Айви

Легкие разрывает изнутри. Чонгук не может ни вдохнуть, ни выдохнуть, чувствуя, как железный вкус крови наполняет рот. Он не может позвать Тэхена, который просто разворачивается и уходит, будто ему никогда не было никакого дела до Чонгука. Нет. Он не мог поверить просто так. Тэхен искренне любил его. Постоянно делал то, чего сам Чонгук боялся, рисковал всем ради их общения. Чонгук никогда бы не подумал, что Тэхен может вот так сразу его бросить, даже не усомнившись в прочитанной переписке. Почему он чувствует себя так, как будто его предали? Ведь так себя должен чувствовать Тэхен. Но то, что он ушел, бросив его умирать, заставляет Чонгука чувствовать себя еще хуже. Он готов пережить боль и унижение. Но от осознания того, насколько мало к нему чувствовал Тэхен, раз так легко поверил и бросил его при первой же возможности, заставляет глаза наполниться слезами. Чонгук пытается приподняться на локтях и позвать его, но тело не слушается. Он задыхается, но все равно тянется к двери, оставляя кровавые пятна на бежевом ковре. Даже если его сейчас добьют, он должен сказать Тэхену правду. Он не может вот так… — Чонгук! Он наконец вдыхает, чувствуя, как боль разом отступила, когда его кто-то резко встряхнул за плечи. — Просыпайся! Ну чего ты опять… Чонгук будто выныривает из-под толщи воды, наконец жадно вдыхая воздух и хватаясь за грудь. Пытается откашляться и отрицательно качает головой, когда Хосок протягивает ему ингалятор. — Мы опаздываем? — он хрипит, пытаясь разглядеть хоть что-то в рассветных сумерках и слабом свете ночника, — Ты разбудил меня… Из жара его тут же бросает в холод. Влажная кожа покрывается мурашками. Чонгук пытается привести в порядок мысли во взрывающейся болью голове, но выходит безуспешно. Во рту все еще стоит противный кровавый привкус, а руки трясутся так, что ему не удается схватиться за руку Хосока, как за спасательный круг. — Чонгук, — он тихо вздыхает, накрывая его руки своими, — Я же говорил тебе не экспериментировать со снотворными и пить не больше двух таблеток. И как я тебя оставлю, если ты продолжаешь?.. Нет. Снова. На секунду после пробуждения Чонгуку показалось, что он снова в их маленькой комнате в Принстоне, и ему просто приснился кошмар. И ничего страшного не случилось, он просто переволновался из-за того, что должен рассказать Тэхену правду, вот его воображение и выдало такую жуткую картину. Но, наконец сфокусировав взгляд на своих татуированных руках, он с трудом подавил крик, до боли сжав зубы и проглотив кровь из прокушенной щеки. Чонгук так больше не может. Он устал просыпаться среди ночи от кошмаров, а после разочаровываться, снова потеряв призрачную надежду на то, что еще можно все исправить. Хосок смотрит все так же встревожено, но лишь вздыхает и передает ему бутылку воды с пола. Все еще не уходит, позволяет сжать свою руку и прийти в себя после очередного кошмара, хотя наверняка совсем не выспался и мечтает лишь о возвращении в кровать. Чонгуку стыдно. Он глотает воду, пока по подбородку не начинают стекать капли, и судорожно стирает их ледяной дрожащей рукой. Четыре таблетки снотворного должны были обеспечить его сном хотя бы на пять часов, пока не проснется Хосок. Но от них осталась лишь горечь во рту и полуобморочное состояние из-за пониженного давления. — Извини, — он хрипит и заставляет себя отстраниться, неловко отодвигаясь чуть дальше по сбитому одеялу, — Иди, доспи еще… — Все в порядке. До будильника минут десять осталось. Сегодня ты вовремя, — он вяло улыбнулся, — Сколько ты спал? Чонгук не помнит. Он точно вернулся из спортзала глубоко за полночь, наскоро принял душ, проглотил таблетки и отключился от бессилия. В последнее время заснуть он может только так. — Поздно. — Поздно? — То есть мало. Прости… — Пожалуйста, будь осторожнее. Я бы отказался от работы и никуда не полетел, но ты же знаешь, как это для меня важно. Да и ты чувствовал бы себя обязанным. Чонгук все прекрасно понимает. Он никогда не позволил бы Хосоку отказаться от работы мечты, которую самому Чонгуку так и не удалось исполнить. Хватает уже того, что Хосок позволяет ему жить в своей квартире в Нью-Йорке и оплачивать счета только по возможности. Чонгук никчемный. Он даже не может наконец выплатить долги за лечение, чтобы хоть как-то себя обеспечивать. И пока Хосок до последнего тщательно скрывал, что его пригласили работать в NASA, лишь бы не травмировать его этим, он продолжал работать в дешевых забегаловках днями и ночами, лишь бы заработать хоть какие-то копейки и вымотаться достаточно, чтобы уснуть. Он опустился на самое дно. И опустится еще ниже, когда Хосок улетит в Техас минимум на полгода, а он останется в Нью-Йорке. Чонгук ни капли не расстроится, если не переживет это время. Задохнется во сне, выпьет слишком много таблеток, или его организм не выдержит физическую нагрузку. Ему плевать. Лишь бы Хосок себя не винил. Чонгук уже никогда не взлетит на ту высоту, с которой упал. Никогда не сможет вернуться в университет, будучи исключенным из-за проблем с законом, никогда не сможет реализовать свои знания и талант, никогда не получит желаемую профессию и не увидит космос. Чонгук понятия не имеет, когда вообще в последний раз поднимал глаза к небу. Впрочем, в Нью-Йорке, вечно подернутом густой дымкой светового смога, в этом вообще нет смысла. — Самолет в полдень, давай хорошо позавтракаем, — Хосок мягко улыбнулся, но в его взгляде так и застыло беспокойство. За все эти годы вместе Чонгук научился читать каждую его эмоцию, скрытую за счастливой улыбкой. — Хён, — Чонгук окликнул его, теплее заворачиваясь в одеяло, — Не волнуйся за меня, переживу как-нибудь, — он наконец встретился с ним взглядом, — Пожалуйста. Твердо, с нажимом, уверенно. У Чонгука получилось сказать это с нужной интонацией и выражением лица, но Хосок наверняка не поверил. — Переживешь, — он согласился, наконец встав с дивана, — Ты и не такое переживал. Чонгук не хочет вспоминать ничего из пережитого. Ад последних двух лет слился в голове в непонятную кашу из боли, неприятных ощущений, дискомфорта, резких звуков и неприятных запахов. Он постарался затолкать эти воспоминания в самую глубину сознания, но они все равно отказываются остаться в прошлом и возвращаются каждый день. — Я попрошу Джейн иногда заглядывать к тебе. И кормить тебя нормальной едой. Так и будешь остатки на работе подъедать. И не спорь! — он сказал это прежде чем Чонгук смог открыть рот, чтобы возразить. Перед девушкой Хосока ему тоже ужасно неудобно. Она, будучи такой же милой и доброй, как и он сам, никогда не откажет и действительно будет помогать Чонгуку. Но Чонгук не заслужил помощи. — Ладно… — он упал лицом в подушку и натянул одеяло на голову, как только Хосок скрылся в ванной. Шум дождя, барабанящего в окна, наконец стих. Его окутало спасительное тепло и темнота. Чонгуку хочется так навсегда и остаться в этом укрытии. А лучше тихонько умереть вот так, чтобы его измученное тело и убитая психика наконец смогли отдохнуть. Но не сегодня. Он не хочет расстраивать Хосока. Поэтому он плетется к кофемашине прямо в одеяле и сонно ставит капсулу, прислушиваясь к шуму воды в душе. Он должен помочь Хосоку хотя бы в мелочах. Приготовить для него завтрак, помочь разобрать рабочие документы, сделать за него расчеты в проекте. Чонгук ничего не забыл. Даже передал Хосоку свою исследовательскую работу, написанную карандашом в каждой строчке пожелтевших тетрадных листов, пока он восстанавливался в тюремной больнице после особенно крупных конфликтов. Как бы Хосок ни уговаривал его, Чонгук убедил его никак не упоминать его авторство и опубликовать работу под своим именем. Если бы только Чонгук был умнее, ему бы тоже сейчас предложили работу в NASA после публикации такого масштабного исследования. Но работу под его авторством даже не приняли бы на рассмотрение. Если бы Чонгук смог выкрутиться тогда, он бы закончил Принстон еще два года назад, вместе с Хосоком. Если бы он не встретил Тэхена. От одной мысли о нем у Чонгука от гнева сжимаются кулаки. Хосок со временем привык не произносить его имя вслух, зная о неадекватной реакции Чонгука. После второй истерики, еще в Нью-Йоркской больнице, спустя неделю после случившегося, Хосок больше никогда не упоминал его в разговоре. Чонгук старательно гонит из головы все негативные мысли, пока завтракает вместе с Хосоком. Пытается поддерживать непринужденную беседу и даже шутить, но выходит не очень. Чонгук не представляет, как будет жить без него. Как будет возвращаться в пустую квартиру, как будет просыпаться от кошмаров и не находить его рядом. Чонгуку страшно. Очень страшно. Но он ни за что не подаст виду. — Будем созваниваться по видео каждый вечер, я тебе еще надоем, — Хосок пытается его приободрить, — Представь, сколько у тебя личного пространства будет! — Да, отдохну тут от тебя… — Чонгуку приходится проглотить ком в горле, чтобы сказать это. Он рад, что прощание с Хосоком происходит в спешке, прямо перед самым уходом на работу. Чонгук крепко обнимает его на прощание и желает удачи. И радуется, что успевает вовремя надеть свой старый шлем, прежде чем по щекам скатываются слезы. Чонгук ненавидит свой старый байк, который заводится через раз, и в очередной раз опаздывает на работу. Ненавидит крик босса, ненавидит заправку, на которой работает, ненавидит ядовито-зеленый фартук и кепку с логотипом компании, ненавидит делать кофе и мыть горы посуды. Но он заслужил. Своей глупостью и неосмотрительностью. Своим безрассудством и глупой влюбленностью. Он заслужил это так же, как и Хосок заслужил работу мечты. Голова уже который день взрывается от боли из-за постоянного недостатка сна. Он едва сдерживается, чтобы не выплеснуть кофе в лицо слишком наглым покупателям и не бросить все, сорвав с себя форму. Но держится. Его и так уже несколько раз увольняли за слишком резкий характер и грубость. У Чонгука трясутся руки. Чонгук проливает кофе. Чонгук роняет закуски и злится сам на себя, приготовив не тот сорт. Чонгук ненавидит себя ровно так же, как и ненавидит свою работу. А сегодня особенно. Не смотря ни на что, ему хочется, чтобы рабочий день длился вечно, и он никогда не вернулся в пустую квартиру. Чонгук попросту боится одиночества и самого себя. Да, он не сможет без Хосока. Но никогда не признается в этом ему самому. — Добрый вечер. Карамельный макиато, пожалуйста, — низкий голос звучит дружелюбно, но Чонгуку он отнюдь не внушает энтузиазма. «Ты настолько тупой, что не можешь прочитать меню? Поверни свою шею направо и выбери напиток из списка, пока я сам тебе ее не свернул. Неужели умственно отсталые могут спокойно в одиночестве покупать кофе на заправке?» Чонгук проглатывает гнев и натягивает маску выше, до боли сжав столешницу в руке. — Здравствуйте. Выберите напиток из меню, пожалуйста. Такого у нас нет. Чонгука воротит от собственного притворно вежливого голоса. Ему приходится отвернуться, чтобы вернуть себя в относительно нормальное состояние. — Извините, тогда латте. Карамельный макиато — мой любимый кофе. Я попробовал его впервые в Принстоне, недалеко от Уилсон-колледжа… Чонгука бросает в жар. Его будто парализует от одного упоминания, воздуха тут же начинает не хватать, а глаза щиплет от подступающих слез. Нет. Он должен собраться. — Вы в порядке? Чонгук заставляет себя повернуться к посетителю, проглотив ком в горле. И с грохотом роняет мерную ложку для кофе, встретившись взглядом с до боли знакомыми глазами.