just one wish

Глубокими ночами, когда ничто уже не беспокоит сон, но он всё равно не приходит, Тэхён находит несколько минут на самого себя, путаясь в прорванные простыни тяжёлого, но почти и не греющего одеяла. Ему кажется, что такое ощущение постоянного холода тоже не должно быть нормой, но монотонная рутина принуждает его забыть о том, что какие-то проблемы могут иметься и у него самого. Возможно, будь рядом кто-то, вечное онемение конечностей не было бы даже вопросом, вот только нет у него пары тёплых рук, нет никого, кто горячим выдохом ворошил бы ему волосы на затылке и шептал мягкое «иди ко мне, я согрею». Он всё обещает Юнги, что вот-вот встретится с Хоби, пойдёт с ним гулять, и насильно думает о том, что и поцеловаться сразу же придётся, наверное, чтобы закрепить результат. Чтобы заявить Виёну, что теперь Тэхён официально в отношениях с кем-то, и больше нет нужды давить на Юнги. Правда такова, что ничего не двигается дальше обычной переписки. Дальше простого «привет, что делаешь?» и «почему не спишь?». Тэхён не может вынудить себя пойти с ним на свидание, он просто не представляет себя рядом с Хосоком, каким бы классным и весёлым он ни был, по словам остальных. Возможно, дело в том, что у Тэхёна уже есть перед глазами определённая картинка — перечень характеристик, которыми должен обладать парень, с которым он хотел бы быть. Тэхён не назвал бы отношения Юнги с Виёном идеальными, они переживают много напряжённых моментов в последнее время, и Тэхён подневольно становится свидетелем мелких, а иногда и крупных ссор. Не сказать, что Тэхён берёт это себе за образец, которому нужно следовать, но также будет и ложью, если он скажет, что не жаждет от будущего парня подобных качеств. Его идеальный парень не должен пятиться от проблем, оставлять в трудной ситуации, наоборот — нужно всеми силами показывать, что он здесь, подставляет своё плечо. Он должен быть тёплым, нежным… Заботливым. Не сказать, что к этому должна прилегать раздражающая, немного ленивая улыбка, но против чувства юмора Тэхён бы не был. Может, ему нужен такой, всегда с балансом, всегда знающий, когда выключить в себе напускной идиотизм и стать серьёзным, понимающим. Может, ему нужно, чтобы его подбадривали, держали, не давали повода унывать, грустить. Юнги никогда не позволял Виёну быть грустным, даже после того, как они узнали невыразимо прискорбную новость. Это то, за что Тэхён останется неизменно благодарным Юнги. Вообще, он благодарен Юнги за многие вещи, которые он сделал для Ви, но он даже под дулом пистолета не произнесёт это в голос. Он громко заявляет, что у него нет к Юнги уважения, но это отнюдь не так. Это уважение давно зацементировало ему что-то в груди, но чёрта с два Тэхён выставит это на показ. Чёрта с два он даст ему знать, что без его поддержки уже давно бы загнулся с Виёном. Нет никакой уверенности в том, что Хосок хоть немного попадает по мишеням Тэхёновых предпочтений. Что-то от веселья в нём есть, но он не знает, сколько в нём силы, чтобы прямо смотреть в глаза и не отворачиваться, когда дело совсем дрянь. Он не знает, будет ли Хосок морально сильнее, чтобы смотреть на то, на что сам Тэхён не сможет. Будет ли он здесь не только для чего-то хорошего, но и для максимально ужасного? Не лежит у него как-то к Хосоку. Хосок прикольный, поднимает настроение, но это что-то… Что-то вообще не то. Тэхён, конечно, понимает, что выбора у него нет, и надо бы как-то торопить события, ведь они с Юнги не бесконечные, а давление Виёна растёт с каждым днём в чёртовой геометрической прогрессии. Хоби: не спишь ещё? 👋

нет

не могу уснуть, я замёрз

Хоби: оу

а ты почему не спишь?

Хоби: мы тут с Намджуном мутим кое-что 😄 Хоби: типа, знаешь, пара его друзей — андерграундные рэперы Хоби: они и мои друзья, но больше намджуновы Хоби: раньше и Юнги с нами часто зависал Хоби: ну, пока Виёну не стало хуже

да, я знаю

Хоби: хотел спросить совета у них Хоби: я кое-что написал тут… 👉👈 Хоби: тебе интересны стихи?

ты написал стихи?

Хоби: ага Хоби: может, друзья мне что-то подскажут… Хоби: и потом, когда мы с тобой наконец встретимся Хоби: я смогу зачитать их тебе

мне?

почему мне?

Хоби: потому что они для тебя, глупенький Тэхён молниеносно откладывает телефон в сторону, задышав глубже и сорванней оттого, как заполошно забилось у него четырёхкамерное. Хосок частенько говорит ему вещи, заставляющие Тэхёна краснеть, и если он так реагирует на элементарные сообщения, что же будет, если у Хосока появится возможность сделать это, когда Тэхён будет непосредственно рядом? Тэхён громко сглатывает, а в горле сухость так и не исчезает. Он не имеет понятия, что именно его так страшит от возможности их встречи. Почему ему так неприятно внимание явно влюблённого в него Хосока? Казалось бы, он просто часто делает Тэхёну комплименты к тем фоткам, какими они обмениваются время от времени. Не сказать даже, что Тэхён на них красивый. Что-то всегда просто долбило ему по самооценке от мысли, что Виён был почему-то симпатичнее, на него больше западали, к нему чаще клеились, и это при том, что они близнецы. Поэтому каждое Хосоково «ты лапочка» давит на аорту чем-то тяжёлым, усложняя каждый вдох. Хоби: потому что ты меня вдохновляешь

но я ничего не делаю

???

Хоби: для этого не всегда нужно что-то делать Хоби: я мог бы скинуть тебе стих сейчас… Тэхён дёргается на постели, касаясь своего застенчиво воспылавшего лица всё так же ледяными руками. Ему кажется, что тело начинает зудеть от смущения, он едва ли не отправляет Хосоку «пожалуйста, не надо». Хоби: но думаю, что лучше прочитаю тебе при встрече Хоби: если не умру от стыда 🙈 Хоби: когда ты, кстати, сможешь быть свободен?

я ещё не знаю

у меня смены добавились

и Виён ещё

не могу оставить его

Хоби: даже на полчасика? Хоби: уверен, Юнги за ним присмотрит Тэхён безутешно хлопает руками по одеялу, прикусывая внутреннюю сторону щеки. Нужно решиться на свидание. Нужно попробовать. Может, Хоби не такой. Может, чувства к нему возникнут со временем… О нём хорошо отзывается Юнги…

на днях мы встретимся, обещаю

Хоби: я буду ждать этой встречи, Тэ Тэхён больше ничего не отвечает; в комнате за стенкой становится шумно. Потерявшись в мыслях и переписке с Хосоком, он даже не сразу понял, что что-то не так. Вообще не так. Необходимости прислушиваться нет, по тону возгласов всё и так становится понятным: Виён с Юнги снова ссорятся, и на этот раз это что-то взаправду серьёзное. Обычно у них нет ничего такого, из-за чего бы они не помирились буквально через пару часов — настолько они влюблены, но в голосе Юнги ощущается что-то от крайней душевной измотанности, усталости, которую он ранее не позволял никому подметить. Возможно, Виён, в его-то состоянии, до сих пор не видит, что Юнги на грани. Что чрезмерное давление никак не влияет на ситуацию лучшим образом. Но Тэхён слышит это отчётливо. — Заебал ты меня этим, понимаешь?! Слышится внезапный удар кулаком в стену. Раздаётся Виёнов испуганный вопль. Тэхён зачастую старается оставаться в стороне во время их ссор, потому что это их отношения, и Тэхёна это никоим образом не должно касаться, но сейчас… Сейчас он в ужасе выходит из своей комнаты в шумный коридор. Виён сидит на полу, закрывшись руками, как будто Юнги в следующий миг собирается ударить его самого. А у самого Юнги рука дрожит, и в чернющих глазах читается что-то от непередаваемой, невысказанной боли. Тэхён задерживает дыхание, мельком бросая взгляд туда, где на стенке осталось четыре небольших окровавленных следа от разбитых костяшек рук. Юнги не выглядит так, словно сможет хоть как-то обидеть Виёна, он, скорее, сломает себе пальцы, чем причинит Виёну какой-то вред, но это знание всё равно не позволяет Тэхёну рассчитывать на что-то хорошее. Он бросается к плачущему и дрожащему на полу близнецу, прикрывая его своим телом везде, где только может. — Заебал ты меня! — сорванным голосом выплёвывает Юнги. — И Тэхён твой — тоже меня заебал! Не люблю я его, понимаешь? НЕ. ЛЮБЛЮ. Я не хочу любить его! Виён вздрагивает в холодных руках брата ещё сильнее, роняя слёзы, сопли и слюни на рукав Тэхёнового свитера. Юнги выпаливает ещё какую-то ругань, заставляющую Виёна взвыть навзрыд, и он инстинктивно цепляется за Тэхёна ещё крепче, как будто Тэхён сейчас сможет защитить его абсолютно от всего. Юнги же злостно хватается за свою куртку и отпирает входную дверь, громко щёлкая ею впоследствии, заставляя и Тэхёна передёрнуться с непривычки. Тэхён пялится на закрытую дверь и даёт Виёну время выплакаться в сгиб его локтя. Ему ничего не остаётся, кроме как оставлять на макушке брата невинные, успокаивающие поцелуи. Виён лепечет череду плохо различимых слов, едва складывающихся в адекватные предложения. Тэхён не стремится переспросить его, хотя и половины не понимает из того, о чём так натужно сипит Ви. Одно понятно: Ви тоже устал. Ви устал не меньше Юнги, не меньше Тэхёна, но он не прекращает бороться за свои мечты, которые никто не поддерживает и встречает более чем прохладно. Он говорит что-то о том, что ему жаль. Говорит о том, как сильно любит. Говорит о том, что времени почти и не осталось. Просит у Юнги прощения, наверняка не совсем понимая, что его рядом нет. Тэхён вздыхает с тяжестью, так, как будто через нос тянет в лёгкие металлическую пыль, витающую в воздухе. Что-то неустанно давит ему на лопатки, клонит вниз, но он идёт на сопротивление и кое-как пытается подняться на ноги вместе с Виёном на руках. Виён почти ничего и не весит, и от того, насколько тощим, ссохшимся, увядшим кажется собственный брат, Тэхён едва ли сдерживает в себе желание завопить. Может, как и Юнги, по стенке ударить, чтобы выпустить пар? — Я наберу тебе ванну, — осторожно заговаривает он с в край расстроенным Ви, что скрючивается на крышке сортира, покрасневшими глазами наблюдая за тем, как методично Тэхён крутит вентили, стараясь достаточно прогреть воду. — Ты ненавидишь меня? — Виён вбрасывает вопрос в повисшее между ними молчание. У Тэхёна и секунды не уходит на размышление. Ответ формируется сразу же, хотя только потом он успевает испытать глубокую обиду. «Ненавидеть»? Да у Тэхёна и родней-то никого нет. Если ненавидеть единственное, что ты имеешь, то что останется из того, что ты будешь любить? — Нет, конечно, нет, — Тэхён понимает, что простых слов будет мало, чтобы убедить в обратном, поэтому он с максимальной осторожностью прикасается к братовым костлявым плечам и самую малость прижимает его к себе. Пиздец. Тэхёна сейчас порвёт вот только от того, что Виёна накрывает слезами по новой. — А хён меня ненавидит… — И он тебя не ненавидит, братик. Юнги тебя очень сильно любит. Он любит тебя так, как я ещё не видел, чтобы так любили. Ему просто… Ему очень больно видеть тебя таким, наблюдать, как ты исчезаешь, истончаешься. Он просто очень устал, Ви… У Ви руки — точно у смерти. Холодные, бледные, кожа на них почти прозрачная, вены видны так, что по ним можно смело рисовать карты. Тэхён старается смотреть на тело брата бесстрастно, без предрассудков, так, словно перед ним не живой скелет с нездорово выступающей костью у бедра, а здоровый человек. Виён скиглит и кряхтит, пока находит положение на дне ванной, при котором его не мучили бы боли. Он сразу же погружает свои замёрзшие ладони в тепло и жмурится от каждого бережного касания мочалки, которой орудует Тэхён, беспардонно опустившись у ванной на колени. Когда его руки отогреваются достаточно, он тянется мокрой ладонью к Тэхёновой щеке. Тэхён не знает, к чему это касание, за которым не следует ни слова, но мягко наклоняется головой к ладони, ища больше контакта, даже если бегущие по коже мокрые дорожки остывают со скоростью выстрела и неприятно скапливаются влагой у горловины старенького свитера. За них больше говорит взгляд, чем какие-то речи. Почему-то Тэхён отчётливо записывает в памяти каждую секунду того, что происходит сейчас. От одной лишь улыбки Виёна хочется горько заплакать, но он не имеет права показаться слабым. Он много думал о том, что было бы, поменяйся они местами… Что было бы, если бы именно Тэхён из них двоих цеплялся за жизнь, а Виён мог бы переживать это в руках, которые его взаправду очень, о ч е н ь сильно любят. Он такой любви, как между ними с Юнги, раньше не видел. И разве это человечно вообще — такие сильные чувства вот так убивать? — Я не сошёл с ума, — Виён подаёт слабым голосом. — Я не спятил… — Мы не считаем тебя спятившим, Ви. — Юнги считает. Он считает, что в преддверии смерти я уже не знаю, что я несу, что моя идея образовать ваш союз — равноценна шизе. Но я знаю, что делаю, ТэТэ… Я вижу, у вас с ним есть шанс… Тэхён не знает, как это прокомментировать. Он отлично понимает Юнги, испытывая ту же недостачу кислорода с такой сильной хваткой практически у самого горла. Но он понимает и Виёна. Вернее, он всеми силами пытается понять, почему для его брата это так важно. Волосы Виёна всегда казались мягче собственных, они почти и не чувствуются под пальцами, что осторожно вспенивают на макушке шампунь. Для Юнги, он всегда следил за собой, ухаживал за своим телом, поэтому Тэхён лишний раз бережно проглаживает ладонью нежную кожу, утратившую здоровый блеск, и осторожно минует те участки шеи, на которых видны засосы. Но Виён немного сдвигается к нему поближе, заставляя подушечки малость отогретых рук Тэхёна заскользить прямиком по местам, где бывали Юнгиевы губы. — Он делает это нежно, не переживай, — Виён сразу понимает, на чём Тэхён остановился взглядом и прикосновением. — Совсем не так, как раньше. А иногда это даже бесит. Я больше не могу… Не могу дать ему то, чего он хочет, что ему нужно, и у нас остаются только поцелуи… Кажется, моё тело отражает буквально любое его касание на себе, в независимости от интенсивности. Но тебе понравится, Тэхён-и… Тебе понравится то, как он будет к тебе прикасаться. — Почему ты говоришь, что мне понравится спать с твоим парнем? — Потому что Юнги научит тебя чему-то такому, чего ты сам о себе не знаешь. Он раскроет тебя так, как никто не раскрывал. Он дополнит в тебе то, чего не хватает. И согреет тебя, Тэхён-и. Я же знаю, ты такой же, как и я, ты слишком зависим от тепла, от прикосновений. Тебе нужен человек рядом, тот, кто будет греть твои руки, твоё сердце. Тэхён приопускает взгляд, перед ним всё как-то стремительно мутнеет. — Не нужно плакать… Это слёзы? Тэхён на автоматизме тянется к своей щеке, но Виён его опережает и мажет пальцами под покрасневшими раздражёнными веками. — Ты у меня очень красивый, ТэТэ. Я всегда завидовал твоим милым родинкам на лице, всегда хотел, чтобы у меня были такие же. — Это я завидовал тебе. Я никогда не считал себя и вполовину настолько же красивым, каким являешься ты. — И зря. Ты всё такой же красивый, молодой, здоровый. А я ненавижу смотреть на себя в зеркало, потому что там не я. Я не тот, на кого гляжу со слезами. Я не то существо, которое высасывает из меня последние соки. Внутри я всё тот же… Любящий так же живо, мечтающий так же сильно… Верящий с той же надеждой. Но я умираю. Я выгляжу ужасно… И сам я ужасен… — Перестань, — Тэхён подаётся немного вперёд, к нему, цепляется за худое предплечье. — Перестань говорить так… Я не выдержу, Ви. Я просто не выдержу, если ты продолжишь. Виён понятливо кивает и перекидывает через Тэхёнову шею свою мокрую руку, чтобы как-то приобнять. — Ты весь мокрый из-за меня, я повсюду расплескал воду, — тихонько хихикает Ви. — Мне всё равно, — шепчет Тэхён едва различимым голосом. И он не врёт, ему действительно плевать, когда он утыкается носом брату в ключицу. Потом всё уберёт, потом всё вычистит. Всё потом. Виён в его руках после ванной кажется ещё более лёгким, чем был до этого. Кажется, с него ещё что-то смылось, ещё что-то откололось, ушло. От Тэхёна тоже что-то оторвалось. Новый кусок его самого, который просто не вернуть. Виёну нравится, когда его обнимают, нравится, когда ему дарят тепло, но Тэхёну подарить нечего, он и сам мерзляк. Его пальцы снова остыли, приходится оттягивать рукава местами мокрого свитера и прятать их в ткани, да так и обнимать, без должного тактильного контакта. — Мне всегда нравилось, как ты пел… — Из меня паршивый певец, и ты это знаешь, — Тэхён отвечает ему спокойным голосом, заявляя, что в том, как он раньше пел, не было ничего такого. — Учитель музыки в школе всегда хвалил твой голос… И я помню, как ты любил это дело, когда принимал душ. ТэТэ, ты споёшь для меня? — Я не знаю никакие песни… — А как же та, с мишкой? — обнадёживающе приподнимает подбородок Виён. — Ты всегда мне её поёшь. — Она тебе не надоела ещё? — Мне никогда не надоест твой голос. Даже тогда, когда меня не станет. У Тэхёна ком в горле тут же. От него он противно фальшивит и мучит слова так, словно ему на ухо наступил медведь: — She looks like a blue parrot. Would you come fly to me? I want some good day, good day, good day, good day, good day. Виён сонливо располагает свою голову с ещё влажными волосами на подушке, пытаясь согреть руки о братов свитер. — Looks like a winter bear, You sleep so happily. I wish you good night, good night, good night, good night, good night. Тэхён заставляет себя держаться, не плакать. Петь песенные строчки ровно, попадая хотя бы в ноты, но сегодня это даётся ему в разы тяжелей. Иногда Юнги сидит с ним, тихо слушает эту песню, пока они вместе укладывают измотанного, эмоционально перегоревшего ко всему Виёна спать. А сегодня Тэхён здесь один, и ему кажется, что у него вот-вот что-то не выдержит внутри. — Imagine your face Say hello to me, ‘Til all the bad days They’re nothing to me With you. Размеренное Виёново дыхание даёт Тэхёну понять, что его брат уже спит, пригревшись рядышком. Но он всё равно заканчивает, уже едва шевеля губами: — Winter bear, Ooh, ooh, ooh. Sleep like a winter bear. Рыдать Тэхён начинает ещё здесь, в постели, лёжа с ним рядом и наблюдая за тем, как Виён прижимает к груди плюшевую игрушку. Он не знает, вид чего именно заставляет его давиться собственными слезами: того, как тощая ручонка Ви касается их детской игрушки, или того, насколько нездорово выглядит собственный брат. Тэхён осторожно покидает комнату, выходя на самих носочках в коридор, но быть более тихим становится всё сложнее. Он опускается на мокрый пол ванной и обхватывает руками свои угловатые колени. Где-то раздобыв грязное полотенце, он начинает драить пол наполовину им, наполовину самим собой, пока ползает по холодной треснувшей плитке и пытается угомонить себя. Он не помнит, когда его в последний раз так ломало. Возможно, в тот день, когда врачи сообщили, что Виёна скоро не станет, а может, в другой какой. Он обычно не позволяет себе такие эмоции, не позволяет себе кататься по полу в припадке так, словно всё закончилось уже сегодня. В какой-то момент он просто отшвыривает тряпку и закрывает лицо руками, как будто на него кто-то смотрит со стороны и потешается. Раздаётся хлопок входной двери — благо, не достаточно громкий, чтобы разбудить неспокойно спящего Виёна; именно так Тэхён понимает, что Юнги вернулся домой. Он в спешке утирает раскрасневшееся лицо мокрыми ладонями и громко шмыгает носом — наверняка так, что это слышит и Юнги. Из коридора доносится ворчание, когда Тэхён нетвёрдым шагом выходит из ванной комнаты в неприятно липнущей к коже домашней одежде, что вся пропиталась влагой, пока Тэхён мыл пол самим собой. Координация движений явно подводит Юнги, и он слабо вписывается в шкаф, выпаливая что-то крайне недоброе на диалекте Тэгу. На секунду они с Юнги пересекаются взглядами: Тэхён таращится на него всё ещё заплаканными глазами; Юнги же взирает на него как-то нечитаемо, помутнённо, холодно. Юнги как будто и не здесь вовсе. От него неприятно тянет спиртным, и по заторможенным движениям рук Тэхён приходит к мысли, что Юнги пропустил явно не один стаканчик чего-то покрепче, чем соджу. — Плакал? — даже голос у Юнги отстранённый, синтезированный, далёкий от обычной речи. — Пил? — отбивает вопросом на вопрос Тэхён, зачем-то делая небольшой шаг ближе, поморщившись от того, насколько резко ударило в нос морозом с улицы и алкоголем, который, не мудрено, Юнги и пролить на себя мог в нетрезвом уме. — И чего это ты рыдал, а? — Юнги не контролирует тон, распыляется, как-то совершенно некрасиво удерживаясь за Тэхёна чёрным, незнакомым, чужим взглядом. — Чего это ты рыдал? — Не кричи, прошу, — Тэхён слетает на фальцет шёпотом. — Виён недавно уснул… — Мне пох. — Не говорит так… Ты… Ты пьян, Юнги, ты не знаешь, что ты несёшь… Тэхён в мгновение ока косится на него с ужасом — взгляд Юнги становится оценивающим, липким, очерчивающим каждый Тэхёнов изгиб, что прячется под мешковатыми вещами. Юнги почему-то усмехается на выдохе и почти припечатывает Тэхёна к стенке в следующий миг, утыкаясь носом Тэхёну в щеку. — Что?.. Что ты делаешь?! — Тэхён едва находит в себе силы уточнить, дёргаясь от того, насколько Юнги находится близко к нему, насколько интимным кажется каждое его действие. Юнги втягивает его запах так, словно на Тэхёновой коже рассыпан кокс — с задором, с зависимостью, с невыразимой тягой. — Ты пахнешь иначе… — Юнги буквально рычит низким, утробным голосом. — Не так, как он. Он уже пахнет лекарствами, смертью, землёй, а ты… Ты пахнешь так невинно, так вкусно, так запретно… — Юнги… Прекрати… — Тэхён пытается выскользнуть из той клетки, в которую его загнали, но Юнги перехватывает сильной рукой его запястье. — Ты пахнешь жизнью, мечтой, надеждой… Тэхён, вообще-то, сейчас воняет грязным полом ванной комнаты, по которой выкатывался в слезах, но пьяный ум Юнги улавливает нечто такое, чего не различишь за вонью химикатов. — Юнги… — Хён. Я «хён», Тэхён. — Юнги… — Ты так дрожишь от любого моего касания… Я даже могу слышать, как бешено стучит твой пульс… Я вижу, как он бьётся… — тёплые пальцы Юнги касаются нежной Тэхёновой кожи, вынуждая колени подсечься. — Тут, на шее. Возможно, ты и на вкус такой же сладкий, как пахнешь… Может, Виён не врёт, и ты так прекрасен, как он о тебе мне вечно рассказывает… Может, мне стоит лично узнать? Может, мне стоит проверить? Тэхён прекрасно понимает, что Юнги не ведает, что творит, что срывается с его языка, но это никак не делает ситуацию лучше. — Юнги, прекрати, не трогай меня… — Почему? Потому, что ты когда-то там собирался потрахаться с Хосоком? Потому что ты каждый раз обещаешь мне встретиться с ним, но неустанно лжёшь? Не можешь собрать себя и просто сделать что-то такое, что снимет с нас эту тяжесть? Тэхёну откровенно страшно от того, насколько связной и конструктивной кажется речь Юнги. Вот только в глазах Юнги нет ничего. Они пустые, бездушные. В них холоднее, чем в собственной комнате, чем на улице, чем на ёбаном Северном полюсе. — Д-дай мне… Дай мне ещё немного времени… Ю-Юнги, прошу… Я всё сделаю… Я встречусь с Хосоком, я пересплю с ним, я сделаю всё… — Тэхён начинает в его руках рыдать по новой, задрожав ещё сильнее лишь от того, что Юнги властно и размашисто трётся кончиком носа о его щеку, растирая по коже те самые проступившие слёзы. В ход идёт кончик языка — Юнги пробует горячую жидкость на вкус, лижет чуть ниже уголка глаза. — Ты даже рыдаешь сладко, — комментирует Юнги всё тем же запредельным, грубым, нездешним тоном, который вообще Мину не присущ. — И, нет, Тэхён-и, поздно… Слишком поздно… У тебя был грёбаный месяц, чтобы сойтись с Хосоком… Сраный месяц, блять. Но ты не решался, всё мечтал о высоком, о хорошем, о том, чтобы твой первый раз был с кем-то, с кем была бы чёртова любовь, когда на кону наши, блять, души. Я больше не чувствую себя человеком, понимаешь? Когда он нашёптывает мне о тебе всякое, я едва чувствую себя человеком, потому что ты приходишь ко мне во снах, творишь там вещи, которые не должен… И я творю с тобой такое, от чего и смотреть на тебя нормально больше уже не могу. Я думал, что только он меня убивает, но и ты вносишь лепту своим бездействием. Я знаю, что тоже тебе снюсь… — Юнги, не надо… Он серьёзно упускает момент, в котором Юнги вытесняет его, загоняет в Тэхёнову комнату, давя собой. Разница роста почему-то не играет роли — руки у Юнги сильней, чем можно представить, а Тэхён сейчас так растерян, что сопротивление кажется чем-то поверхностным. Он пытается оторвать от себя ладони и как-то отпихнуть пьяное тело кого-то, кто на Юнги похож лишь визуально, но всё без толку — жар прикосновения опять возвращается в исходную, заходит дальше, усугубляя всё. — Я знаю, что снюсь тебе, не ври. Ты рассказываешь об этом ему, а он — мне… И знаешь, что? Он выигрывает. Он добивается своего. Посмотри, что он делает, посмотри, до чего дошли мы. Мы не способны дать ему отпор, не способны сказать «нет», видишь? Ты видишь это? — Юнги валит Тэхёна на скомканное одеяло, которое неприятно упирается в низ Кимовой поясницы. Он даже не нависает, сразу придавливает Тэхёна собой, глядя всё так же — с холодом, с какой-то неутолимой жаждой на перепуганного, затравленного, заплаканного Тэхёна, что пытается вмазать Юнги по лицу, но не выходит — из данного положения всё кажется дичайше неудобным. — Может, нам просто стоит сдаться? — Не говори так… — Тэхён до сих пор пытается воззвать к тому, что осталось от Юнги. Но на лице пустой оболочки и мускул не дёргается — настоящий Юнги ушёл в себя так глубоко, что и криком не вытянешь. — Мы на одной стороне, Юнги… Мы что-то придумаем… — Нет никакого «мы на одной стороне», малыш… Есть только его сторона. Ты не видишь? Так, может, нам стоит прекратить сопротивляться? Может, мы дадим ему то, чего он хочет? Он хочет, чтобы мы с тобой были вместе, так почему бы не дать ему это? Он рывком разворачивает Тэхёна спиной к себе за плечи и вновь придавливает всем корпусом. Одеяло сгрудилось под низом его живота, приподнимая пятую точку так, как Юнги того и нужно. Тэхён панически быстро дышит и пробует как-то задействовать ноги, когда Юнги грубо заламывает ему запястья. — Юнги, выпусти меня! — Не кричи, — жарко цедит ему на ухо Мин, после чего обводит ушную раковину кончиком юркого языка, вынудив Тэхёна протяжно замычать в подушку и почти расслабиться под давлением одного лишь голоса. — Виён спит… Мы его разбудим… — Юнги… — Ты странно отбиваешься — как-то волнообразно. Когда не дрожишь от моего прикосновения, как сука, сразу же норовишь меня ударить, а потом снова покрываешься мурашками… — как будто пробуя свою теорию на практике, Юнги применяет элемент нежности в виде поглаживаний и ряда мелких поцелуев в затылок, и добивается того, что заставляет его холодно засмеяться: Тэхён настолько голоден до мягких прикосновений, что весь под ним трепещет вопреки тому, насколько ужасной выглядит ситуация. — Так чего ты хочешь больше, Тэхён-и? Чтобы я перестал? Или чтобы присунул тебе, как он того и хочет? Присунул так, как ты видишь это в своих кошмарных снах? — Чтобы ты перестал… — взмаливается Тэхён, хрипло дыша в подушку. Касания чудовища с лицом Юнги действительно пускают разряды тока по коже, вот только не те, от которых нехило так штырит. А те, смертельные, под 220V. Руки Юнги лезут под свитер, касаются его тела — на самом деле горячего, намного теплее, чем все Тэхёновы конечности. Надо же, есть места, где он взаправду горит, где он не ледышка. И будь Юнги в себе, он бы точно отметил, насколько это охуенно — не бояться касаться так, чтобы не сломать. Тэхён под ним — сплошной пластилин. Рукам приятно трогать что-то большее, чем кости, умеренно упругое, местами мягкое — как, например, миленький Тэхёнов животик. Тэхён едва подавляет что-то отдалённо похожее на хнык. В этом, наверное, больше от стона, чем от чего-то ещё, конечно, но глушащие его вой подушки под лицом смешивают его звуки в одну несуразную какофонию. Он всё ещё пытается свести вместе ноги, когда Юнги победно приспускает ему грязные домашние спортивки до сгиба колен и полюбовно касается подтянутой оголённой задницы горячей ладонью. — Врёшь… — Юнги… — Знаешь, я думаю о тебе… Я думаю о тебе чаще, чем должен… Думаю о том, как ты временами похож на Виёна, и как в то же время не похож на него совсем, — Юнги укладывается головой на Тэхёнов затылок, сильнее вжимая его в подушку, не понимая, чем вообще Тэхён там дышит. — Я думаю о том, как бы всё было, если бы в том клубе я первым познакомился с тобой, а не с ним. Я думаю о том, получилось ли бы что-то у нас, был бы ли ты таким же влюблённым, любил бы ли я тебя так же сильно, как люблю его… Краем сознания Тэхён удивляется тому, что даже в таком состоянии Юнги позволяет себе минутку на растяжку. Её не хватает, чтобы не чувствовать боли, но достаточно, чтобы не порвать. Тэхён шипит в простыни от неприятного, распирающего ощущения пальцев внутри себя. И закричать нельзя — они разбудят Виёна. — Иногда я думаю о том, что было бы, если бы я тогда на танцполе увидел тебя, а не его. Он был таким блистательным, что не влюбиться было невозможно. Тэхён ошалело разлепливает заплаканные, опухшие глаза — Юнги говорит о той самой ночи в клубе. — Он так танцевал, как будто рядом не было никого, как будто у его ног находился весь блядский мир, и знаешь… Мне захотелось встать на колени вот так же… Но Виён же сидел всё время у бара… Как?.. — Это была любовь, Тэхён. С первого, мать её взгляда, с первой же секунды. Я почти задохнулся тогда от того, как меня им накрыло, как меня протащило по всей земле к нему и швырнуло к его точёным, длинным ногам. И я пал. Я просто пал перед ним. Но Виён не танцевал тем вечером… Как?.. Тэхён не сопротивляется, даже не шевелится, он просто лежит и кряхтит в подушку, пока Юнги делает своё дело размашистыми толчками. Если бы не накативший шок, что охватил разум, Тэхён бы смаковал каждую секунду боли, через которую проходит тело. Истина ударила по нему так сильно, что он не чувствует ничего, кроме пустоты. Ничего, кроме мрака. Ничего, кроме злого рока судьбы. — Уже тогда я знал, что хочу провести с ним всю свою жизнь. Уже тогда я понял, что не уйду из клуба без номера его телефона, без знания, как его зовут. Он был совершенен. Он был самым ярким, что мне только довелось видеть в жизни, и я ещё никогда… Никогда так сильно не влюблялся, понимаешь? Тэхён лишь свистит на выдохе, безвольно дёргаясь от каждого резкого выпада бёдер, от которого прогибаются и скрипят пружины кровати под ними. — Что, если бы это был ты? Это и был он. Юнги выходит не сразу, как только кончает в него с именем Виёна на губах. Его речь теряет связность, и не то чтобы Тэхён как-то вообще старался его понять. У Кима широко раскрыты глаза, голова повёрнута к боку, предоставляя Юнги чуть больше территории для самой капельки нежности. Он целует Тэхёна в скулу, не отдавая отчёта своим действиям, мажет губами к виску, а у Тэхёна глаза всё так же распахнуты, мокрые ресницы и не дёргаются даже. Он не реагирует ни на что: ни на то, как Юнги жадно втягивает в себя его аромат, ни на то, как грязно, больно и пусто остаётся там, между ног, когда Юнги выскальзывает, но более не смещается, пьяно отрубившись прямиком вот так, всё ещё вдавливая собой Тэхёново тело в сырую, противную постель. Какое-то время Тэхён и не шевелится даже от сопения над ухом, даже от тошнотворного запаха алкоголя, которым разит от Юнги. Даже от того, что дышать под весом чужого тела трудно. Как Юнги умудряется быть ниже ростом, но всем своим естеством показывать, кто здесь главный? Когда к Тэхёну возвращаются чувства, которые он собирает по осколкам, как и самого себя, всё обрушивается в трёхкратном размере: и боль, и отчаяние, и унижение, и нахер растоптанные мечты, и осознание того, что всё было неправильным прямиком с самого начала. Сбросить с себя тушу Юнги, когда он спит, до сих пор трудно, и до ванной комнаты Тэхён ползёт на четвереньках, потому ноги совершенно не держат его. Он рыдает под тёплым душем практически до самого утра, наблюдая за тем, как медленно из него вытекает сущность Юнги. Возможно, сейчас он понимает, почему руки его сменщика вечно в бинтах. Возможно сейчас Тэхёну хочется зайти дальше, чем заходит сменщик, и решить всё раз и навсегда. Очертание лезвия перед ним размывается в глазах, и что-то большее, чем он сам, не даёт ему и штриха нанести на кожу. Он просто продолжает плакать до бессилия, до беспамятства, до обнуления чисел. В свою комнату он вернуться не может — там дрыхнет без задних ног пьяный Юнги, что, несомненно, будет жалеть о содеянном. К Виёну тоже нельзя — нельзя, чтобы он увидел, что Тэхён просто к чертям разбит, хотя через несколько часов это станет неизбежностью. Диван гостиной неудобный, продавленный, от него в спине ломит, но Тэхёну плевать. Единственное, что греет — Миюки, не знающая, к какому больному месту в Тэхёне прибочениться, потому что больно абсолютно везде, где есть нервные окончания. Тэхён глушит себя о подушку и в какой-то момент отключается. Во сне тихо. Сегодня там нет Юнги. Нет Виёна. Сегодня там ровным счётом ничего нет.