just one wish

Юнги никогда не забудет день, когда они познакомились. Тривиальный, непримечательный клуб создал что-то уникальное, неповторимое, наполненное чувством безграничного обожания. Юнги никогда не забудет, каким он был в тот день красивым, как двигался ещё без скованности и боли, приковывая столько пар липких глаз и сальных взглядов, сколько мог. У Юнги перехватило дыхание, потому что он танцевал так, словно это было в последний раз — красотой, харизмой и движениями ничем не уступая тем айдолам, на которых в последние годы сильно пошла мода. Это не было примитивным желанием — уединиться в укромном местечке, дабы погладить собственное «хочу». У этого «хочу» были иные стремления. Куда интересней было узнать, какие у этого парня были планы на завтра, на следующий месяц, через восемь лет, на всю оставшуюся жизнь. Юнги хотелось узнать, что он любит, чем увлекается, какие хлопья предпочитает на завтрак… Юнги хотелось его рисовать без устали, набить кому-нибудь на спине черты его красивого лица, или, может, впервые замарать и собственную белоснежную кожу без пятнышка; зафиксировать его вот таким — танцующим, радующимся, ярким до того, что только на него одного внимание и обращаешь. Хосок оттащил его тогда на несколько мгновений, чтобы познакомить с каким-то Намджуном, что тоже был в теме Юнги — иглах, красках и всяческих эскизах, которые рисовал сам. Он кается, что вёл себя не слишком дружелюбно — слишком уж не хотелось упустить из виду человека, которому весь вечер его внимание и принадлежало. Но у судьбы были планы. Планы, что самую малость сопутствовали Юнги. По воле случая или задумке Вселенной, он снова нашёл его, но уже у барной стойки. Такого красивого, знойного, впечатлительного, с глазами, в которых жизнь бежала как-то быстрее, чем у других. Он вспоминает тот роковой вечер каждое утро, словно это помогает ему как-то заземлиться. Поцелуи Виёна ничем не холодней, чем той ночью, ничем не отстранённей. Виён целует его так, будто следующего шанса уже и не будет, а затем в какой-то нездоровой манере снова что-то говорит про Тэхёна горячим шёпотом в само ухо, прямо в те моменты, когда Юнги восприимчивый, разнеженный, когда его разум больше всего уязвим, и отпираться идеям сложно. Хочется сделать ради Виёна всё. Или всё — в те моменты, когда его прикосновение становится какой-то непереносимой мукой. И в один из таких навязчивых разов, когда Виён ленивым темпом двигает запястьем у Юнги в штанах и заводит что-то старое о надуманном свидании с Тэхёном, Юнги, уже не контролируя свои мысли, соглашается на всё. Виён как будто оживляется, тут же начинает невпопад говорить о том, что всё продумал, что знает, как нужно, чтобы понравиться его брату, знает, что необходимо, чтобы всё прошло более чем просто «хорошо». Юнги кончает лишь от того, что так хочется телу — сугубо физиологический процесс. Его глаза широко раскрыты, смотрят в потолок, а на душе нет покоя от количества раз, что за мгновение их близости Виён упомянул имя своего брата. «Тэхён». Юнги почти чувствует, как каждая из букв всё ещё щекочет ему ухо, щекочет разум там, где не должно. Оргазм не принёс ни расслабление, ни удовольствие, только оставил его в смятении. Виён шепчет ему уже что-то неразборчиво-влюблённое, благодарное, с неподдельными искрами в глазах. Кучка его тёплых «спасибо» остаются мокрыми поцелуями на губах, на которые Юнги и не реагирует практически, уйдя куда-то в себя. Виён действительно так сильно хочет, чтобы Юнги отправился с Тэхёном на свидание? Как давно он начал думать об этом с такой маниакальной манией?

***

У Юнги и Тэхёна есть кое-что общее: похоже, нет ничего такого, чего бы они ни сделали ради Виёна. Поэтому, заполучив какое-никакое соглашение от Юнги, Для Виёна было лишь делом времени изменить позицию Тэхёна. Юнги старается не думать о том, к какой манипуляции прибёг Виён, чтобы подбить его на это чёртово свидание. Старается не принимать это близко к сердцу, намереваясь выкинуть из головы тот факт, что Виён, когда они в постели, в последние дни говорит о Тэхёне так много и так часто, словно Тэхён лежит тут, рядом с ними, пока они наслаждаются каждой секундой друг друга, что у них остались в арсенале. Он тут и наблюдает. Он курит. Тушит выкуренную до фильтра первую, поджигает вторую с интервалом менее минуты и опять затягивается. Тэхён сейчас выйдет в кухню и выругается, не иначе. Подойдёт к нему мрачной тучей, коей и заделался в последние месяцы, набурчит что-то себе на радость, стащит из холодильника молоко и угрюмо отвернётся — сама приветливость. Юнги курит быстрее, переворачивает на сковородке оладушек и задумчиво смотрит куда-то на убогие серые плитки унылой и тёмной даже в светлое время суток кухни. Раздаются чёргающие шаги в тапочках. Тэхён с утра ещё взлохмаченный, ещё мятый на лицо, но уже с суровым бликом холодных глаз, что различает его от его брата в щелчок пальцев. Тут даже на Виёнову болезненную худобу обращать внимания не нужно. Их Юнги научился отличать сразу же, как только узнал, что у Виёна имеется близнец, то бишь через две недели от знакомства с Ви. Они же с о в е р ш е н н о разные. Ну, блин. Сейчас опять что-то за сигареты скажет. Тэхёнов взгляд — острый, точно скальпель, — режет Юнги визуально что-то поглубже лица. Вот только Юнги его не боится, не боится всех тех ножей, что Тэхён незримо вставляет и проворачивает в нём наверняка с садистским удовольствием. — Сегодня, — отрезает он сухо. — В семь вечера, в Луна Парке у рынка. Юнги даже не вынимает изо рта сигарету, она движется у него вместе с губами: — Чего?! — Виён неустанно хочет, чтобы мы… — Тэхён прикусывает язык, никак не в силах назвать это «свиданием». — П-Прогулялись с тобой. Вдвоём. Юнги кивает не сразу, с запозданием, когда Тэхён уже выходит из кухни и, так и не позавтракав, отправляется на работу.

***

Встречаются они не в семь, а в девять минут восьмого. — Ты опоздал, — чеканит Тэхён, посмотрев на него таким разочарованным взглядом, словно девять минут ему равносильны девяти часам. — Я жду тебя уже двадцать минут, а ты непунктуальный до ужаса, — цыкает брат Виёна и ощутимо начинает дрожать — роза ветров здесь, конечно, сильная. Тэхён шмыгает носом, рассматривает потухшую, но не исчезнувшую до конца улыбку на губах Юнги и добавляет более мягко следующее: — Я сильно замёрз тут тебя ждать. Как бы ему ни хотелось порвать Юнги за такие улыбки лицо, нужно быть мягким, потому что Виён расстраивается. Юнги давно покинул надежды как-то понравиться Тэхёну, если быть честным. Он не видел смысла пытаться и искать путь к братскому одобрению, у них не срослось буквально с первого слова, кажется, и не срастается уже чуть более двух лет, что они живут все втроём в этой кошмарной квартире. — Извини, транспорт ходил паршиво, — Юнги легко пожимает плечами, словно это хоть как-то служит ему защитой или полноценным оправданием, к которому и не прикопаешься. — Мог бы и предупредить. Написать мне — не судьба? — Дык телефон от холода сел, — Юнги демонстративно достаёт сотовый из кармана длинными руками и тычется погасшим экраном в Тэхёна. Если телефон сел от холода, тогда что уже говорить о самом Тэхёне? — Пойдём, — Юнги, ощущающий себя как-то более спокойно, осторожно касается его локтя, — компенсирую своё опоздание чаем. Могу и глинчик намутить, если захочешь. Мой последний клиент сегодня переплатил мне за тату, дав чуток сверху. Эскиз — ничего такого, — поясняет он Тэхёну так, как будто ему это было когда-либо вообще интересно, а Тэхёну и делать-то особо нечего прямо сейчас, кроме как пальцы отогревать в карманах и слушать. — Простецкий, словно вообще нарисованный на скорую руку. Это был Сатурн, знаешь? Я предложил его немного дополнить, усложнить рисунок, потому что я люблю бить сложные татухи, всё такое, типа, знаешь, кидать себе вызов. Но чувак отказался, захотел тот Сатурн, в каком виде его нарисовали, у себя на лопатке. Хах, — Юнги издаёт смешок, подводя их к очереди перед небольшим фургончиком, где можно раздобыть горячие напитки. Пока каждый из них ждёт свой глинтвейн, Юнги заканчивает небольшой рассказ о том, как прошёл его день: — У этого пацана волосы такие прикольные были. Мятные, прикинь? А что если мне взять и херануться в мятный? Как думаешь, Виён оценит? Тэхён как-то слабо может представить Юнги с мятными волосами, и не то чтобы он пытался, собственно. Он никогда особо не присматривался к Мину больше нужного, не думал о нём так часто, пока Виён не начал забивать своим Юнги весь Тэхёнов мозг. — У нас с Виёном разные вкусы. Не всё, что нравится ему, нравится мне, — ответ звучит нечётким, но контекста сказанных слов для Юнги достаточно. — О, я это давно понял. — Ты же понимаешь, что это не свидание, — Тэхён больше констатирует факт, чем пытается спросить у Юнги, так ли это. Как будто для него всё это ничем иным быть и не может так же, как не является и для самого Тэхёна. — Мы здесь потому, чтобы он успокоился. — Думаешь, ему этого хватит? — Юнги вскидывает бровь и оплачивает парой мятых купюр два бумажных стаканчика ароматного глинтвейна. — Судя по тому, как он слезливо нас уламывал пойти сегодня «прогуляться вместе», он может и не остановиться. Тэхён не находит, что ответить на это, но надобность выразить следующее распирает ему в глотке: — Мы можем вообще провести этот вечер порознь. Просто прийти домой вместе, сказать, что ничего не вышло, и каждый заняться своим делом. Сделаем сейчас пару фоток в доказательство, а потом можем идти домой. Впрочем, он, как и Юнги, понимает, что Виён просто так в это не поверит, а одних лишь фоток ему будет мало. Мог бы — семенил бы где-то сзади, держась на комфортном расстоянии, чтобы не мешать, но и всё было отлично видно. — Что такое? Так сильно хочется от меня уже сбежать, да? — уголки губ Мина растягивает кривоватый оскал. — А я только думал начать зачитывать тот список вопросов для тебя, что предварительно составил Ви. — Типа, знаешь, чтобы узнать тебя получше. Юнги думает, что ему показалось — Тэхён хмыкает и отвечает ему чем-то очень и очень смутно напоминающим ответную улыбку, копаясь в нагрудном внутреннем кармане своей продуваемой куртки. — Для меня он такое тоже написал, между прочим. Подчеркнул красным те темы, что могли бы быть нам обоим особо интересны. — Он же из нас душу вытрясет, чтобы мы рассказали ему, как всё прошло… Если уж и придумывать алиби, давай хоть такое, в которое будет несложно поверить, а главное — наши показания должны сходиться. Например, в это время — мы дико ржали над бегающей вокруг малышнёй, а в то — пытались поцеловаться во время посещения «Тоннеля влюблённых», но нас выгнал сторож, потому что нас вытошнило прям в кабинку в форме охуительно милой уточки от самой идеи засосаться, — с сарказмом проговаривает Юнги, громко хрюкнув от смеха. Немного покрасневшее лицо Тэхёна даёт ему понять, что второй Ким его настроя отнюдь не разделяет. Ах, да. Тэхён любит с е р ь ё з н о с т ь. — Однако ответственно и довольно серьёзно он ко всему этому подошёл, скажи? Не думал, что он так крепко уцепится за эту идею, — Юнги делает глоток горячего напитка — достаточно большой, чтобы немного обжечь себе язык. — В смысле… — он небрежно ерошит пятернёй свои отросшие чёрные волосы. — Это же жесть какая-то, скажи? Ты и я… — Не знаю, с чего он взял, что из этого что-то получится. Я не нравлюсь тебе, а ты не нравишься мне, — Тэхён уже изъясняется более спокойно и размеренно, чем при встрече. Его пальцы потихоньку отогреваются в тепле, что излучает глинтвейн, правда, тот стынет значительно быстрей, чем хотелось бы. Они покупают себе два билетика на аттракцион «Колесо обозрения». Ледяной металл страховочных перекладин в их маленькой кабинке лишь ещё больше холодит их тела, временно согретые горячим вином со всевозможными специями. — Между прочим, я не говорил, что ты мне не нравишься, — немного погодя, когда их уже на приличную высоту подняло в морозный воздух, сообщает Юнги. — Мы с тобой практически никогда не сходимся во мнениях и из общего, наверное, у нас лишь любовь к Виёну, но я не говорил, что ты мне не нравишься. А вот ты меня, кажется, не переносишь на дух. Так забавно бесишься, когда просто меня видишь. Такой весь сердитый, что ли. — Я не сердитый, — отрицает Тэхён, намереваясь объясниться. — И я бешусь не без причины. Меня просто дико вымораживает от того, что ты можешь позволить себе отпустить какую-то шутку, улыбнуться, когда не стоит, глядя на него. То, во что он превращается, это не смешно, Юнги. Он умирает, а ты улыбаешься ему. — А я хоть раз сказал тебе, что это смешно, ответь мне? Я улыбаюсь потому, что он хочет видеть меня улыбчивым. Я улыбаюсь потому, что, может, только это и позволяет мне не сойти с ума. Думаешь, мне легко просыпаться каждое утро и понимать, что у меня с ним минус ещё один день? Может, моя улыбка — способ справиться с тем, что однажды я проснусь, а он — нет. Ты о таком не думал? Тэхёну кажется, что он краснеет так сильно, как будто его хорошенько пристыдили. Благо, тут достаточно темно, чтобы Юнги ничего не заметил, а ведь под капюшоном уши у него горят неимоверно. От того, что ему объясняют причины своего поведения, легче как-то не становится от слова совсем. Сам воздух вокруг них как будто насыщается гравием. — Мне нужно плакать или что? Я люблю его, и то, что я улыбаюсь, иной раз реально спасает меня от желания разрыдаться, Тэхён. — Я не говорил, что сомневаюсь в твоей к нему любви. Возможно, я не прекращаю ждать, что ты однажды от него отвернёшься, как отвернулись наши с ним родители, узнав, что вы вместе, что он… Что он любит мужчину… Ты, наверно, полагаешь, что я ненавижу тебя, но это не так… — Тэхён смотрит куда-то перед собой, когда Юнги медленно, с удивлением поворачивается к нему лицом. — Возможно, самую малость, где-то глубоко внутри я действительно ненавижу тебя за то, что ты тогда подошёл к нему в клубе. Ненавижу его за то, что он выбрал тебя, а не свою семью, хотя, что это за семья такая, если отвергла его в самый важный для него момент в жизни? Я ушёл из дома вместе с ним, потому что это правильно, и я до сих пор не жалею, а они… Они… Они до сих пор не знают, что он болен. Они не знают, что он умирает, Юнги. Я — вся семья, что у него есть. Не думай, что мне нравится жить с вами, слушать, как вы занимаетесь любовью, или видеть, как целуетесь на моих глазах. Такое вообще не должно быть для кого-то ещё. Такое должно было оставаться только между вами, для вас с ним, а не выноситься на обзор третьего. Но я не могу его оставить. Он мой брат. И не просто брат — он мой близнец, моё всё. И я, возможно, пиздецки ревную то время, что он проводит с тобой, потому что мне всегда будет его мало… Возможно, я думаю, что, не встреть он тебя, у него был бы шанс, потому что родители смогли бы оплатить ему лечение. Но он выбрал тебя, и всё, что мне остаётся, — до конца уважать его выбор и гордиться тем, что он умрёт собой. Но я… Я тебя не ненавижу, Юнги. Ты просто не понимаешь, каково мне, вот и всё. Не понимаешь, что значит терять его, не видишь этого моими глазами, не чувствуешь это так, как чувствую я. Я словно вместе с ним умираю. — А я нет? — тихим и серьёзным голосом интересуется Юнги. — Думаешь, я не умираю вместе с ним? Думаешь, от меня не отрывается что-то внутри, когда я вижу его лицо, перекошенное от боли? Думаешь, мои чувства — ничто? — Я не сказал, что твои чувства — ничто. Просто тебе будет дан шанс снова влюбиться. А брата-близнеца у меня уже не будет никогда. Их маленькая кабинка как будто зависла на самой верхушке, обеспечивая красивый вид на огни ночного Тэгу. Тэхён решает, что вид отлично подходит для какого-никакого совместного фотоотчёта перед Виёном. Не то на второе такое свидание отправит, чтобы исправить все недочёты прошлых… Встреч. Он извлекает снова околевшими пальцами свой телефон и снимает несколько сэлфи с Юнги, который уже и не улыбается в камеру. — Может, тут ты и выиграл, — снова заговаривает с ним Мин. — Но не думай, что моя привязанность к нему является слабее твоей. Да, я не чувствую его так, как ты, но и ты не чувствуешь его так, как я, Тэхён. И это навсегда останется тем, что нам будет друг в друге непонятно. — Может, ты прав. — Без «может». Я прав. Наступившая тишина только и делает, что гоняется туда-сюда ветром. Тэхён невольно задумывается о том, каково было бы сидеть в такой кабинке с кем-то, к кому могут быть чувства — оттого и ёжится от одиночества в тоненькие слои свитера и курточки. Достаточно ли было бы чьего-то прикосновения, чтобы согреться? В той мерзкой квартире ему всегда холодно, всегда не хватает пары тёплых рук, там на постой болезнетворная, нездоровая атмосфера, которая пробуждает одну лишь депрессию. Чаи не спасают ни от мурашек по коже, ни от мрачных давящих на макушку потолков, ни от того, насколько неуютной и отсыревшей кажется собственная постель. У Тэхёна нет времени на отношения, но иногда он думает о том, что чувствует Виён, живя с кем-то, кто может его отогреть в ночи. Тэхёну такой уровень близости не знаком, как и само вот такое касание, но порой он просто позволяет себе такие вот уютные, заоблачные «а что если». — О тебе спрашивал Хоби, — Юнги считает нужным уведомить Тэхёна о том, что Чон уже несколько раз невзначай интересовался делами братишки Виёна. — Передай ему спасибо и не сейчас. — «Не сейчас»? — Юнги неуместно пробивает на смех, и Тэхён пытается держать в уме то, что бесящие улыбки самыми дёснами — зачастую лишь защитная реакция. — То есть, ты потенциально можешь быть готов однажды? — Не однажды, — поправляет тихим голосом Тэхён. — А тогда, когда Виёна не станет. Сейчас я не хочу тратить время на отношения, когда я должен проводить его с ним. Поэтому, передай ему, что не сейчас, но я обещаю подумать об этом, когда придёт время. — Я тут понял, что никогда не видел тебя с кем-либо. Ты никогда и никого не приводил в наш дом. Даже на ту же одну ночь, чтобы, скажем, м-м-м, снять напряжение, — продолжает развивать эту тему Юнги, коль у них и так всё пошло не совсем по тем вопросам, какие для них усердно и усидчиво приготовил Ви. — Мне некого приводить, — Тэхён спокойно ведёт плечом, не считая чем-то особенным или плохим признаться, что невинен. Юнги должен будет понять, наверное. — Я никогда и ни с кем не был. Никогда даже не влюблялся особо. Отсюда — понятное дело, что и не целовался. Юнги смотрит на него без осуждения. В смысле, в свои двадцать Тэхёну, наверное, было бы уже пора, но это его личное дело, когда и с кем. Юнги это не должно затрагивать. Просто… Как он может так долго жить б е з т е п л а? Без человека, что элементарно будет его держать? — Дай мне свои руки, — сбалтывает он в ту же секунду, что его и посещает мысль. Тэхён одаривает его озадаченным и даже немного недоверчивым взором — точно скальпель. — Зачем? — и как будто визуально наоборот прячет свои руки поглубже в ничего не греющих карманах. — Тэхён, не смотри на меня так, словно я предлагаю тебе потрахаться, — Юнги раздражённо закатывает глаза. — Я просто хотел погреть тебе руки. Вы с Виёном — две невыносимые мерзлячки, я же знаю. Спите под несколькими одеялами, в шерстяных носках и зимой, и летом. Я могу погреть ему руки в любую секунду, что я с ним. А кто погреет твои? Бьёт прям в солнышко этим вопросом. Тэхёну кажется, что его пальцы не отогреются уже никогда, что они холодные даже в самый долбаный солнцепёк. — Ну, так что? Даёшь? — нетерпеливо настаивает Юнги с вытянутыми ладонями. Тэхён решается на это неуверенно, заливается краской так, будто обычное прикосновение пальцев к пальцам уже служит чем-то настолько интимным и близким, что он не может себе позволить. Особенно с Юнги. Юнги же воспринимает всё сугубо буднично. Может, малость сравнивает ладони братьев: у Виёна она нежней, бледней, суставы из-за сильной убавки в весе более выразительные, узловатые, костлявые. Держать руку Тэхёна непривычно. Она непривычно правильно располагается в собственной ладони, создавая здоровый контраст оттенков кожи. Когда-то Виён ощущался так же… Или он не ощущался вот так никогда. — Знаешь, с тобой приятно общаться, когда ты не выливаешь на меня весь негатив, — Юнги хмыкает, всё ещё не отрывая взгляда от их ладоней. Тэхёну кажется, что ему становится щекотно прямо в тех местах, где ненароком мазанул по коже чужой взгляд. — С тобой тоже, когда ты обходишься без идиотских шуточек и сарказма. Между ними ничего не меняется. По крайней мере, ничего из того, чего бы так хотел Виён, но узлы взаимной неприязни, хоть и не развязываются полностью, но немного ослабляются в тугих петлях. Тэхён всё ещё смотрит на него с войной в глазах. Юнги всё так же тычется в него ленивой, неуместной улыбкой. Теперь они, может, на самую чуточку понимают, что к чему. Или всё так же не понимают ничего совсем.

***

Виён куда больше верит в то, что они просто «поговорили», чем в то, что с пеной у рта задавали друг дружке те вопросы, над которыми он трудился в поте лица несколько дней. — Неплохо, — наконец он даёт свою экспертную оценку, вытащив из них информацию по слову едва ли не клещами. — Но было бы лучше, если бы вы всё-таки прошлись по списку тех тем, что я для вас подготовил. Ничего, может, и хорошо, что не всё сразу. Осталось что-то на следующий раз. «С-следующий раз»? Юнги как-то разом прекращает жевать выловленный из ещё бурлящего токпокки кругляшок острой сосиски, которой давится от услышанного. Прилично откашлявшись до боли в горле и слёз в глазах, он встречается очень кротким, но максимально непонимающим взглядом с Тэхёном, что весь как-то подобрался под его взором. — В смысле? — А вы думали, что это всё? — Виён смотрит то на одного, то на другого с какой-то детской пытливостью. — Конечно нет! В чём же тогда был смысл всего? — он возвращает внимание на фото, сделанные с высоты обзора аттракциона. — А чего вы тут такие кислые, ну? Вам так не понравилось нор-маль-но общаться друг с другом без ссор? Тэхён не может толком заглотить чай, что набрал в рот. Вместо этого горячая жидкость просто обжигает ему ротовую полость нахрен. Дело не в том, что ему… Не понравилось. Потому что наоборот, в этом что-то… Было. Особенно в той, последней части, где Юнги п р о с т о г р е л е м у, б л я т ь, р у к и. Не сказать, что межличностное напряжение прям испарилось, и всё стало в разы легче, нет. Отчасти легче и стало. Отчасти — совершенно нет. Юнги с тяжёлым лицом загребает палочками рамён, измазанный в соусе из жгучего красного перца. Теперь он ест не потому, что хочется, а потому, чтобы делать хоть что-то для вида и не смотреть ни на Виёна, ни на его брата, поникнувшего у неприбранной столешницы с чашкой чая в руках. Виён вздыхает, но улыбается, в общем-то очень даже довольный результатами. По крайней мере, вернулись эти двое спокойными, не как с войны. Они не подрались и не убили друг друга, а значит всё, о чём они предпочли молчать, наверное, и должно оставаться от Виёна тайным. Со всем этим уже можно работать, кажется, даже мерцает на горизонте потенциал. — В общем-то, этот вечер можно завершить идеальным образом, невзирая на все неточности и косяки, которых было, естественно, не избежать, потому что это вы, — Ви торопливо смачивает свои сухие уголки губ кончиком языка. Юнги поднимает на него растерянный взгляд с полностью набитыми щеками токпокки и омука, а Тэхёну кажется, что он вот-вот захлебнётся чаем. — Н-например? — выдавливает из себя Тэхён, не представляя, о чём вообще может идти речь. — Объятия, — с расслабленной улыбкой разъясняет Ви. Юнги испускает такой вздох, словно что-то внутри него то ли умерло сейчас, то ли воскресло. Он утирает уголки рта краем уже и так изрядно испачканной салфетки, и на какое-то время приглашает в мрачную сырую кухню молчание, за которое каждый из братьев смотрит на него совершенно по-разному: когда Виён — открыто и непринуждённо, Тэхён — словно короткими выстрелами с искорками жалости. — Что? Прямо сейчас? — он непонимающе пожимает плечами. — А когда? ТэТэ завтра рано на работу. Он уже наверняка хочет пойти в душ и спать. Вы можете обняться сейчас, почему нет? У Юнги отнимает ещё несколько долгих секунд, чтобы просто заставить себя подняться. В просьбе, кажется, нет ничего абсурдного, во всяком случае, не абсурднее, чем идея отправить их с Тэхёном на ещё одно «свидание». Они живут вместе уже чуть более двух лет, близки настолько, насколько могут позволить их внутренние границы, и объятия — это что-то такое, что не кажется чем-то не таким… Но всё же… Но всё же Юнги едва шевелит конечностями и пытается выйти на зрительный контакт со всё прячущимся от него, до одури смущённым Тэхёном, который как будто горит под их взорами. Тэхёну подойти поближе оказывается не менее сложно, словно к каждой конечности привязали камни — ни ногу не переставить, ни руку не поднять. Они обнимаются меньше секунды, так и не встретившись взглядами. Скупо, как привыкли всегда, когда дело доходило до необходимости кратко прижаться к чужому телу, как, скажем, с поздравлениями в честь дня рождения. — Я не засчитываю это, — фыркает Виён, сидя на своём стуле, подтянув поближе к груди здоровую ногу. — Вы просто ударились грудными клетками и даже не опустили руки на спины. Разве это объятия? Тэхёну неудобно уже от одного того, что он невольно уловил Юнгиев рваный выдох на своей шее во время этого объятия, а Виён говорит, что не засчитывает? Чего же ему нужно? Чтобы Тэхён совсем расплавился от стыда? — Не делайте вид, словно не знаете, как всё должно быть. Вы даже не смотрите друг на друга. Давайте, попробуйте ещё раз. Проще сказать, чем сделать. Юнги оказывается немного смелей, чем дрейфующий, мечущийся взглядом то туда, то сюда Тэхён, что смотрит Юнги куда-то в переносицу, не выше. Виёну приходится встать и хромым шагом добраться до брата, чтобы наконец пальцами поддеть подбородок близнеца повыше и силой заставить их посмотреть друг на друга. Юнги ощущает всеми фибрами — непроглядный, стеклянный взгляд Тэхёна, что смотрит на него, но как будто сквозь, является лишь пылью в глазах. Касающемуся его Виёну виднее. Виднее то, насколько участился пульс, насколько подскочил градус кожи под его пальцами, что всё также удерживают Тэхёнову челюсть. У Тэхёна даже не дрожат ресницы, а вот ноги заметно подкашиваются от перенапряжения уже сейчас; кажется, если вот так продолжить и дальше, через сильное давление, у него вот-вот пойдёт носом кровь. Виён касается Юнги за плечо, немного давит ребром ладони, словно именно Юнги и нужно будет сделать первый шаг — он старше, опытней. — Обнимитесь так, как будто что-то друг для друга значите. Юнги просто не знает, что ещё можно вложить в это «что-то значите». Ему ничего не остаётся, кроме обнять Тэхёна так, как он знает лучше всего. Виён сразу отшагивает назад, чтобы не быть лишним. Они оба слышат, как из Тэхёна вырывается что-то нечленораздельное, даже ничем не похожее на какое-то слово, и как звук сам по себе — не понятное. Руки Юнги опускаются ему на лопатки — не такие острые, как у Виёна, не такие костлявые, какие-то плавные под прикосновением даже через вязку свитера. Тэхён и сам в его руках мягкий, вопреки тому, что умеренно тощий по многим меркам, он как раз такой, за кого держаться… Приятно? Юнги не нужно заявлять об этом в голос, Тэхён ощутимо вздрагивает от ч у ж о г о тепла, от опять гуляющего по сгибу шеи жаркого дыхания. И Юнги, в свою очередь, ловит на своей щеке ответный сдавленный выдох. Неправильно. Это всё катастрофически неправильно. Тэхён с такой тяжестью отрывает от себя его руки, как будто они уже успели замуровать его в своих оковах. Он не произносит ни слова, даже не желает спокойной ночи, даже в душ не идёт, сразу же намереваясь закрыться в своей комнате и с д о х н у т ь. Он почти сразу засыпает от переизбытка эмоций, от всей неправильности сложившейся ситуации, что душит его до слёз. Он засыпает с мокрой подушкой, кутаясь в пахнущие цвелью старые одеяла, и ему почему-то снится тот самый день, когда в их жизни появился Мин Юнги. Он помнит, как перед тем как отправиться танцевать, они с Виёном навернули по стопочке чего-то для храбрости. Разодетыми идентичным образом, тогда их путали абсолютно все. Виён не захотел идти с ним, сказал, что немного посидит ещё вот так у бара, а вот Тэхён просто ушёл в отрыв. И танцевал он так, как будто завтра уже не наступит никогда. Чимин после этого утащил его на диванчик общаться с присоединившимся к ним Чонгуком, а когда у него удалась минутка, чтобы отыскать в толпе Виёна, он его нашёл. Всё там же, у бара, соблазнительно улыбающимся и пьющим за компанию с кем-то, кто потом представится Тэхёну как «здравствуй, я Мин Юнги, парень твоего брата».