just one wish

Юнги, обычно, знает меру, когда пьёт, честно. Нарушает он её лишь в особых случаях намерено: когда выпивки мало, когда её совсем не хватает, чтобы попросту отняло всё. Нужно больше, чтобы напрочь выбило, вынесло, заслонило. Чтобы хоть на время вытянуло из него эту гнетущую тяжесть в груди. Он выпил по многим причинам: из тоски, из приближения неизбежного, из ухудшения состояния Виёна, но по большей части, наверное, — даже из ненависти. Ненависти к Виёну за продолжение раздувательства его паршивого плана, ненависти к его слезам, его мокрым ресницам, совсем худенькому, потряхивающемуся в рыданиях стану. Но больше — ненависти к саму себе за то, что как раз это состояние у любимого человека вызвал именно он. Юнги не забудет, с каким холодящим страхом в глазах на него зыркнул Ви, примостившийся на полу в Тэхёновых руках прошлой ночью. Не забудет, как от его ярости передёрнуло даже стойкого, непоколебимого, несгибаемого Тэхёна. И самого Тэхёна он не забудет. Есть слишком много всего, чего Юнги ни за что не забудет из событий прошлой ночи, словно в назидание. С ним алкоголь работает весьма странным образом: он отрубает сознание тогда, когда нужно, но когда разум трезвеет, чудовищным образом вспоминаешь то, что делал, пока был не в себе. Не то чтобы Юнги славился подобными инцидентами, нет. Он б ы л х о р о ш и м человеком. Но то, что случилось прошлой ночью, перечеркнуло к чертям всё. Поэтому Юнги просыпается с сиплым свистом, моментально осознавая, чья это постель, мгновенно подскакивая и закрывая своё лицо руками, чтобы не смотреть на засохшие пятна той телесной жидкости, что вышла из него, когда он вмял Тэхёна в жёсткий матрас. Кровать у него — действительно тихий ужас… Тэхён… Юнги закрывает глаза так, словно это поможет ему не видеть, не вспоминать, но так делается лишь хуже — бледный, заплаканный, разбитый, разорванный на клочки ТэТэ там, под веками, и этот образ ничем не выскребешь, не вырежешь, не вырвешь. Он намертво и заскорузлой коркой. — Б-блять… — Юнги разменивается на неустойчивый шёпот дрожащим голосом. Хватается за длинные чёрные волосы у самих корней, в прострации анализируя, что же он, ёбаный в рот, натворил. Он помнит: Тэхён не особо отпирался, как будто пытался максимально уменьшить свою боль, смирившись с тем, что Юнги много, Юнги большой, Юнги задушит нахер, если не прекратить брыкаться. Брат Ви лежал под ним тряпичной куклой, без движения, без дыхания, кажется, даже без жизни. Но как отчётливо он реагировал на насмешливо оказанную нежность в том же поцелуе, том же поглаживании… Как вздрагивал от крупиц ласки, несмотря на то, что Юнги делал это в какой-то невообразимой форме самоутверждения. Юнги разворошил всё самое светлое, что могло иметься в первом разе Тэхёна. — Блять… Юнги едва успевает добраться до ванной и приподнять крышку унитаза, пока из него выходит чистейшая горечь едва ли не со всем желудком вместе. Обнимает керамику он ещё примерно минуту, может, две — рвано дышит, стараясь прийти в себя. Не приходится. Юнги наспех полощет рот и умывается ледяной водой; чернильная чёлка липнет к мокрому лбу, у глаз залегли глубокие тени, а сами глаза — чистая пустота. Из зеркала на него пялится бледное, перекошенное лицо новоиспечённого насильника. — Сука… Ему кажется, что с мелкими шагами в гостиную комнату в нём умирает последнее святое, что осталось, умирает что-то духовное, что-то стержневое — и он вот-вот падёт ниц перед тем, как тихо лежит на диване Тэхён. Обёрнутый ни во что, кроме той же самой влажной одежды, в которой Юнги его и взял. Зажатый в малюсенький комочек с подогнутыми в острых коленях длинными ногами у груди. Его лицо всё ещё опухшее, до сих пор сероватого оттенка, восковое — он дёргается в тревожном сне, а вместе с ним и Юнги. Пиздец. Ему настолько брыдко, тошно, невыносимо от самого себя, что хочется убиться. Ничего в комнате не дарит ни уюта, ни тепла, ни радости: даже перекошенная ёлка, наряженная в одни лишь одноцветные дешманские гирлянды, работающие с перебоем. И свет их мрачный. Всё мрачное. Всё сырое. Всё пахнет цвелью. Пахнет самой неисправимой ошибкой, что лежит на диване и дрожит хуже осинового листа. — Юнги?.. — доносится обеспокоенным летепом из дверного проёма. — Ты… Ты вернулся?.. Внутри что-то стремительно рвёт все концы. Вот так, прямо голыми руками, не щадя сил. Виён опирается о дверной косяк, трясётся весь, но не подходит ближе — помнит, насколько не в себе вчера был Юнги. На его голос реагирует разлепливающий припухшие веки Тэхён, у которого уходит несколько продолжительных секунд на то, чтобы понять, кто стоит к нему ближе собственного брата. Он судорожно втягивает спёртый комнатный воздух и вжимается худой спиной в обшарпанный элемент старого разваливающегося по кускам дивана. И Юнги перед Тэхёном тоже на куски. Особенно, когда на него глядят вот этими огромными глазищами в упор. Выплаканными, уставшими, бездонными глазищами, в которых Юнги и подыхает. — ТэТэ? Почему ты спал на диване? — Виён недоумённо задаёт следующий вопрос, не имея понятия, что происходит. Есть что-то, о чём знают только Юнги и Тэхён. Что-то очень напряжённое, дикое, страшное. Виён видит, насколько цепким, высоковольтным выглядит их зрительный контакт, видит, как Тэхён мелко дрожит, как Юнги находится всего в шаге от капитального нервного срыва. — Р-ребят? — Н-не говори ему, — Тэхён шевелит губами, но фактически не подаёт голоса. Немой крик этой ночью так сильно продрал глотку, что малейшее задействование голосовых связок даётся с огромным, едва преодолимым трудом. Не говорить? А не Юнги ли должен быть тем, кто умоляет о таком? Не он ли должен затыкать Тэхёну рот? Не он ли? — Что случилось? — Виён слабо понимает, кто нуждается в его заботе больше: Тэхён, что тупо моргает от пелены горячих слёз, или Юнги, который незримо ломает что-то в самом себе в припадке тихой ярости? — Юнги, не смей… После такого Юнги и не надеется, что хоть раз услышит от Тэхёна почтённое «хён». Не будет у Юнги почтения. Удивлением становится то, что брат Ви до сих пор не кинулся на него с кулаками — разбивать череп, ломать ему кости. Как он вообще выносит обращаться к нему по имени? Как может смотреть вот так безотрывно на того, кто выпотрошил все его мечты? — Потому что в его комнате спал я, — Юнги принимает решение: Виён должен знать. — Тэхён здесь, потому что я спал у него. А вообще, знаете, не только Виён. Должны знать все, потому что, если это останется тайной, это разъест Юнги быстрее чувства необратимой вины, что будет медленно подтачивать свои зубы об остатки его человечности все годы, что ему останутся. Он хочет сказать «прости», но оно никак не срывается с языка. Его силы будет недостаточно, чтобы отменить весь нанесённый ущерб. Тэхён не скажет ему простое «ладно, забыли». — Юнги! Не надо! — Тэхён подскакивает и бросается к его рукам, хватается за них с такой мольбой, словно в огромных ладонях Юнги — сосредоточение всего, что имеет ценность в его жизни. — Почему? — Это убьёт его… Прошу, не надо… Ради него. Ради меня… Не говори… Юнги понятия не имеет, чего Тэхёну стоит держать его руки, да, те самые, что несколькими часами назад касались там, где не касался никто другой. Тэхён перед ним опорочен, обесчещен, обезбожен, морально разнесён в щепки, но вот он здесь, хватается за его руки. Те самые. Что вчера сделали чудовищную вещь. — А тебя не убило? Без промаха, Тэхёна заданный вопрос цепляет за саму его сущность. Он издаёт всхлип — надломанный, крохкий, трещащий по швам. Выдаёт себя с концами. — А меня не убило? Ты думаешь, я смогу жить, зная, что случилось? А ты сможешь? — Ради него — я смогу всё. Всё сможет? Даже забыть то, что этой ночью в нём задушили часть его души? — Ты этого не хотел, я знаю, — брат Виёна не прекращает попытки урезонить, уговорить Юнги. Он всё так же держится за него, вот-вот поцелует ему, блять, руки, стоит на нетвёрдых ногах, и Юнги не может себе вообразить, как ему, должно быть сейчас больно и дискомфортно там, ниже поясницы. — Ты не хотел этого, а это главное, что имеет значение! Прошу, Юнги! — Тэхён, я, блять, надругался над тобой! — Нет! Зачем ты сказал это?! Зачем? — Тэхён тут же выпускает его ладони из своих. Слово «выпускает», конечно, очень сглаживает то, как это выглядит в действительности: Тэхён отталкивает руки Юнги от себя — в прикосновении больше нет надобности, потому что Юнги уже и так всё разрушил. Ему остаётся поскалиться с новым ударом слёз и осесть обратно на диван. — Зачем? — Зачем?! — холодно передразнивает его Юнги. — Я отодрал тебя на твоей же кровати, пока ты растирал свои слюни и сопли, и пот о подушку. И кончил в тебя. Я убил в тебе что-то важное, живое, лишил того, чем ты всегда так дорожил — выбора. А ты говоришь, что всё, что имело значение — то, что я «не хотел»? — Ч-что?.. — очень, очень призрачное от Виёна, что хромым шагом пытается добраться до своего ТэТэ. — Я бы пережил это! Со временем, я бы научился снова смотреть тебе в глаза, поддерживать диалог, даже выдерживать твоё касание! Не думать о том, как скверно всё было, где были твои руки! Я бы выдержал! Ради Виёна, я бы всё сделал! Почему-то часть Юнги даже не удивлена. Что Тэхён бы «выдержал». Он бы «выдержал», конечно. А Юнги бы уже разнёс весь мир к чёрту. — Тэхён-и… — Виён не знает, как обнять брата так, чтобы тот не пытался улизнуть от прикосновения. Его натрогались вдоволь, кажется, и лишь после нескольких наплывов громких подвываний он отдаётся тощим, слабеньким, но р о д н ы м рукам брата — как ненавидя прикосновение в целом, так и жаждая его больше всего на этом клятом свете. Юнги бы накричал на Виёна. Он обвинил бы его в том, что именно Виён посеял в нём эти мысли, взрастил в нём тупое желание изничтожить в Тэхёне то, что тот не решался подарить даже Хосоку. Да вот толку уже? Скандал ничего не изменит. Не изменит того, что именно Юнги вчера навалился на их Тэ и вырвал часть личности прямиком с мясом. — Ты действительно планировал молчать? А ты хоть подумал, что буду чувствовать я? — Я думал, что ты любишь Виёна достаточно сильно, чтобы держать рот на замке! — обозлённо рычит Тэхён, наконец цепляясь за какую-то самооборону. У него не было возможности кричать ночью. Так пусть кричит сейчас. — Мне всё равно, что бы ты там чувствовал! Главное — не мы, Юнги. Главное — он! Они говорят о Виёне так, словно он не тут, не с ними, словно он всё ещё спит. Как вчерашней ночью, когда Юнги не прекращал, терзал, наблюдал за реакцией на ласки посреди неустанного насилия. Юнги падает на колени — ноги не держатся совершенно, словно поломался внешний каркас. Слегка стёсывается верхний слой кожи под тканью джинсов, но на пекущий зуд плевать. Плевать. П л е в а т ь на всё, кроме того, что он сделал. Юнги обхватывает Тэхёновы ноги, да, те самые, которые ночью удерживал и раздвигал, а потом толкался, толкался, толкался… «Иногда я думаю о том, что было бы, если бы я тогда на танцполе увидел тебя, а не его. Он был таким блистательным, что не влюбиться было невозможно». — Прошу, заяви на меня в полицию… Тэхён, пожалуйста… Тэхён таращится на него в ужасе. Юнги превращается в месиво из слёз и соплей, пока ползает вот так на блядских четвереньках у его ступней. «Он так танцевал, как будто рядом не было никого, как будто у его ног находился весь блядский мир, и знаешь… Мне захотелось встать на колени вот так же…» — Мы пойдём туда вместе… Я сдамся им… Я всё им расскажу… — Ю-Юнги… — Не-е-е-ет, послушай… Ты не понимаешь, Тэхён… Ты не… Ты не понимаешь! Я должен! Я должен взять на себя ответственность… — Юнги, встань… — Нет, Тэхён, ты не понимаешь… Я… Я не могу… Я не могу так… Виён укладывает ладошку на плечо возлюбленного, тихонько роняет слёзы и оглаживает напряжённые трясущиеся мышцы. «Я почти задохнулся тогда от того, как меня им накрыло, как меня протащило по всей земле к нему и швырнуло к его точёным, длинным ногам. И я пал. Я просто пал перед ним». — Я… Я прощаю тебя… Это просто худшее, что может сказать Тэхён. Потому что, блять, как? Как это можно простить? Юнги себя, блять, не переваривает, а Тэхён тут ему говорит, что п р о щ а е т. — Ч-что?! Н-нет… Нет! Мне не нужно, чтобы ты меня прощал! Мне нужно, чтобы ты винил меня! Чтобы ненавидел! Почему ты позволил мне? Почему недостаточно отпирался? Почему ты разрешил мне похерить нас? Я хочу сдаться, хочу понести наказание… Я хочу… Я хочу, чтобы это прекратилось… Я же не… Я не такой… Я никогда… Что Виён, что Тэхён взирают на него с застывшими лицами; Юнги ещё никогда не был так сломлен. Никогда — вот так разбит. — Мне нужно ответить за это… — вспотевшая рука Юнги безвольно съезжает к голой, ледяной, худой ступне Тэхёна, обеспечивая контакт кожи к коже. — Мне нужно… Мне нужно вернуть всё назад… «Он был совершенен. Он был самым ярким, что мне только довелось видеть в жизни, и я ещё никогда… Никогда так сильно не влюблялся, понимаешь?» — Мне жаль… Мне очень жаль… Мне очень-очень-очень жаль… Я сделал тебе больно… Я изменил Виёну… Виён гладит его по голове уверенней, приласкивает, успокаивает, и Юнги ныряет в сгиб широкой ладони лицом, целует пальцы мокрыми и подрагивающими губами на манер немых извинений. Нет. Потому что «прости» ничего не исправит. Тэхён преодолевает себя, похлопывает Юнги по спине — и Юнги мгновенно чувствует, как разнятся их касания. Касания, которых он и не заслуживает. Виён, наверное, не считает его изменщиком, поскольку сам продолжительное время давал советы о том, каким должен был быть их первый раз с Тэхёном. Однако, не так он хотел, чтобы всё случилось. Он свято верил в то, что могло выйти нечто хорошее, нечто светлое из его затеи. Но вышел лишь мрак. Для себя он решает больше никогда не требовать от них подобного. Он умрёт, а его мечта прямиком с ним. Он больше ни разу не попросит их. Потому что всё пошло под откос, переломало всех. — Я… Я уйду от вас… — Юнги уже на такой грани эмоционального раздрая, что — Тэхён уверен — он не знает, о чём говорит. — Я уйду… И больше никому не будет больно… — Юнги… — Нет! — он поднимается с колен так, словно собственное имя послужило триггером к более радикальным действиям. Что-то из событий прошлого вечера целиком повторяет себя — Юнги добирается до коридора и в спешке натягивает курточку. — Юнги! Постой! — Виён выпускает из объятий Тэхёна, в растерянности пытаясь приподняться. Каждое резкое движение вызывает дикую боль, заставляя его зашипеть в болезненном стоне. Но пусть лучше так. Пусть лучше ему будет больно, чем он позволит Юнги уйти. Юнги не медлит ни секунды, чем быстрее соберётся — тем скорее покинет эту квартиру. Виён предпринимает пробы успеть до него добраться, но Юнги делает всё в ещё более ускоренном темпе, чтобы Виён к а к р а з н е с м о г. Ибо стоит ему снова уложить свою замёрзшую ладонь ему на щеку хоть ещё раз — Юнги вымрет здесь и сейчас. Стоит Тэхёну ещё раз вот так снисходительно похлопать его по спине, помня, что Юнги не остановило никакое «прекрати», — и у Юнги ничего не останется от души. Может, уже и не осталось. Он не прощается. Не оглядывается. Не отзывается ни на одно Виёново «Юнги», которое даётся тяжко, натужно, надрывно, из последних сил. Не просит Виёна вернуться в квартиру, пока его не протянуло на сквозняке мерзкого парадного. Тэхён не останавливает никого из них. Он не останавливает даже самого себя от падения в пропасть. «Что, если бы это был ты?» Он просто сжимается в той же позиции, что и уснул. Плакать больше нет сил, да и эмоции тут ничем не помогут. Он чувствует себя Виёном — пытается найти позицию, при которой будет меньше всего болеть, но разница заключается в том, что болит не тело, а что-то поважнее. Хотя, тело тоже болит, там, ниже поясницы…

***

Тэхёну приходится уйти в отпуск за свой счёт и занять у Намджуна немалую сумму денег — всё для того же, на лекарства, потому что после ухода Юнги произошло худшее, что могло случиться. То, на отсутствие чего Тэхён втайне молился по ночам. Виёна не удержала лестничная площадка, не остановила. Он знал, что, когда он спустится вниз, Юнги уже давно не будет рядом, но отпустить его просто так было нельзя… Это же был Юнги… Его Юнги… Любовь всей его жизни. Тэхён услышал его вопли прямиком из комнаты, где снова угрелся на диване, а когда он спустился к Виёну вниз на второй этаж… Виён лежал на лестнице с разбитыми коленями и локтями, стёсанной бровью, множественными ушибами и сломанной лодыжкой. Виён знал, что лестница была для него непреодолимым барьером, но всё равно полез, всё равно спустился и упал, прокатившись кубарем целый пролёт. Соседи помогли вызвать скорую. А Намджун — был банально первым, кто смог ответить Тэхёну.

хён, я верну всё до воны

обещаю

Намджун-хён: Тэхён, не парься Намджун-хён: это последнее сейчас, о чём ты должен думать Намджун-хён: ничего не возвращай, это для Виёна

я так не могу

как только Виёну станет лучше, я вернусь на работу

Тэхён понимает, что работать ему придётся года три, просто отдавая долг своему хёну, не растрачиваясь ни на что ещё. Он не понимает, как вообще выходить из этой задницы, не знает, когда Виёну в самом деле станет лучше. Ко всему, что случилось, Ви снова простудился, и Тэхён боится отойти от него даже по зову природы. Юнги не хватает, как бы это странно ни звучало. Без Юнги, складывается ощущение, что Виён гаснет вдвое быстрей. Если Виён не спит в своей постели, то в бодрствующие моменты он всегда спрашивает у Тэ, нет ли каких вестей о Юнги, хоть один звонок, хоть одно сообщение, но Юнги уже чуть больше десяти дней никак с ними не связывается. Тэхён не звонит их общим знакомым намеренно — лишь для того, чтобы узнать, не знают ли они, где Юнги. Вызвало бы подозрение и лишние вопросы. Почему он ушёл, если в глазах остальных они втроём жили как одна дружная шведская семья? В один из дней, когда Тэхён читает книгу, сидя рядышком с беспокойно спящим братом-близнецом, он слышит тихий скрип парадной двери. Сказать, что внутри всё не обрывается от страха, — значит, солгать. Тэхён крадётся до двери на самих носочках, осторожно выглядывает в коридор: в движениях Юнги нет ничего, что дало бы понять, будто он пьян. Всё кажется абсолютно напротив — он осторожен, тих и оперативен в каждом своём движении. Юнги не раздевается, не похоже, что он взаправду вернулся домой, но по одному лишь тому, как он тянет за замочек небольшого чемодана, Тэхёну становится понятным — Юнги не вернулся домой. Он здесь, чтобы уйти окончательно. Его внезапное появление в коридоре служит прекрасным фактором неожиданности — Юнги перед ним обескуражен, обеспокоен, пойман на горячем, с поличным. — Я… Я думал, ты на работе… А он… Он спит… Что-то в том, как механично жмётся к стенке Тэхён, вызывает в Юнги поостывший вулкан пузырящегося гнева. Он не делает ни шагу ближе… — Он действительно спит, но, как видишь, я не на работе, Юнги, — Тэхён выразительно процеживает его имя и с недурной смелостью двигается в сторону кухни. Что-то в глазах Юнги темнеет. Ничего не стоит догадаться, что у того, что Тэхён дома, есть весомая причина. Виён. — Что стряслось? Ты, Юнги. Со всеми случился ты. — Давай я заварю чай… — Тэхён как будто на своей волне, игнорирует поступивший вопрос и целенаправленно вплывает в кухню, двигаясь самую малость замедленно, в комфортном ему ритме. Юнги слишком хорошо знает Тэхёна — ответов сразу же ему не добиться, так что придётся остаться на чай, хотя в планы это не входило от слова совсем. Тэхён опускает в битые кружки по пакетику, до кипения воду не доводит, потому что не хочет, чтобы свист старого, невзрачного чайника со сломанной ручкой разбудил Виёна. Он только уснул… Только перестал плакать. Они пьют чай так, как будто нет ничего иного, как будто это всё, что удерживает их от разлома. — Тэхён, не томи, — и первым разламывается, раскалывается Юнги. — Что случилось? — А тебе есть дело? — сухо и холодно. — Ты от нас ушёл, и, если меня не подводит нунчи , вернулся ты за вещами, а не за тем, чтобы остаться. — Я не могу остаться, — тут же отрезает Юнги. — Ты знаешь, почему, Тэхён. Ты знаешь это, как никто другой. И я всё ещё думаю о том, что сдаться полиции будет правильным. — Я уже сказал тебе, я тебя прощаю, — близнец Ви отводит взгляд, сосредотачивает его на желтоватой жидкости зелёного чая, об кружку которого греет свои большие ледяные ладони. — Как ты можешь меня простить? Я себя простить не могу, а ты прощаешь? Тебе нужно было вырубить меня. Разбить мне голову. Я бы не чувствовал себя сейчас настолько ублюдочно и дико. Я выебал тебя, Тэхён. Я нагнул тебя и… — Не нужно ещё раз проговаривать это вслух, — слова Юнги резким образом прерываются Тэхёновыми. Они делают неуютную заминку, чтобы смочить сухое горло остывающим чаем. — Не могу понять, на чём ты вообще держишься. Как тебя хватает вообще. На всё это. Очевидно же, что тебе больно на меня смотреть. — Если тебе станет легче, я скажу, что не без труда. Однако я не испытываю к тебе ненависть… Злость — да, но не ненависть… Иногда я просыпаюсь среди ночи, потому что слышу у уха твой шёпот, чувствую твоё касание. — И тебе не хочется, чтобы я ответил за это? — Не думаю, что я в положении чего-то хотеть. У меня брат умирает, и мне не до своих желаний, Юнги. Может, я и ненавижу тебя, да, но по другой причине. — Я натворил что-то пострашнее, чем лишить тебя чести? — смешок, выпущенный Юнги, никак не разряжает накалённую обстановку, и Тэхён продолжает всё тем же тоном: — Ты ушёл от нас. Оставил. И всё полетело к чертям. — Я уже сказал тебе, так нужно. Ты не позволяешь мне пойти к копам и рассказать, но хочешь, чтобы я расхаживал тут, словно ничего не было? Словно я не помню, как выглядит твоё тело, как ты ощущаешься вокруг моего члена? — Юнги подбирает фразы специально, силится вывести его из себя, доконать, добить, но всё, что делает Тэхён — краснеет от неловкости и судорожно пьёт чай, едва ли им не давясь. — Я человек, Тэхён, а не робот. И я сильно страдаю от того, что натворил. Может, для тебя это и не было чем-то таким, но для меня было. Я воспользовался тобой. Я изменил ему. — Не этого ли он от нас хотел? — на выдохе уточняет Тэхён. — К этому он вёл нас. — Нет… Не так же… — Может, ты был прав той ночью… Может, нам давно нужно было прекратить отпираться, ведь было очевидно, что мы оба любим его до того слепо, что всё будет казаться нипочём в сравнении с тем, насколько сильны наши к нему чувства. — И ты, что, вот так смиришься? Смиришься с тем, что я с тобой сделал? — Я никогда этого не забуду, — Тэхён качает головой. — Но я… Помню это без деталей, словно мой мозг старался не фиксировать каждую секунду той боли. Я помню её, но она кажется отдалённой… Да, было трудно ходить пару дней… И ты… Твоя… Штука долго из меня вытекала… Но я хорошо помню твои слова… Возможно, я помню их лучше, чем каждое твоё движение. — Я говорил много чего, — Юнги кивает ему так, словно это не ответ, ему нужна конкретика. — Была… Была причина, по которой я не смог… Не смог отпираться тебе… Ты кое-что сказал… Юнги внезапно осанится, словно сейчас ему поведают величайшую тайну всего мира. Разве он мог сказать что-то такое, что заставило бы Тэхёна прекратить бороться за самого себя? — Но прежде, я хочу взять с тебя обещание… — условия, которые ставит Тэхён, вызывают в Юнги тревогу. — Ты никуда не уйдёшь от нас. Не уйдёшь от него. Ты будешь здесь, не взирая на то, что я скажу. И твоё отношение никак не изменится к нему. Ты нужен ему, Юнги. Ты нужен мне, я не справляюсь один. Мне… Мне не хватает тебя здесь… Он плачет каждый вечер с тех пор, как ты ушёл. Мне нужно, чтобы ты взял себя в руки, принял то, что сделал, потому что у тебя нет выбора. И у меня его нет. Ты сам понимаешь, он — самое главное. — Что же ты мне такого скажешь, что сумеет выжать меня ещё сильнее? — Для начала, пообещай мне, что не уйдёшь. Что не изменишь своё отношение. Он любит тебя, Юнги, он так сильно тебя любит, что спустился за тобой по лестнице тогда. По лестнице, Юнги, — он повторяет ещё раз для ясности, наблюдая за тем, как от каждого последующего слова маленькие кошачьи глаза Мина расширяются от ужаса. — Он ради тебя упал, ударился головой о ступеньки, разодрал колени и сломал ногу. Он ради тебя пытался ползти к выходу, ведь ты был там, на улице, уходил от него. Я могу простить тебе то, что ты со мной сделал, но не прощу то, что ты сделал с ним. — Т-Тэхён?.. Господи… Он здесь? Где он? Мне нужно его увидеть… — он пытается приподняться, но Тэхён вовремя перехватывает его за бледное запястье, усаживая обратно. Ещё не время. Ещё чуть-чуть. — Он чахнет без тебя, Юнги. Ты нужен ему намного больше, чем я когда-либо себе представлял. Он… Он как будто только благодаря тебе и светится. Поэтому ты должен мне пообещать, что ты останешься с ним. Останешься со мной. С нами. Мы не можем без тебя. Как бы ты себя гадко ни ощущал, пережги это. Я тоже пережгу. Прежними мы не станем, но у нас нет права разваливаться, мы нужны ему, а он нам. — Я не знаю, что из сказанного тобой сможет изменить то, что я чувствую к нему… — Может, Юнги. И изменит. Поэтому я и прошу тебя… Вернись домой… — Хорошо… Хорошо, я вернусь, я останусь, я… Я буду с ним до последнего. До последнего с тобой, — Юнги дёргается на стуле, ёрзает. Тэхён медлит, не говорит, в чём дело, а Юнги нужно… Ему нужно скорее увидеть Виёна. Скорее поцеловать его, скорее обнять. Блять. Он же скучал… Он так сильно плакал… Он покалечил себя, лишь бы Юнги не уходил. — Что это? Что такого ты хотел мне рассказать? Что тебя так сильно пугает? Я больше в жизни не буду пить, я тебя и пальцем не трону, я клянусь! Что тебя страшит? Почему ты переживаешь, изменится ли моё отношение к нему? Оно не изменится, обещаю! Блять, я обещаю тебе всё, что захочешь, просто скажи уже и дай мне его увидеть! Тэхён громко сглатывает, ещё несколько мучительных мгновений наблюдает за Юнги — эмоции не поддельные. — Я сомневался, стоит ли говорить тебе, взвешивал все «за» и «против». Но ты должен знать правду. Может, это поможет тебе в чём-то, а, может, всё только усложнит… Тем вечером… В тот момент, когда ты… — он не знает, как точно выразить это, от одной лишь мысли о той ночи его нехило так потряхивает, и это не остаётся не подмеченным внимательным, сосредоточенным на нём взором Юнги. — Когда был во мне… Ты говорил… Ты вспоминал вечер нашей встречи… — Н-нашей?.. — Юнги переспрашивает, чисто чтобы узнать, не послышалось ли ему. — Тогда, в клубе… Мы оба были с Виёном там. Я хотел вытащить его на танцпол, но он чувствовал себя уставшим… У Юнги мир перед глазами уходит. Он танцевал так, что не влюбиться было невозможно. — Он остался сидеть у бара, а я… Он танцевал так, как будто рядом не было никого. — А я ушёл в отрыв… Он танцевал так, что Юнги просто пал перед ним. Юнги учащённо дышит. Нельзя понять — смотрит он на Тэхёна или на что-то перед ним, ведь взгляд как-то расфокусирован. Он нёс этот бред, будучи пьяным… Он трепетно хранит в памяти само воспоминание, возвращаясь в особо тяжкие моменты к тем секундам, когда видел его танцующим. Нет. Не-е-ет. Не может быть… — Юнги, тем, кого ты увидел тогда… Это был я. Я тогда танцевал там. Ты видел меня. И всё это время он?.. — М-мы… — Юнги и сам толком не знает, что пытается сказать. Рой в голове настолько шумный, настолько громкий, что он буквально себя не слышит. — То есть, я… — Это уже не имеет значения, Юнги. Ничего уже не имеет значения. Он… Он мог бы… Мог бы быть сейчас с Тэхёном? Как это и должно было быть с самого начала? — П-подожди… — Помни, ты пообещал мне остаться. Остаться с ним. Любить его, оберегать его. Заботиться о нём. Ты обещал мне, Юнги. Ты дал слово. Того мальчишки с танцпола уже давно нет. Но есть он, Юнги. Он любящий, дышащий. Живой. Он твой. Он наш. Поэтому собери себя, блять. Мы ничего не вернём, ничего не исправим. — Т-Тэхён… В сердце Юнги что-то истошно воет. Потому что Тэхён… Как? Как он мог не увидеть в Тэхёне своего мальчика с танцопола? Как? — Ты нужен ему. — А… А тебе? Тэхён моргает мокрыми ресницами. — Я уже сказал тебе. Не вынуждай говорить это снова. Мне тяжелее, чем это выглядит. Через какое-то время Юнги поднимается на ноги, медленно доходит до двери их с Виёном спальни, задерживаясь в проёме. Взгляд, каким он смотрит на Тэхёна перед тем, как войти, войдёт в список тех, что не прекратят третировать Тэхёна во снах. Не тех, кошмарных, от которых просыпаешься в холодном поту. А других, от которых плачешь из чувства жалости к самому себе. Юнги делает тяжёлый вдох и шагает в комнату. Когда Тэхён следует его примеру и опирается о дверной косяк плечом, скрестив на груди руки, он видит Виёна, плачущего от счастья, пока Юнги целует его в замёрзший нос, в его бледные костлявые руки, в корочки засохшей сукровицы на битых коленях. В комнате становится сразу ярче, теплее, уютнее. И Тэхёну самому почти и не холодно. Все дома. Все здесь, все самые важные, нужные, все тут. И всё почти чувствуется, как раньше… За тем лишь исключением, что «как раньше» не будет уже никогда.