just one wish

Тэхён точно не знает, от чего не может уснуть, вертясь из стороны в сторону на своей уныло поскрипывающей кровати: то ли от того, что соседи сверху снова скандалят, то ли от того, что в комнате через стенку тоже раздаётся скрежет противных пружин под весом двух тел, но куда более энергичный и подвижный, с ритмом, с чувством и сопутствующими томными вздохами. Домашних спортивок, свитера и махровых носков вообще не хватает, чтобы согреться, хочется натянуть на себя куртку, лечь в постель в перчатках… Но даже это не подарит желаемого тепла, потому что оно заключается не в слоях одежды. За окном медленно падает лопатый снег. Возможно, завтра даже удастся вывести Виёна на улицу — он так хотел ещё хоть раз поиграться в снежки… Половить ртом снежинки… Ведь говорит, что это последний снег в его жизни, последняя зима. И коль это его последнее Рождество, Юнги обещал где-то раздобыть кривоватую ёлку, которую можно было бы поставить в угол где-нибудь в гостиной. И похер, если у них нет игрушек. Может, хоть это создаст мнимое ощущение уюта и тепла в этой мрачной квартире… Но они знают, что Виёну в такой холод на улицу нельзя, он сразу же заболеет. Они едва избавились от сильного грудного кашля и соплей, что были заработаны месяцы назад, когда Виён с настроением пятилетнего ребёнка прыгал по лужам и дивился обыкновенному дождю, считая, что капли на его коже тоже будут последними, а нужно брать всё, что можешь, пока это ещё доступно. Тэхён с Юнги страшатся каждого внезапного чиха, каждого скачка температуры тела, потому что иммунитет у Виёна уже и не борется ни с чем почти. Тэхён переваливается на спину, громко и медленно выдыхает отсыревший, переработанный лёгкими в углекислый газ кислород, уставившись на световые блики фар машины с улицы, что затанцевали капоэйру у него на потолке. Фары тухнут — капоэйра исчезает, и потолок собственной комнаты снова напоминает декорации из фильмов ужасов. Иногда Тэхён удивляется, как он ещё не сошёл с ума, как не поехал крышей за все два года, что они живут вот так. Он морщится — Виён вскрикивает, а Юнги… Юнги судорожно выдыхает. Это становится почти невыносимым, не глушится даже попыткой прикрыть уши тугими концами жёсткой подушки, от которой неумолимо ломит в шее. Возможно, что-то решает смилостивиться над Тэхёном… Или наоборот посмеяться над ним ещё сильнее — Виён вскрикивает громче, и явно уже не от того, что ему приятно. Его хриплые стенания перерастают в полноценный неистовый вой, от которого холодеет что-то под кожей. Дикие боли стали уже частыми гостями по ночам, но ещё никогда Виён не вопил от них так громко. Тэхён подскакивает молниеносно, чуть ли не валится на грязные половицы, споткнувшись о блядский комнатный порожек, едва не взболтнув какое-нибудь крепкое словцо. Он вылетает из своей комнаты так, словно уже всё. Пиздец. Словно т о т с а м ы й д е н ь настал. Он просто не может оставаться в стороне, когда Виён так орёт. Тэхён почти сам ощущает, насколько его брату больно. Он врывается в их с Юнги комнату без стука, застаёт картину, которую видеть был не должен: Виён вьётся на кровати ужом, пытаясь сыскать нужное положение, при котором боль будет не такой острой, весь потный, совершенно голый, лицо в слезах. Стремительно растерявшийся от присутствия незваного визитёра Юнги даже не сразу сообразил, что стоит перед Тэхёном в чём мать родила. Тэхён никогда не спрашивал у брата, почему именно Юнги вёл в их паре в отношении постельных утех, потому что всё это было совершенно не его делом. Но сейчас, когда взгляд невольно падает на то, на что падать и что лицезреть он совершенно не должен, Тэхён отмечает для себя то, что никогда бы в жизни не хотел отмечать — такими вопросами задаваться нет смысла. Нет смысла спрашивать, почему Юнги и почему вот так. Тело Юнги — скульптура. Кожа в бледном свете дешёвеньких лампочек выглядит ещё бледнее, чем есть на самом деле — чистый мрамор. Она ч и с т а я, без единого изъяна, единого пятнышка — тоже мне, татуировщик, у которого не имеется ни одного тату. Оказывается, под футболкой у Юнги довольно сильные грудные мышцы, широкие плечи, шире Тэхёновых… А руки… Руки — произведение искусства, куда ни глянь: от вычерченных мышц бицепсов до изящных длинных ладоней. Чётко выраженных кубиков пресса нет, но живот плоский, наверняка твёрдый на прикосновение. Тэхёну в жизни бы не хотелось смотреть на чёртов Юнгиев член, а если и смотреть, то точно не таким образом — не в смазке, не подрагивающим в состоянии полу-возбуждения от всего, что творится вокруг. Тэхёну хочется отвернуться, развернуться и выйти из комнаты просто нахуй, чтобы просто с т е р е т ь из памяти то, что видеть был не обязан. Казалось бы, в этом нет ничего такого, они тут все мальчики, и нет ничего необычного, чего не увидел бы у себя. Вот только он смущается от всего этого так, что вспыхивает в щелчок грёбаного пальца — и в миг вся одежда как будто липнет ему чем-то огненным к коже. А Юнги ведь всего-то стоит перед ним голым… Когда Виён, набрав воздуху в лёгкие, снова начинает выть, новая волна душераздирающих звуков словно бьёт Тэхёна смачной оплеухой по лицу, разжигая дикую ярость. Если бы Юнги отказал Виёну в близости, если бы он, блять, настоял на том, чтобы умерить пыл, возможно, тогда бы Ви не вопил, как недобитое животное, цепляясь за жизнь. Но Юнги не отказал. Юнги пошёл на поводу и забыл наверняка, что с Виёном уже нельзя вот так, как раньше. Он, блять, умирает с каждой секундой, что живёт. Он крохкий, хрупкий, сейчас его сломать — за нефиг делать. Тэхён преодолевает то небольшое расстояние между ним и Юнги в сущий пустяк, и выпускает пар посредством того, что заезжает Мину по челюсти. Если бы на Юнги было бы что-то помимо кожи, он бы за грудки бы его взял, не иначе. — Ты совсем уже?! Он же, блять, умирает! А ты хочешь ускорить это, да?! Совсем решил его до смерти затрахать? — Т… — как будто из последних сил кряхтит Виён. — Т-Тэ-Тэ… П-пож… Пожа-а-алуйста… Тэхён торопливо озирается по сторонам и находит на столике в углу недавно купленные ампулки обезбола. Он не может толком контролировать дрожь в своих пальцах, распакованный шприц валится на потрёпанный ковёр под ногами, а у них как раз так не кстати вьётся обеспокоенная ночным возгласом Миюки, оплетая облезлым хвостом тэхёнову лодыжку. Его руки словно разбил паралич от нервного напряжения, и Юнги, подметив то, что Тэхён сейчас не способен хладнокровно набрать из ампулы лекарство, широким шагом двигается в его сторону. — Давай я… — он начинает совершенно невесёлым, низким и тихим голосом. — Я сам! — огрызается Тэхён, и отчего-то его руки начинают трястись ещё сильнее. Кажется, сошедшее с ума сердце вот-вот вырвется наружу. — Из-за тебя всё! Юнги ошалело отшатывается назад, услышав болезненный упрёк в свою сторону, о котором приходится смолчать, чтобы разрулить ситуацию. Челюсть ещё саднит, кожа в месте удара до сих пор жжётся. Тэхёну сдаётся, что он вот-вот упадёт куда-то, что ноги его не держат вот нисколечки, когда Виён так истошно воет у уха, а Юнги виновато накрывает его ладони большими своими и внимательно смотрит в глаза этим невозможно глубоким взором. Он всегда у него был таким бездонным? Тэхён запоздало и заторможено отмечает чудо — мистическим образом на Юнги уже есть хотя бы нижнее бельё. — Тэхён, — Юнги по слогам процеживает его имя осторожным, но всё тем же, приказным голосом, — успокойся. Разожми пальцы, пожалуйста, ты сейчас раздавишь бутылёк, если будешь так сильно его сжимать. Успокойся, слышишь? Отдай мне лекарство, я сам вколю. И Тэхён сам не знает, почему разжимается и сбито выдыхает, покосившись на Юнги так, будто уже всё, будто ничего больше уже нет — может, в этом виноват приказной тон Юнги, которого где-то на интуитивном уровне боишься ослушаться. Так или иначе, Юнги так с ним ещё не разговаривал, какой бы ни была ситуация. Самоконтроль Юнги — предмет невероятной тэхёновой зависти. Когда его самого сейчас колошматит от каждой слезинки, что роняет Виён, рыдая в подушку, Юнги как настоящий мастер набирает в шприц необходимое количество лекарства и выпускает лишний воздух. Его рука твёрдая, без колебания — видимо, профессиональная привычка. Наверное, иглы и впрямь его призвание. Тэхён мостится на кровать рядом с Виёном, пока Юнги аккуратно вводит в организм Ви обезболивающее. Ему всё равно, что руки пачкаются в оброненных на простыни пятнах банановой смазки, всё равно, насколько противным кажется лежать там, где только-только кто-то занимался сексом. Он тянется за одеялом и кое-как накрывает им худое и потряхивающееся от спазмов тело брата, приникая как можно ближе. — Я здесь, братик, — шепчет он, а у самого в глазах до одури мокро. — ТэТэ… Б-больно… Тэхён нежно ворошит ему волосы длинными пальцами, целует сухими дрожащими губами в холодный вспотевший лоб и трётся кончиком носа об нос. — Я знаю… — Больно… — Сейчас всё пройдёт, Ви… Скоро всё пройдёт… — Я хочу, чтобы всё закончилось… — Виён глотает слова вместе со слезами. — Я хочу… Хочу, чтобы всё закончилось… Он тянет руки к Тэхёну, прижимает его к себе так сильно, словно более уже и этого не сможет сделать в скором времени. Ни один из них не регистрирует в памяти, когда Юнги оставляет их одних в комнате, решая не мешать такому близкому моменту. Виён со злыми слезами говорит Тэхёну о том, что настал уже тот момент, когда он больше не может дать Юнги то, чего они оба хотят. Он ещё какое-то время плачет в чутких и успокаивающих, поглаживающих объятиях своего близнеца, а затем и вовсе присыпает себя, начиная тихонько посапывать ртом, потому что нос полностью забитый. Тэхёна отпускает лишь тогда, когда Виён, отогретый в его руках, сонливо дёргает плечами, сбалтывая что-то несуразное мягким баритоном. Его носик мило морщится, длинные слипшиеся ресницы дрожат, как если бы он моргал, а на бледных впалых щеках высохли дорожки бриллиантиков-слёз. Тэхён откровенно скучает по тем временам, когда оттенки их кожи были одинаковыми, когда их не мог отличить никто, потому что они с Виёном казались такими о д и н а к о в ы м и. Тэхён остался прежним внешне, но сильно изменился внутри. Виён внутри остался всё таким же, но внешний облик почти и не узнать. Юнги как раз заваривает чай, когда Тэхён несмело входит в кухню, собирая всю грязь с пола пятками своих носков без тапочек. На одном из выдвинутых стульев вельможно восседает Миюки, лениво приоткрывая свои разноцветные глаза, чтобы отследить того, кто шумит у входа в помещение. На Юнги присутствуют носки, джинсы и вытянутый из сушки, ещё наверняка влажный свитер. Он бросает на Тэхёна краткий взгляд, после чего цепляется пальцами за одну из разнокалиберных чашек, у горлышка которой давно случился скол. — Чай? — предлагает он одним простым словом. И пока он возится с чайным пакетиком, плохо приходящий в себя Тэхён с мешкающим движением всё же опускается за стол. Юнги не переспрашивает дважды. Не дождавшись от Тэхёна толкового ответа, он всё равно вынимает ещё одну чашку и ставит её прямиком перед братом своего парня. Он знает, Тэхён в последние месяцы превратился едва ли не в чайного наркомана, а новая доза никогда не окажется ему во вред. Юнги бы и сам выработал в себе зависимость на такое: плотненько сесть на чай — как раз то, что нужно в такую погоду, хотя в иной раз кажется, что холод продуцирует отнюдь не она. Тот снова ничего не отвечает, старается выразить свою благодарность через какой-никакой взгляд, и Юнги, оценив это, улыбается ему самыми краешками своих небольших розовых губ. Несчастливо, невесело, но почему-то всё равно улыбается в какой-то своей непонятной манере. Тэхёну абсолютно похер, что кипяток что-то ему сожжёт. Он тянется к источнику жара так, словно месяц не ощущал его, и это визуальное «голодание» по теплу не остаётся в стороне от внимания Юнги. Он, конечно, никак это не комментирует, но Тэхёну достаточно и простого взгляда, чтобы густо покраснеть и стушеваться, захлопав густыми ресницами. Юнги роняет тяжёлый, хорошо различимый в относительной тишине вздох и делает небольшой глоточек своего чая. Мужик Тэхёну нужен. С членом побольше, желательно. Или баба — не важно, кого он предпочитает, главное, чтобы грели. На него порой жалко смотреть, когда он весь трясётся, почти скрипит зубами, как та псина, выставленная кем-то совершенно бездушным за порог в самую холодину. А иногда и бесит он этим Юнги. Этой своей принципиальностью, несговорчивостью, тупой упрямостью. Он ведь такой же, как и брат его, такой же быстро стынущий, такой же восприимчивый к холоду, чувствительный к сквознякам. Такого только кутать в плед и нежить в объятиях. А Тэхён осознанно выбирает одинокую постель. — Ещё чая? — Юнги уточняет буквально через несколько мгновений, как Тэхён приговорил целую кружку меньше чем за две минуты. — Спасибо, — слышится застенчивое в ответ. — Как он? — Он уснул… Выплакался и уснул у меня на руках. — Хорошо. Ты уже и сам отошёл немного, смотрю, — бурчит Юнги, добавляя в тэхёнову кружку кипятка. Небольшой кивок. — Извини… — сипло тараторит Тэхён, приопустив голову, как и виноватый взгляд. — Я растерялся… Разозлился… Ударил тебя… Он так кричал, Юнги… Он ещё никогда вот так громко и сильно не кричал… Мне даже показалось, что это всё, понимаешь? Что это последний момент, он вот-вот уйдёт от нас в агонии, — ещё более сбивчивым речитативом лопочет Ким. — Сильно я тебя ударил?.. Юнги почти безразлично пожимает плечами, по инерции касается ещё немного покрасневшего следа на своей челюсти тыльной частью ладони. Там до сих пор покалывающе-жарко. — Неплохо, но удар у тебя всё равно не выставлен. Ударил, как девчонка. — Я не хотел… — Тэхён уже откровенно не знает, какими словами извиниться. — Ну, может, немного хотел, но… Я не имел в виду то, что сказал тебе… Это… Это не твоя вина, что он… — Ну, меня твой выкидон, конечно, задел, но близко к сердцу, тебе на радость, я его не принял. Всё-таки, я сразу понял, что ты был не в себе, что эмоционально сорвался. Я знаю, что его состояние — не моя вина. В конечном счёте, каждый из нас делает так, как он просит, верно? — хмыкает Юнги, мрачно уставившись в густой окрас чая, что болтался на дне его чашки. — Не всё из того, о чём он просит, для него полезно, — вкрадчиво поясняет Тэхён, как будто Юнги это неизвестно. А ещё забывает добавить о том, что это, в каком-то роде, неполезно вообще никому. — Так и не скажешь, — Мин тут же качает головой и хватается за чайник — чая действительно мало, заканчивается слишком быстро, как и тепло в организме, что влилось вместе с жидкостью. — На «свидания» он нас отправляет всё так же исправно. Не пойму, какой от них толк, если ничего с мёртвой точки так и не сдвинется, даже если я узнаю о тебе всё по тому списку, который он составил. Тэхён лишь понуро ведёт плечом и громко отпивает немного чая, об чашку которого неизменно греет свои руки. Он позволяет себе на минутку задуматься о количестве таких «встреч» с Юнги, которых было уже четыре. Чёртово Виёново «пожалуйста» ломает в них что-то новое каждый раз, и обсуждение каких-то бытовых моментов во время мнимой прогулки по району сближает их в плане попытки понять друг друга, но никак не будит ничего похожего на чувства. Для Тэхёна, Юнги всегда был запретной территорией, буквально с того самого дня, как увидел их с Ви флиртующими у бара в том дурацком клубе. Для Юнги, Тэхён был кем-то, на кого смотреть как-то иначе, кроме как на «брата моего парня» было дико странно. Они хоть и близнецы, но Юнги в с е г д а видел в них разницу. По крайней мере, так ему казалось, видимо. — Как думаешь, на чём он остановится? — Юнги интересуется невзначай, отрывая Тэхёна, по всей сути, от чего-то важного — от наблюдения за танцем высыпавшихся из мешочка чайных листьев на дне его чашки. — М-м-м? — Что заставит его остановиться и прекратить думать о том, как бы нас свести? Очевидно же, что ты нежными чувствами ко мне не воспылаешь, как и я к тебе. Тэхён опускает голову, а был бы он собакой — прижал бы ещё и уши. — Я не знаю. — В плане… Неправильно было бы чувствовать что-то к тебе, когда я люблю его. Думаю, ты испытываешь то же самое, некий… Ментальный запрет. Может, он и прекратил бы, если бы ты начал мутить с Хосоком уже сейчас… Подумай… Избавил бы нас двоих от того, чего мы оба не хотим. — Я не готов встречаться с Хосоком, Юнги. У меня нет времени на отношения. — Я помню, ты говорил, — Юнги тут же кивает. — Может, ты не о времени переживаешь, а о том, что к тебе могут прикоснуться? — Не говори такое, — в голосе Тэхёна различается шипение, он обжигает Юнги ледяным взором. — Ты сам знаешь, что каждая минута с ним — вот, что ценно. — О, так если его конечной целью будет наша с тобой близость, ты не будешь против того, чтобы я тебя коснулся? Тэхён смущается так, что его лицо наверняка покрывается красноватыми пятнами. — То-то и оно, Тэхён-и. Теперь перспектива отдаться Хосоку уже не так тебя пугает, как отдаться мне, верно? — Ты не пойдёшь на это, — Тэхён старается вложить в своё утверждение побольше уверенности, но что-то явно идёт не так. — Мы этот рубеж не переступим. Давай поговорим с ним, когда он проснётся… — Снова?! Уже говорили. Раз пять. И раз пять ходили после этого гулять. Думаешь, я не чувствую, как ты вздрагиваешь от любого моего касания? Как уходишь от него, словно тебе, нахрен, противно в этом мире всё? — Четыре, — Тэхён тихонько вносит поправку. — Четыре раза. Мы ходили на четыре свидания. И мне… Мне не противно… Просто ты… Ты его парень… И не ты должен быть первым, кто отнимет у меня всё. Ты его. А то, что он предлагает, то, что вынуждает нас делать… Это неправильно. — Думаешь, я не знаю? Или мне так горит обнимать тебя? Тэхён уже просто не знает, куда себя деть. Юнги выражается на эмоциях так, словно Тэхён ему совершенно мерзок. Хотя Тэхён при любом физическом контакте ведёт себя подобным же образом: прикосновение Юнги — сродни проказе. — Поэтому, хорошенько подумай о Хосоке. Скажи Виёну, что ты влюблён. — Но я не влюблён. — Это уже мелочи, — отмахивается Юнги, откинувшись на спинку стула. — Не для меня, прости. Я хочу, чтобы мой первый раз и первый поцелуй случился с кем-то, кто будет мне хотя бы нравиться… Разве я не имею право хотя бы на это? — Ты обещал подумать насчёт Хоби… — Подумать — не значит сразу спать с ним. — Умно, — зычно цокает языком Юнги. — Знаешь, я ненавижу себя за то, что делаюсь перед Виёном таким эмоционально слабым, особенно, когда вижу его таким увядающим с каждым днём… Ненавижу вестись на его «прошу». Мне хочется всякий раз подарить ему весь мир, ещё с того самого момента, как только увидел его в тот день в клубе. Он уже давно не выглядит так, как тогда, но я люблю его всё так же… И мне… Мне больно осознанно изменять ему, даже если это всё было его инициативой. Он говорит о нас с тобой с максимально нездоровым задором, рассказывает мне о том, как уже видит нас с тобой после его смерти, наблюдает за нами с облаков, улыбается тому, что мы вместе. Я засыпаю под этот бред каждую, блять, ночь, Тэхён, и начинает казаться, что этим он что-то во мне всё-таки долбит, ковыряет. Тэхён стреляет в него кратким взглядом, чувствуя жар у спины под свитером. Юнги отчего-то делится с ним чем-то сверхличным, интимным, чем-то, за что переживает. — Он так много и так часто говорит мне о тебе, что я начинаю видеть тебя во снах, Тэхён. А я не хочу. Не хочу тебя видеть там. Ты — всего лишь его брат для меня, не более. Умоляю, подумай о Хосоке. Если так продолжится, я могу сойти с ума просто под таким давлением. Ты сам знаешь, Виён всегда добивается того, что хочет. Если он ещё не принялся за тебя так, как за меня, то это лишь дело времени. Тэхён не думает, что Виён «ещё не принялся». Он достаточно сильно влияет и на Тэхёна, не забывая ко всему приплести и Юнги по ходу разговора: рандомные факты о том, что Юнги любит, чтобы ему чесали спинку перед сном, или то, о чём он мечтает, или то, как можно его успокоить, когда он в абсолютной ярости. Всё кажется сносным, пока Виён не указывает на более личные факты, которые Тэхёну знать не обязательно — но Ви считает иначе. — Я подумаю… — Не просто подумай — согласись. — Я посмотрю, что с этим можно будет сделать, — Тэхён поджимает губы и цепляется за пустую чашку. Чай снова закончился? — Поскорее. Скрип половиц из коридора даёт им понять, что третий житель этой квартиры кое-как добирается к ним из спальни, проспав всего каких-то жалких полчаса. Юнги подскакивает раньше Тэхёна, почти сразу же оказываясь рядом с худеньким Виёном, что едва держится на ногах. Он пришёл к ним, обернувшись в одеяло, чей край за ним волочился по полу… — Малыш, тебе нельзя так напрягаться… Зачем ты вышел к нам? — обеспокоенно заговаривает к нему Юнги, перехватывая тощее тельце Ви по локтям, нащупав их как-то через толстенное, тяжёлое одеяло. Тэхён тут же помогает ему осторожно усадить Виёна на единственный мягкий стул в кухне — Виёнов, — согнав оттуда Миюки, и заботливо присаживается на корточки между немного разведённых братовых ног, глядя на сероватое лица Виёна. — Братик?.. — Я вас люблю… — на полувыдохе заявляет он. — Я вас очень люблю… Я вас люблю и хочу сказать это, пока я ещё могу. — Малыш, не пугай нас… Ты ещё с нами, всё хорошо. Мы здесь, мы рядом, — Юнги накрывает его костлявую ладонь двумя здоровыми своими и подносит к губам для поцелуя. — Мы с ТэТэ рядом, мы никуда не денемся. Мы с тобой до конца. — Мне было так плохо… Так больно, что показалось, будто я увидел свет за закрытыми веками. Думал… Я думал, что это уже всё, я уйду скрюченным, с перекошенным лицом, не исполнив то, что я задумал… И я так испугался… Юнги надёжней перехватывает его руку, Тэхён мягко укладывает свою голову на братовы колени. — Думал, что последнее, что я услышу — будет ваша новая ссора… — Мы не ссорились… — Юнги сразу же стремится убедить его в обратном. — ТэТэ так на тебя накричал… — Я просто… — Тэхёну кажется, что ему разом вышибают весь воздух из лёгких. — Я просто так испугался, что это всё… Я растерялся… Запаниковал… Я не хотел кричать на хёна, Ви. Прости меня. Юнги одаривает взглядом опустившегося на пол, лежащего на коленях Ви Тэхёна, не веря своим ушам; можно на пальцах рук посчитать, сколько за два года совместной жизни Тэхён снизошёл до уважительного «хён» в его сторону. — Не кричите друг на друга… Вы — всё, что у вас останется, в конце концов… — Ви… — Вы можете обняться?.. Ради меня? — Виён смотрит на одного и на другого щенячьим взглядом. — Мне… Мне становится легче, когда я вижу, что у меня получается… Что моё желание… Моё последнее желание потихоньку осуществляется. Юнги коротко переглядывается с Тэхёном многозначительным взглядом. И в этом взгляде как будто читается весь мир. — Пожалуйста… Вы… Вы хорошо продвинулись по части объятий… На вас… На вас уютно смотреть. — И тебе… Тебе не больно смотреть на нас? — с искренним недоумением ставит ребром вопрос Юнги. — Не больно от мысли, что я обнимаю другого так, как должен тебя? Виён дарит ему спокойную улыбку. — Ты обнимаешь не кого угодно, — нежным голосом заговаривает к нему Виён. — Ты обнимаешь нашего Тэхён-и. Юнги не понимает, с каких пор Тэхён стал «нашим». А то, что в нём что-то взрывается, — определённо. Тэхён поднимается с колен так, словно его сейчас поведут на какую-нибудь виселицу. Всегда, когда дело доходит до близости с Юнги, его тело прекращает его слушаться. Он не считает, что как-то продвинулся в том, чтобы научиться обнимать Юнги как-то по-родному, ему кажется, что он таким вот аморфным и неповоротливым в его руках и остался. Руки Юнги не просто дарят тепло, они — сплошной пожар, к какому участку голой кожи ни прикоснись. Наверное, он никогда не прекратит краснеть от самой перспективы, он лишь невольно задумывается, было бы ему так же неловко с тем же Хосоком. Наверное, да, а, может, и нет — он не знает, не может быть уверенным точно, пока не проверит. Если не проверит. Юнги обнимает его всё так же, так как умеет — так, как обнимает Виёна, делясь теплом, которого Тэхёну всегда так не хватает. Неправильно цепляться хоть за эти крупицы, неправильно получать их от человека, который принадлежит кому-то другому, но Тэхён забирает всё, что ему дают. По-своему, с дрожью, с ощутимым отрицанием всего, но з а б и р а е т. И Юнги соврёт себе, если скажет, что не чувствует этого. Эмоциональное давление, гнетущая атмосфера и общая травма развивают что-то крайне нехорошее, тёмное, уродливое между ними. Смотреть и разговаривать друг с другом спокойно после того, как обнимались вот так, — продолжительно, крепко, под взором по-больному-искрящихся глаз — становится чем-то невыносимо трудным. Тэхён ещё и как-то несмело смотрит ему в глаза после того, как они наконец расцепляются, словно что-то хочет сказать без слов. Может, это его согласие на Хосока, а, может, и ещё что — Юнги не знает, потому что мысли Тэхёна всегда были для него загадкой. — Вы такие классные… — Виён счастливо хлопает ослабевшими руками. — Нет, правда… Вам бы себя в зеркале увидеть… Юнги издаёт что-то отдалённо похожее на смешок, в то время как Тэхён очаровательно алеет в щеках. — У меня есть ещё одна небольшая просьба… — П-просьба? — Тэхён вскидывает одну бровь, слетев на фальцет. — Угу, — почти активно кивает Виён. — Мне показалось, что сейчас, когда вы такие друг к другу нежные, заботливые, отзывчивые, было бы самое время попробовать что-то ещё… — Что ты имеешь в виду? — не выдерживает Юнги, накренившись корпусом к столу. — Поцелуй, — без толики сомнения подсказывает им Ви. Юнги мрачнеет лицом в мгновение, Тэхён и подавно. Он громко сглатывает, и это становится на какое-то время единственным, что слышится в повисшей тишине. Может, ещё только противное тиканье стрелки часов из гостиной и приглушённое мурлыкание Миюки где-то на полу. — Мы можем просто ещё раз обняться? — Тэхён решает попробовать избежать просьбы, предложив компромисс. — Если вам неудобно при мне, я могу просто отвернуться или закрыть глаза, — Ви театрально прикрывает лицо ладошками. — Видите? Я не смотрю. Притворитесь, что меня нет. Знаю, это очень личный, очень интимный момент, поэтому присутствие кого-то третьего может испортить как настрой, так и впечатления… Ох, Ви, если бы дело было только в этом… — Просто попробуйте… А не получится, так у нас будет ещё завтра… Тэхён не знает, что пугает его больше: «сейчас» или «завтра». Юнги первый, кто двигается к нему. Юнги всегда первый, он больше знает, он осведомлён о том, что Тэхён и нецелованный вовсе. Куда же подевалось это «хочу первый поцелуй с кем-то, кто будет хотя бы нравиться»? Потому что Юнги — не нравится. Потому что каждое его прикосновение — почти насилие. И над собой, и над ним. Принудить себя, наверное, даже сложнее, чем кого-то другого… Тэхён сильно жмурится, зажимается, когда Юнги близко, когда его рваное горячее дыхание чувствуется на подбородке. От страха его губы никак не хотят расслабляться, как бы Юнги ни пытался на успокаивающий лад погладить его по плечу. Тэхёна под его прикосновением мелко трясёт, и это лишь добавляет силы внутреннему «я не хочу», мелькая красными огнями запрета. Тэхён запретный. Неправильно его касаться. Неправильно о нём думать. Всё это н е п р а в и л ь н о. — Я не могу, — процеживает он и отходит от Тэхёна буквально тут же. — Я не могу! Он хватается за мятую сигаретную пачку, лежащую на столешнице возле баночек с консервированным кимчи, и быстрым шагом исчезает в коридоре; только слышится, как дверь щёлкает — ушёл курить на лестничную клетку, потому что на кухне Виён, при нём курить нельзя, иначе закашляется — и лёгкие себе нахер выхаркает ещё. Тэхён медленно распахивает глаза, обнаружив себя едва ли не вжатым в угол. Виён расстроенно приподнимается на ноги, как-то доходит до дрожащего Тэхёна и заботливо делится с ним одеялом, накидывая краешек на плечи. — Ничего, ТэТэ, всё будет хорошо. Тэхён не совсем понимает, что в понятии Виёна означает «хорошо», но и не задаётся вопросами. Они с братом перемещаются в Тэхёнову комнату и располагаются на кровати. Тэхён лежит к нему спиной, не зная, как посмотреть в лицо своему близнецу. Становится чудовищно стыдно лишь от того, что они с Юнги вообще были в шаге от поцелуя… Что же взаправду чувствует Виён, глядя на них? Разве ему не больно? Разве ему не крутит что-то внутри? Разве ему такое нормально? Виён целует его в затылок, прикладывает много усилий, чтобы размассировать Тэхёну затёкшие плечи холодными пальцами. — Кровать у тебя, конечно, кошмар — неудобная. Как ты на ней спишь? Тэхён не даёт какого-то дельного ответа, а его брат и не настаивает. Будничные темы снова каким-то образом скатываются к Юнги, и Тэхён, кажется, начинает в полной мере понимать, о чём говорил Мин. От постоянного трёпа об одном и том, действительно можно крышей поехать. Сегодня он узнаёт, что Юнги на самом деле очень любит целоваться. Что он чуткий, нежный, когда дело касается секса. Тэхёну это знать всё ещё не за чем, и с этой мыслью он и засыпает. А снится ему — Юнги и его горячее дыхание, что чувствуешь на подбородке. И губы, которым отвечаешь на поцелуй. Тэхён просыпается ближе к четырём утра как от ночного кошмара, и больше уже не спит. Он выходит в гостиную к так и не сумевшему уснуть Юнги. Не сказать, что их отпустило, что возникшая неловкость как-то улетучилась, нет. Но он говорит нечто такое, отчего Юнги начинает улыбаться ему. Несчастливо. Невесело. Но в своей манере — краешками губ. — Я позвоню Хосоку. Нужно позвонить ему, пока не поздно.