зелени могильных холмов и заоградных кустарников. Вернув взгляд из моей обители, следовавшей за мной при жизни, и в будущем после неё, прелестное лицо вампира показалось мне полу-прозрачным и плоским, неосязаемым. Тонкие, рыжие брови слегка сдвинуты, им уготовано было природой поблекнуть на симметричном лице, но то ли бледность мертвеца помогла Сакамаки, то ли стиляга их подкрашивал, но и это естественное предназначение он обошёл. Всё плотнее обступала меня чернь туч, предвестников бури, оппонент резче повёл меня за руку над головой, как марионетку за ниточки, повернув на 180 градусов вокруг своей оси. Не будь я сейчас среди ящиков с песком, я бы даже удивилась мастерству вампира. Но поднятые вновь мозгом ящики с песком, закинутые землёй гораздо интереснее. И голый череп Йорика, да… гораздо интереснее… Ящики… — Бери лопату и кирку, И новый саван шей, И рой могилу старику На водворение в ней. Словно в гипнотическом сне, монотонно скандировала я. Вампир, немного раздражённый, но всё ещё вампир, заинтригованный шелестением губ напротив, вслушался в слова. Тотчас на его лице выплыла какая-то бесконечно понимающая, зрящая в корень улыбка печального мудреца. Будто он видел перепады моего духа, вечно крутящегося в персональной стиральной машинке, переходящей с режима замачивания, на отжим, каждый день, будни то или выходные. И слова эти слышал он тысячи раз, будто сам и был тем однодневным актёром на ролишке могильщика. — Знаешь, — голова опрокинулась, локоны, как шёлковое полотно, заструились вниз. Но, поняв, что куклу Тутти наконец починили, мальчик замедлил темп и подобрал меня чудовищно близко, - ты не набожен, потому что вера приходит вместе со старением. Пыл юности, когда сама свобода кажется твоей, а ты, эгоист, чувствуешь, что принадлежишь только себе уходит вместе со свободой, вместе с пылкостью, резвостью, прежними возможностями и удовольствиями. И эту пустоту старики обычно заполняют верой, Богом, обменивая ян на инь. Людям, правильнее сказать, душам постоянно нужно иметь какую-то опору, иначе — экзистенциальный кризис. И когда мышцы дряхлеют и уже не держат тебя на ногах, или, когда подбирается смерть, как у осуждённых на голгофу, они отчаянно ищут опору в чём-то другом, в Боге. Твои мышцы не дряхлеют, и организм по классике, наверное, мало чем может быть сражён и осужден на смерть. Ты ничего не теряешь и потому ничем не восполняешь. Был ли ты когда-нибудь по-настоящему в дерьме? Я ожидала логичное чувство страха, но то испарилось, как спирт из открытой спиртовки. А чего мне бояться? Страх чувство первобытное, а меня жизнь и наследие предков к бальным танцам с вампиром не готовила. Странно всё это… сумбурно, нелепо, будто чужое, будто вне, а не со мной… Чувство… словно приподняли доску с земли, а под её влажной обратной стороной целая сумятица из червей, сороконожек, сколопендр, чёрных бордовых жуков. И все роятся, почуяв солнце, шевелят сорока лапками и сокращают кольца мяса. Твёрдый рассудок — доска, заслон вавилонского столпотворения моих чувств. Думать? Могу, ясное будущее мне простилается в мыслях. Чувствовать? А что? Что я должна чувствовать в такой ситуации? Поделитесь опытом общения с нежитью, будьте добры, раз уж все кругом Ван Хелсинги. Будучи равнодушной, безжизненной куклой, я ясно видела стеклянными своими глазами, как красивый юноша расцветает в гневе, руки у него стали теплей, коже вернулись цвета. Вот ватное моё тело поднимают над полом, чёрные туфли качаются в воздухе, а запястья, как по заказу, начинают саднить. Точно корова, окуклившаяся под умелым ножом в говядинку, насажена на толстый, блестящий крюк, подвешена за собственные жилы. — На длинную жизнь, моя Чужая, выпадают длинные страдания. Впрочем... бывают и случаи, когда все страдания, выпавшие на мою долю, оказываются легким дуновением ветра по сравнению со терзаниями какого-либо смертного. Я бы сказал, что ты такая же обычная дура, которая плохо понимает, что значит жить, как и все люди, которые были в этих стенах, — тугие скулы приблизились в плотную. Ноздри вампира расширились, тот вдохнул запах у моей шеи. — Мхн, девственная кровь… — Это был лишь вопрос, я не такая глупая, чтобы полагать, что жизнь меньшинства может проходить на яркой спине вечной радуги, — почти огрызнулась я с дрожащим голосом. Он слабо усмехнулся: - Ни ты обо мне ничего не знаешь, ни я о тебе, чужачка. — Эй-эй… — я резко сменила тон на устало насмешливый. — Неправильно, Райточка, попробуй ещё раз. Ну где это видано, чтобы у интересующих людей отбивали желание раскрываться. — Я едко пожурила вампира, дыша у самой его кожи. Мысль, каким моё положение стало героически-комичным даже прибавляла гордости. — Гениев тут явно не воспитывают. Глаза в глаза, ровная линия в несколько сантиметров между угрожающей улыбкой априори победителя и нет, даже не жертвой, а раздетой, белобрысой луковицей, которая мстит людям за свою смерть, проливая их слёзы над острым ножом. Речи о немом противостоянии и не было. Но я предпочитаю ассоциировать себя с прекрасной, юной Беатриче Ченчи со связанными за праведное дело руками на эшафоте главной площади Рима. Богатство её дома было так велико, что римский, сердобольный папаша, ебаный Климент VIII решил казнить всю её семью. Отстранив рукой палача, она спокойно подошла к плахе, величественная, как дочь аристократии, ею же осужденная, вечная. Я горько улыбнулась, проникнувшись представленной моему взору картиной ярких снопов мерцающих искр от костра, дым от которого взмывал ввысь, унося вслед за собой ее душу. Утереть подступившие слёзы не было возможности. — Прежде, чем голубая туника, подпоясанная простой верёвкой окрасилась кровью, вся площадь услышала её проклятия папе! Райто был сбит с толку. И не только. Моя сногсшибательная речь поразила его в самое сердце своим острым коленом. На деле я неказисто пнула вампира со всей силы, отскочив на импульсе, чуть не споткнувшись о стул. Я медленными шагами пошла к дивану красивого цвета морской волны. На родине всегда легче. Сам напросился. Я словно пребывала во сне; обескровленные, безвольные два белых колбасных изделия, повиснув плетью к полу, казались свинцово тяжёлыми и ватными, как ручки сшитой игрушки с хлопковой кожей. От удара рыжий шумно выдохнул, отшатнувшись на пару шагов, как поезд в задачке пятого класса, в противоположную сторону от начального города. Фигура встала у подножья крови. — Да я лучше сдохну, чем меня кто-нибудь ебать без разрешения будет! — крикнула блондинка, сжав кулаки. Глаза быстро забегали по комнате и, натолкнувшись на антикварный, тёмно-чугунный кувшин в метре от меня на декоративной полке, остановились. Как бы не манили его рельефные узоры, кулаки до сих пор всего лишь мелко тряслись. Она хмыкнула, улыбнувшись, как заключённый во время побега. Но было в этом смешке что-то от мотылька-самоубийцы. О-да это был прыжок в огонь. Жертва не собиралась мочить рукав блузы своими слезами, она провоцировала своего губителя. — Ну, давай! Укуси меня! Впечатай в стену, наступи на грудную клетку и продави рёбра до хруста! Мне похуй! Я стану святой мученицей на небесах! — она широко расставила руки, приглашая острый клинок или латексную подошву ботинка — Sic transit gloria mundi! Панама от толчка сползла на изумрудные глаза. Маниакальная улыбка обнажила острые, нечеловеческие зубы, они буквально чесались предвкушающим зудом. Не долго им сиять белизной в ровном свете люстры, а зуд всё рос и рос. Вампир облизнул коралловые губы. Первый хриплый смешок был ответом жертве. Вампир затрясся в раскатистым, громком, что закладывало уши, долгом смехе, даже воздух мучился от чего-то такого, странного и звериного в нём. — Ах, ха… — он утёр слезинку в краешке глаза. При шаге отвернулся низ жилетки, обнажив леопардовую подкладку. Медленно и плавно вампир направлялся ко мне. Я вздёрнула аккуратный нос, поставив руку на бедро. В воздухе чуть ли не сверкали электрические разряды и почудился запах озона. Безумие, зелёное и красное, своим дурманом отравляло воздух. — Когда мученики идут на эшафот после казематов инквизиции, моя стерва, они в глубине души плюют в лицо попам, эта мысль тешит их сознание. Они остаются верны своей вере и это корень зла! Церкви, коммунистическому правительству недостаточно просто вешать людей! Иначе после падения строя их заклеймят злодеями, жертвенные невесты Сакамаки же не умирают с чувством гордыни мучениц. Они вообще не умирают! — Панамчатый выдержал театральную паузу, но я не дрогнув ни одним мускулом, всё так же нагло смотрела на Сакамаки, в ожидании, что мне скажут что-нибудь новое. — Они просто упали по карьерной лестнице до служанок! — он хихикнул. — Какие вы предприимчивые, однако, — миниатюрная девушка хмыкнула как-то иронично и рванула к стене, в ладонь легла холодная ручка металла, руку отяжелил кувшин. Кувшин, стряхнув многолетнюю пыль, со следом пепельного отчаяния на своей ручке полетел в сторону неподвижной нежити, но встретил лишь воздух. — Так и з… — только успели прошептать губы. Колени подкосились, меня швырнули на мягкий диван, пружины которого стоически всё пережили, не издав ни одного скрипучего стона. Девушка впечаталась головой в подлокотник, на миг к горлу подступила тошнота, мир померк и смазался. — Эти милые служаночки, теперь ещё и молчаливы, всё потому, что гипноз кардинально поменял их жизнь, но отвечать на твои вопросы в приделах дозволенного они будут. К моменту порабощения, м-м-м-м… забавно, получается, уже второй раз… первое было ещё до их рождения, когда детей зачали в этой проклятой стране… их воля стала нашей волей, они были более неспособны усваивать какие-либо идеи помимо наших, хотя, ничего и не изменилось с прошлых лет существования снаружи особняка. Мы — их господа, их Бог. А всё из-за этого… Плечи придавили, особо не оставляя разнообразия действий. Сверху я видела, как люстра с витиеватым узором, будучи пособником Райто, скрывала сцену преступления, отказываясь озарять все полностью, но отливающие медью волосы я различала четко. Круглые, блестящие пуговицы звякнули, отскочив от пола, как каучуковый мячик, блузка проигрывала, отдавая свои границы белой кожи вплоть до мыса Святого Плеча. Сокрушающая победа. В изумрудных глазах Райто всё росло и росло моё затуманенное лицо. Всему виной тяжёлый сладковатый запах в ареоле вампира, чуть позже я объясню этот феномен нужными секретами, а сейчас он медленно, но непреклонно заполнял лёгкие, дыхание становилось будто сонным, грудь поднималась и опускалась, реже и реже… Клыки плавно начали меняться, удлиняясь и вытягиваясь в пятисантиметровую иголку цвета слоновой кости, будто передо мной человек из колонны». Я будто в астрале видела совсем прозрачные струйки боли в двух точках на своём плече, за рыжими локонами, покрывающими грудь, струйки окрасились алым и побежали по руке, рукавом в рукав. Сцена из жизни этих милых, тонких струек казалась совершенно будничной. Эта красная змейка распласталась, залила собой всю комнату, потолок, стены, книги стали одинаковым светло-красным маревом. Тело моё таяло, превращаясь в закорючку в три миллиметра. Теперь я видела ничего, слышала ничего и дышала жабриками. Верх был внизу, а низ наверху, но это не так важно, учитывая, что все они слева. Казалось, будто с головой окунулась в тёплую ванну. Везде и вся спокойствие и благодать. Это Рай. Вдруг у меня появились ноги. Выросли отростки-руки, я услышала ритмичный гул барабанов, уже подумав, что кто-то включил Gothic Sex на всю громкость — это оказалось моё сердце. Недели, месяцы, годы сжимались и переплавлялись в огромной кузнице размером со Вселенную в несколько секунд. В этих трёх секундах, как в янтарном пресс-папье, пестрила красками вся моя жизнь, я во всех смыслах была букашкой, застывшей в солнечно-жёлтом мгновении. Меня разочаровала тяжесть тела, уже проминавшего голубые одеяла. Появилась фантомная, давно ушедшая боль от рождения — как бы опять не впасть в послеродовую депрессию. Спина зачесалась — это нейроны снова строили свои дуги в спинном мозге. Глазные яблоки заныли тупой болью. И не то, чтобы зубы Панамчатого были солнечно-жёлтыми, как его лыба, или кривые, как у восьмиклассников. Просто жить было больно. Последним напомнило о себе развитие, кстати, впервые в жизни я надеюсь, что гость задержится на подольше. Мозг заработал. — Что это? — уставилась я на единственный ходящий объект — на часы. Секундная стрелка усердно прыгала и прыгала по циферблату с натужными тиками. — Часы, — ответил мне кровопийца; теперь-то мы и правда были одной крови. Белыми волнами струились локоны, собираясь с подушки вокруг обескровленных щёк. Голова загудела, всё померкло, словно кто-то выключил свет и начал бить меня молотом по самой маковке. Как орхидея, нежные лепестки которой напоминали мне складки платья, я сидела в листве, схватив в охапку зелень одеяла. — Как думаешь, что это значит? — С флегматичным лицом мертвеца, ещё не успевшего понять чего его лишили эти языкастые чернокнижники, спросила я. — И что же? — А это значит, что время молитвы, — я сложила руки, в молитвенном жесте, обратив взгляд в направлении планеты Тральфамадор с зелёными человечками, похожими на перевёрнутое шило. — Господе Форде, пусть я не сдохну. Аминь. Голые ступни цвета слоновой кости десантировались с кровати отечества в самую середину фронта турецкого… ковра из мягкой шерсти. — Я надеюсь вместе с моей кровью тебе прибавилась и человечность. Объяснишь мне? Тело ломило, будто меня связали и запихнули в багажник машины; машину явно кто-то поднял и пытался втиснуть между двумя огромными, железными валиками с выступами, как у шестерёнок. Мне будто прямо сейчас дробило и переламывало в труху кости, туда-сюда двигались валы, выдавив меня сначала, как тюбик пасты, а после превратив в остывшую манную кашу с комьями костей. Я бы лично толкнула под зёрноуборочный комбайн того, кто меня на это осудил. — Тебя переодели слуги, не паникуй, — я чопорно и строго вздёрнула бровь. — Взять с собой аптечку так быстро ещё никто не доходил, я тебе поражаюсь. Моё плечо тоже сильно ныло под двумя квадратными пластырями, которые я взяла с собой вместе с баночкой бесцветной, бесценной жидкостью и надписью на этикетке H2O2, полученной от Тадао, служанки. — Меня-то переодели слуги, а ты каким хуем развалился здесь, как СССР, античная статуя вы наша? Я надеюсь ты только пытался проникнуться атмосферой Акрополя, пока я спала. Две змеи: чёрная и белая дремали на изголовье, свисая хвосты с чугунных прутьев. Мятно-зелёный жакет следил за их покоем на лозах, которые переплетались в геометрическую розу посередине. Пуговицы на рубашке были наполовину расстёгнуты, очерчивая тело наглой пиявки, развалившегося тут как Адам на одеяле зелёной скалы. — Можешь одеть меня, если так режет глаз, — проворковала скотинка. — Как гласит общество: сначала обеспечьте кислородом себя, затем — ребёнка, — я отвернулась обратно, уже натягивая белый носок. Если игнорировать все доводы солипсизма, то за моей спиной рыжий, сытый кот раскинулся по-царски, разыгрывая сцену, где он лёжа на подоконнике, щурится под лучами солнца, в которых мягкая шерсть светится морковным. В этом глюке меня так и подмывало почесать тому пузо с ласковым «Ва-а-аська». Помниться, у моего тренера по карате было четыре рыжих кота в разных промежутках времени и всех он называл Васей, однако моя Мамон, сейчас уже и не вспомню почему, котов и всяких грызунов не жаловала и вынужденно, я стала собачницей, получив постоянно линяющую грелку-подставку для телефона, блохастый коврик и живую подушку на топливе из сухого корма и костей. Больше у меня ничего не водилось, кроме пары-тройки лягушек в банке с камнями. А теперь вот, целый стационар себе собрала. — И я повторю, можешь называть меня сучкой, — кинула я в дверном проёме, прижимая локоть с чёрной, плотной тканью к груди. — Это лишь значит, что я умна не по годам, — вот тут вампир заинтересовался, ждав объяснений. — По собачьему летоисчислению я почтенная старуха, само воплощение житейской мудрости. Бывай. Внезапно меня осенила мысль, сжимающая нутро какой-то странной тоской: " Я не хочу его покидать" Неужели есть доля истины в том, что мозг пытается сохранить в целости и сохранности только положительные воспоминания, обесценивая плохие? Несмотря на мое незавидное положение, несмотря на все слова, которые он сказал мне, действия оказались более красноречивыми и они вызывали тихую благодарность и расположение к нему, толкуя мне "я буду осторожен с тобой, аккуратен". Вот только об этом он не узнает... Лавандовая луна разорвала тусклые тела пепельных облаков, сражаясь с последним оплотом дня, тусклым светом из-под ажурного абажура, которого не хватало на всю комнату и углы чернели угрожающей тьмой. Дверь за мной хлопнула, отрезав слова Сакамаки. Я не желала привлечь внимание других братьев на то, что Гамлет проник в покои королевы и терзает сердце материнское, хоть оригинал пьесы немного и не сходиться с нашей версией. Потому требовалось срочно свалить. "А все-таки победа была за мной"