just one wish

Когда Юнги настолько тактилен и сосредоточен на поцелуях, Тэхёну кажется, будто он любит себя чуточку больше, он менее стесняется своего тела, позволяя Юнги касаться его там, где бы ему хотелось. Он ещё так мало знает обо всём этом, поэтому практически слепо доверяет Юнги всё вплоть до инструкций в голос, ловя себя на мысли, что никакой инициативы порой и не хочется, ведь «Юнги знает, как нужно и ему, и себе», а Тэхён ещё может и не то что-то сделать. Тэхён имеет лишь крохи понятия о том, каким Юнги был в постели с Виёном, и всё же кажется, что обращение выглядит со стороны иным: при том, что Юнги бережен, что до сих пор пасёт его реакцию, прикосновения стали более уверенными, хватка сильнее, напористей, властней. Он не боится что-то физически Тэхёну сломать. Остатки страха основаны на том, что Юнги сломает его как-то внутри. Или сломает себя самого буквально каждым разом, что подминает Тэхёна под себя по собственной прихоти или прихоти Тэхёна. Тэхён оправдывается тем, что ему всегда мало тепла. В Юнги есть что-то такое, что вышибает из него весь холод, наполняя одним лишь теплом. Оно, конечно, недостаточно длительное, чтобы насовсем избавиться от этого чувства, но Тэхён отчаянно хватается за всё. С этой мыслью он ворочается на своей постели и кусает губы, внимательно прислушиваясь к шуршанию воды из ванной комнаты; Юнги сегодня вернулся поздно, как и предупредил заранее, чтобы его не ждали. Сбившееся в угол пододеяльника одеяло кажется каким-то невыносимо тяжёлым, Тэхёна потряхивает от холода, несмотря на то, что одежды на нём в несколько слоёв. А Юнги там, под приятными лентами воды. Такой тёплый, такой знающий, как сделать Тэхёну и плохо, и хорошо. Как разбить на осколки хрупкие частички совести и размазать сознание тонким слоем по всем поверхностям, где только они трахались. Тэхён знает, что снова будет жалеть, что несколькими часами после окончания состояния аффекта будет проклинать себя за количество томных и прерывистых вздохов в Юнгиеву шею. Что-то внутри снова разорвётся, стоит ему услышать хриплый Виёнов голос… Но, вот он здесь, подкравшийся к ванной и прикрывший за собой дверь, стаскивает с себя безразмерные домашние спортивки и дробью побитую худи выцветшего оливкового цвета. То, конечно, чем они занимаются, совсем безумие… Но Тэхён несмело дёргает за шторку и натыкается взглядом на бледную фигуру Юнги. Эмоции на мнимо стоическом лице сменяют одна другую практически молниеносно, но из всего, что Тэхён успевает различить, он чётко может выделить удивление, отвращение к себе и опасную темноту, которую, кажется, даже Юнги понять не может до конца. Им одинаково мерзко от самих себя. Одинаково отвратно от нужды, от той жажды, которую утолить можно лишь друг в друге. И уже через несколько продолжительных минут Тэхён добровольно припечатывается к противному кафелю, в этот миг плюя на всё, кроме того тепла, которым его обеспечивает Юнги. Тэхён вздрагивает от каждого ощутимого телодвижения, от каждого толчка, каждого поцелуя, распадаясь в чужих руках. Но Юнги держит надёжно. Юнги хрипит у уха, хватается за бёдра и искусно тянет на себя, когда на уголках рта всё ещё вкус дешёвого геля для душа, плохо смытого с их тел, потому что ты целуешь, не дожидаясь, пока кожу за тебя приласкает вода. Юнги бы хотелось оставить свой след на каждом дюйме этой солнечной кожи, искусать его до выемок от зубов, зацеловать до фиолетовых пятен, что похожи на галактики. Но им нельзя, чтобы Виён видел, чтобы он понял, чем они здесь занимаются, не поставив его перед фактом. Никто из них не выдержит того, что увидит в тех едва живых глазах. Юнги и так от себя тошно, и так гадко до безобразия. Только Тэхён, только он — такой же запутавшийся, такой же потерянный, жадный до поцелуев — понимает его. Они на одной стороне ведь. Тэхён иногда думает о том, каково было бы по-человечески уснуть с Юнги в одной кровати, поболтав о чём-то приземлённом после секса. Каково было бы с ним просыпаться, получать утренние поцелуи, может, утренний секс, несмотря на то, что там немного болит, всё ещё не привыкшее к стольким терзаниям за такое краткое время от самого начала ведения сексуальной жизни. Тэхён помнит каждый из всех десяти раз, что они разделили. После каких-то из них ненависти к себе меньше, после других — больше, потому что Юнги хотелось сильнее обычного, сильнее прежнего. Но хотеть Юнги нельзя. Не его это человек. Поэтому Тэхён первым разрывает контакт, стоит им получить каждый желаемое для себя. Юнги всё ещё ценит просьбу не марать его изнутри, уважает выстроенные границы, и за это Тэхёну порой хочется накинуться на него с поцелуями просто так. Но целовать Юнги просто так нельзя. Не говоря уже о том, чтобы трахать. — Мы ужасные люди, — шепчет он на выдохе, покидая ванную. Юнги всё так же молчит, просто смотрит на него в упор. Смотрит тяжко, пристально, куда-то поглубже кожи. Использованное «мы» не оправдывает и не выгораживает никого из них. Они в равной степени виноваты в том, на что идут. Их одинаково друг от друга херовит. Им одинаково противно и совестно после всего. А ещё им совершенно точно одинаково сносит крышу от того, сколько всего ощущаешь в одно касание. И никак не можешь дать этому название.

***

Тэхён решает, что Юнги совсем уже отбитый, а Юнги и не отрицает, в принципе, довольно ухмыляясь. — Ю-Юнги, блять, я же г-готовлю завтра-а-ак… — у Тэхёна дрожит всё: от рук до голоса, от ног до дыхания, пока Юнги уже пальцами в нём, уже нарочито ожидает единственное, что Тэхён, будучи тихим, способен ему подарить — низку невероятно глубоких выдохов. — Юнги… Ох… У Тэхёна всё из пальцев валится вон, он чуть не обжигает ладонь раскалённой сковородкой, и пока он с горем пополам жарит яичницу, Юнги жарит его самого у столешницы. Тэхёну кажется, будто он путает соль с сахаром, а если это всё-таки соль — то высыпает её сверх нужного. — Юнги… Тэхёна осторожно бьют по руке, когда он пытается коснуться себя и как-то ослабить внутреннее давление. — Хочу, чтобы ты сделал это так, — Юнги кусает его за мочку уха — осторожно, одними губами, чтобы не оставить следов. — Помнится, ты неплохо умеешь кончать и без рук, сладкий. — Сука, я проклинаю тебя… Юнги давит одной ладонью на его лопатки, вынуждая едва ли не лечь корпусом на тарелки с запаренным рамёном и вчерашним пулькоги близко к страшной на вид плите, на которой громко шкварчат подгорающие яйца. Юнги явно вышел за рамки этим утром, потому что знает, что Виён не спит, он в их комнате, ждёт, когда Тэхён закончит с завтраком. Тэхён оглядывается на прекращающего движения, но не выходящего из него Юнги почти в панике. — Что ты?.. Нет, нельзя. Тэхёну ещё не стало хорошо, он ещё не получил свою порцию тепла, свои звёзды перед глазами. Юнги должен дать ему это… — Не-е-ет, Юнги… Воз… Возобнови… Мне… Мне… Нужно… — Тэхён хватает ртом воздух, наблюдая за тем, с какой ухмылкой на него смотрит Юнги. — Что тебе нужно? — Мне… — Давай, Тэхён, озвучь это… Скажи, что я нужен тебе… Что тебе нужен мой член. Тэхён чувствует, как от каждого грязного слова, что срывается с влажных губ Юнги, его кожа тут же становится запредельно тёплой. Возможно, Юнги мог бы заставить его гореть вот только от одних таких фразочек, что кажутся до безобразия банальными и избитыми, но, тем не менее, всё-таки имеют свой эффект. Он ещё не привык к тому, что Юнги может вот так раззадоривать их обоих, вот только Тэхён ни за что не признает, что грязный жаргон хоть как-то влияет на его возбуждение. — Иди в задницу… — Тэхён изо всех сил старается, чтобы его шёпот звучал как можно зловеще, но Юнги, конечно, на это только глухо смеётся и целует Тэхёна в лопатку поверх полосатой футболки. — Я уже в ней. Причём, не образно. — Ненавижу тебя, блять… — Если хочешь кончить, сделай для этого что-то сам, — и Юнги упёрто оставляет всё так, что Тэхён чувствует в себе лишь саму головку, но и она вот-вот выскользнет из него, если он не предпримет что-нибудь. — Я не… Я не знаю, что мне делать… — стыдливо выдавливает из себя он, пытаясь нащупать выключатель на плите, потому что ещё немного — и они сожгут завтрак к чёрту. — Прояви фантазию. Если я буду всё делать сам, разве ты чему-то научишься? Тэхён опять оборачивается, чтобы одарить его взглядом, сообщающим Юнги, что его хотят придушить собственными руками. И тогда Тэхён упирается пальцами в бортики столешницы, подаваясь корпусом назад, чтобы насадить себя обратно на плоть Юнги. Он прикрывает мокрые от слёз веки, почти с агрессией раскачиваясь то вперёд, то назад, когда Юнги удовлетворённо нашёптывает ему что-то жарким голосом. Тэхён пытается развернуться, чтобы хоть как-то ударить Юнги за несказанное возмущение, но его руку ловят, а взгляд Мина становится только ещё более тёмным. Ему не дали ударить, так что в таком случае Тэхёну только и остаётся, что кинуться на него с горячим поцелуем, и похер на то, как ноет поясница. Нужно больше Юнги. Нужно от Юнги всё, что он может дать. Юнги налюбоваться им не может. Да и насытиться тоже. Для него значит слишком многое то, что Тэхён доверяет ему, раскрывается для него, с его помощью принимает себя, учится наслаждаться чужим обществом и близостью, невзирая на тот страшный вечер, который хочется из себя вырезать. Ему нравится, что Тэхён огрызается, подаёт голос, протестует, не соглашается в чём-то, но в конечном счёте вверяет себя ему. И Юнги это ценит. Он ещё никогда не чувствовал чего-то похожего, но сказать, что это чувство «красивое» нельзя. Ведь оно каждый раз прорывается наружу через слои негатива. С каждым днём на душе становится всё тяжелее от мысли, что у этого в любую секунду может настать конец. Что Тэхён пресытится, допустим… Или не выдержит давления, под которым они оба трескаются на сколах. Он и не осознаёт, что какое-то время уже гладит Тэхёна по щеке — совсем нехарактерно нежно как для того, как развязно себя вёл ещё несколько минут назад. Взгляд серьёзен, до невыразимого печален. И Юнги не знает, как это оправдать, честно. Вероятно, он уже болен, глубоко заражён мыслями о Тэхёне, как того и хотел Виён. Его болезнь прогрессирует в геометрической прогрессии прямиком с того дня, как Тэхён позволил им ощутить друг друга… С того вечера, Юнги уверен, начался тотальный крах всего, что он знает. Тэхён делается таким ласковым, таким спокойным после секса… Юнги практически никогда не видит его улыбающимся в обычное время, но здесь… Здесь Тэхён улыбается для него, пока Юнги трогает его улыбку кончиками пальцев, познаёт её на прикосновение. — Почему ты внезапно такой мягкий? — ну вот, он почти мурчит в ладошках, сорвавшись на расслабленный лепет. — Только что всякие грубости говорил, а сейчас такой… Такой, каким должен быть по отношению к Виёну, да, он знает. Знает, что Тэхён не для него. И доверить его кому-то после всего… — Разве я могу отдать тебя какому-то Хосоку? Когда он весь его. Когда до ломоты в костях так и хочется назвать его «своим». Но ты не можешь, и он это знает. Тэхён как будто трезвеет после одного лишь имени. Потому что это просто самое страшное, что только мог сказать Юнги. Лишний раз напомнить, что они, по сути, друг другу никто, что у них нет права держаться друг за друга, потому что аморальность происходящего может их в любую секунду раздавить своим весом, даже если Виён это поддерживает. Юнги хочется отталкивать изо всей мочи и в той же мере тянуться к нему. Его хочется ненавидеть, и так же сильно, наверное, любить. Тэхён не знает, что сказать. Что чувствовать. Он только Юнги и знает, и где-то глубоко внутри что-то довольно подсказывает ему, будто этого достаточно, будто ему Юнги только и нужен. Но Тэхён запрещает себе слушаться этого голоса, потому что он несёт ахинею, что грозится разорвать Тэхёнову душу на клочки. Он выжат Юнги настолько же сильно, как и одарён его заботливым присутствием. Присутствием чего-то, чего ему так не хватало всё это время. А ведь, помимо секса, эти «одевайся тепле», «я приготовил тебе самгёпсаль» и «ты, наверное, устал, я наберу тебе ванну» так и остались. И при таких кондициях не было ни одного шанса, чтобы Тэхён не подхватил… (Чувства)Ощущения, как какую-нибудь простуду. Они ужасные люди, и будущего у них нет. А их мнимое сейчас, разворачивающееся практически на костях, посыплется в любую секунду. Он плохо преуспевает в том, чтобы ожесточиться на сказанные слова и не заплакать лишний раз от того, насколько всё мрачно выглядит со стороны. Кое-как взяв себя в руки, он ставит на поднос тарелки с завтраком для Виёна и торопливо направляется к нему в спальню, чтобы забота о брате хоть как-то выдернула его из ещё более зыбучих топей собственных безутешных мыслей. Тэхён не знает, хочет ли он к Хоби. Наверное, правильно было бы хотеть… — Ты сегодня задумчивый… — Виён касается холодными руками Тэхёновой щеки — практически там же, куда и жаркая ладонь Юнги каким-то временем ранее этим утром. Юнги осторожно расположился в углу с чашкой чая, молчаливо наблюдая за двумя близнецами. — М-м-м? — Задумчивый, говорю, — негромко повторяет Виён. Он выглядит невероятно измотанным уже сейчас, хотя и только недавно проснулся. Складывается впечатление, что каждый новый день практически перерос в испытание для него. Юнги отворачивается, потому что что-то щиплет ему в уголках глаз от того, как выглядит Виён этим утром. — У меня много домашних дел скопилось… — нервно мямлит Тэхён, рассеянно поднося зажатый в палочках кусочек свинины к бледным губам Ви. — Но всё хорошо… Виён оценивающе отмечает для себя взъерошенные Тэхёновы волосы и футболку Юнги, что натянута задом наперёд. — Да, всё хорошо, — он повторяет вслед за братом. — Ты посахарил яичницу, кстати.

***

Не сказать, что Тэхён планировал это… Однако не было ничего, что могло бы ему запретить, верно? Они с Юнги не бойфренды, только трахаются так, словно в жизни ничего прекрасней не испытывали. То, что они не вместе, делает Тэхёна свободным, ведь так? Статный мужчина, на вид где-то тридцать с хвостиком, заходит в пустой Тэхёнов магазинчик буквально за пять минут до закрытия. Начищенная итальянская обувь, платина на часах, пальто от кутюр и мощная аура, которая никак не могла оставить Тэхёна без внимания. Мужчина красивый, рослый, настолько широких плеч Тэхён ещё не видел. Нездешний, наверное, потому что в этой дыре богачи с такими красивыми лицами не водятся. Тэхён мельком выглядывает в окно на просыревшую от талого снега улицу, прикидывая примерную цену чёрного, блестящего в тусклом свете фонарей джипа. — Только сигареты? — немного гудя в нос, уточняет Тэхён. А красивый мужчина тянет с ответом, прожигая его пристальным взором широких глаз. Тэхён неплохо разбирается в людях, чтобы понять, что во взгляде нет ничего кровожадного. Не похоже, чтобы в подолах пальто у мужчины пряталась пушка или нож. Там, скорее, дорогие подтяжки и рубашка из самых качественных тканей. Похоже, его телефон разрывается сообщениями, но всё, на что он обращает внимание, — Тэхён у прилавка. — А ты можешь что-то ещё мне предложить? Тэхён слабо приоткрывает рот, не совсем понимая эту внезапно появившуюся тягу к мужчине. Она и в половину не похожа на ту, какую испытываешь к Юнги, но её достаточно, чтобы было всё так же… Интересно. — Жвачку? — немного наивно предлагает он. — Мятную. Убьёт запах. — Не любишь сигаретный запах? Юнги всегда чистит зубы и жуёт жвачку, чтобы их поцелуи были вкусными… — Не люблю, — он отвечает чуть более смело. — Тогда и жвачку, — мужчина расслабленно жестикулирует пальцем в сторону небольшой стойки у Тэхёна за спиной. — Мятную. Чтобы убить запах. — Что-то ещё? — Не знаю, — мужчина разменивается на кривую усмешку. — Ты мне скажи, малыш… — это его «малыш» совсем выбивает Тэхёна из колеи, и интереса становится только больше. Ему же может быть интересно, верно? Может быть интересен кто-то, кроме Юнги? — Должен ли я взять что-то ещё? Меня возьми. Возьми меня. — Вы какой-то маньяк? — Тэхён всё равно переспрашивает, несмотря на то, что доверяет своему нунчи: ни во взгляде, ни в действиях нет ничего обидного, но можно ли его осуждать за флирт? Мужчина уверенно сохраняет границы, следит за тем, насколько к себе подпустит Тэхён. Смех у посетителя магазинчика такой же красивый, как и он сам. Таких берут с руками и ногами в айдолы или актёрами во всякие дорамы, которые так полюбились Ви. Возможно, перед Тэхёном даже какая-то знаменитость, и Виён бы смог тут же его назвать по имени. Возможно, этот мужчина с ухоженными лунками ногтей на чуть кривоватых пальцах и сам ждёт, чтобы Тэхён его узнал, однако лицо Тэхёна пустое. — Нет. — Никакой маньяк не признал бы, что он маньяк, — спокойно аргументирует Тэхён, подставляя терминал, чтобы мужчина провёл своей чёрной картой. — Если карта не пройдёт, я наличными оплачу. Её не каждый аппарат считывает. Такие карты редкие, я отстёгиваю почти три штуки американской зелени за обслуживание в год. Я похож на маньяка, если могу позволить себе развлечения поинтересней, чем убийство человека? Калечить людей — совсем не в моём вкусе. — А что в Вашем? — Тэхён выдержанно учтив с тоном вежливости. — Мятные жвачки, — хмыкает мужчина, всё ещё так и не сводя глаз с Тэхёна. — Я закрываю магазин через несколько минут… — Тэхён, вероятно, совсем отчаянный, раз сообщает об этом незнакомому мужчине. Пропорции лица старшего явно созданы для сканов всяких журналов. Ви шарит в этом больше Тэхёна, он бы уже точно определил, кто стоит перед ним. — Тогда мне пачку защитных резинок, — подытоживает мужчина. — Каких? — А какие ты любишь? Тэхён почти теряется от возмущения, но стойко выдерживает словесную атаку. С ним впервые флиртуют вот так нахраписто, и нельзя не понять намёки. — Тонкие, чтоб максимум чувств, — почему-то куда-то девается его совесть, уступая место сугубо научному интересу. Тэхёну хочется попробовать. Попробовать не с Юнги, чтобы понять, что в Юнги такого особенного. Почему именно он, и никак иначе. — М-м-м, с запахом персика? — Банановые, — поправляет Тэхён, вскинув бровь. — Тогда банановые, малыш. Тонкие. Чтоб максимум чувств, — мужчина наклоняется немного вперёд и передаёт купюры, нежно прогладив пальцами Тэхёна по ладони. Тэхён самую малость замирает от ощущений, после чего краем глаза провожает мужчину до выхода. Какое-то время он тратит на подсчёт кассы и на закрытие смены, поправляет прилавок, иногда поглядывая за окно, чтобы обнаружить тот самый чёрный джип на месте. Выйдя на улицу и заперев магазин ключами, он оборачивается к выскочившему из машины мужчине в дорогих презентабельных шмотках. — Подвезти тебя, малыш? — Это та часть, в которой Вы скручиваете меня, запихнув в багажник, и увозите, чтобы продать в рабство? — Тэхён натягивает на уши свою шапку, прикусив губу. — Ты настолько не доверяешь людям? — А я должен? Учтите, я восемь лет занимался кендо, — он нагло врёт, присваивая себе подвиги Чимина. — И что бы ты разрезал, если бы тебе было чем? — хмыкает старший. — Ваше красивое лицо. — Твоё лицо тоже красивое. Рад, что мы сошлись на том, что мы друг другу приглянулись. Мне показалось, что мы были с тобой на одной волне с первой же секунды, нет? Разве я ошибся, малыш? Тэхён подходит к нему на шаг ближе. — Нет, — смело отзывается Тэхён, шмыгнув носом. Далее всё как-то теряется во времени. В один миг он запрыгивает на заднее сидение джипа, а в другой уже рвёт на мужчине рубашку, не считаясь с мелкими пуговицами. — Какой ты агрессивный, однако, — неспешно комментирует мужчина, что в ходе разговора представился ему «Джином». Тэхёну плевать, взаправду ли его так зовут или нет. Единственное, чего ему хочется, чтобы ему вставили по самые небалуй и выебали из него Юнги к чёртовой матери. — Плохой день? — Плохая жизнь. — Ещё и с нотками депрессии. Люблю таких. — Заткнитесь и просто разденьте меня уже наконец. — В процессе, малыш. — Но я Вам не шлюха. Мне не нужны деньги или что-то ещё… — Расслабься, никто тебя так не называет. Мне глубоко наплевать, почему ты решил сделать это. Это только твои причины, мне их знать необязательно. Тэхён старается. Правда. Почти даже изо всех сил. Но и близко не чувствует чего-то подобного тому, что с ним творит Юнги. Джин трогает его не менее активно, вколачивается не менее самозабвенно. Джин заканчивает в презерватив. Тот, банановый, тонкий, с максимумом чувств. У Тэхёна неистово горит исцелованная шея, но даже та граница, которую не переходил Юнги, не позволила ему кончить. — Ты не… — Джин запыхавшийся, ещё более великолепный, с прилипшей ко лбу чёлкой, наблюдает за ним оценивающе. А у Тэхёна спина ноет — насколько бы роскошным джип ни был, заднее сидение точно не было рассчитано на то, чтобы на нём трахались. — Нет. — Я могу помочь, — джинова рука очень бы красиво смотрелась вокруг только самую малость возбуждённого члена Тэхёна, никто не сомневается, только Тэхён уже натягивает на себя обратно вещи. — Не надо. — Но ты не кончил… Тэхёну кажется, что он и не сможет. Потому что рядом не Юнги. Потому что нет ни тока из тела в тело, ни тепла, что выжигает ему все вены. — Забейте, Джин. — Давай я тебя хоть домой подвезу, пацан. И, может быть, это было Тэхёновой ошибкой — вылезать из крутецкой тачки какого-то богатенького мужика с плечами шириной с экватор. Вылезать прямиком перед окнами их чудовищной квартиры, где через драный тюль кухни можно всё прекрасно увидеть. — Номерами меняться смысла нет, полагаю. — Нет. — Я бы сказал, что секс был классным, но ты отказался от оргазма, так что… — Просто забудьте дорогу к месту, где я работаю, Джин. — Не беспокойся, малыш, мне тоже невыгодно, чтобы наша интрижка где-то всплыла. — Не сомневаюсь. Тэхён устало поднимается по лестнице на свой этаж, вяло извлекает из кармана связку ключей. Как только он перешагивает порог, у коридора с кухни на него уже смотрит разъярённая пара маленьких глаз из-под чернильной отросшей чёлки. Тэхён достаёт свой телефон — как оказалось, от Юнги у него аж целых семнадцать пропущенных звонков и двадцать два сообщения. Блять. Тэхён не предупредил, что припозднится к ужину. — Где ты был? — вопреки тому, насколько беспощадно рассерженным выглядит взгляд, тон Юнги подчёркнуто сух и ровен, как будто в нём борются два человека. И тот, что топит за бешенство, похоже выигрывает, стоит Тэхёну снять шарф и блеснуть засосами у ключиц. Пиздец. Он разрешил сделать кому-то то, чего не разрешил Юнги. — Пытался найти ответы на то, что в тебе такого, — Тэхён решает, что во лжи нет смысла, потому что всё и так до чёртиков очевидно. Позиция Юнги напряжённая, он складывает на груди руки, лишь бы не применить их как-то ещё с печальным исходом. Он молча наблюдает за тем, как Тэхён сбрасывает со спины курточку, снимает обувь. — Ну, нашёл? — всё тем же холодным, колючим голосом. — Нет, — Тэхён окидывает его взглядом, но делает так, чтобы их глаза так и не вышли на контакт. Почему ему стыдно перед Юнги? Они не встречаются. Их ничего не связывает, кроме умирающего любимого человека и сладкого секса у любой из четырёх стен их квартиры. Он вшагивает в свою комнату, уронив вздох усталости, а Юнги тут же семенит за ним, как будто он ещё не закончил. — А искать понравилось? — вдогонку метает он в спину острым ножом. Тэхён предпочитает никак это не комментировать, принимаясь снимать с себя подаренный Юнги свитер, оставаясь в одной лишь футболке в красно-белую полоску. — Ты кончил? — Юнги принимается его добивать расспросами, и Тэхён спокойно выжимает из себя короткое «нет». Кажется, у Юнги внутри что-то сдаёт. Он подталкивает Тэхёна к кровати, вынуждая его сесть на поверхность так, чтобы глаза брата Ви оказались на уровне его паха. Мин приспускает свои карго, тянется к резинке нижнего белья, улавливая в расширяющихся глазах Тэхёна проблеск страха. — Что ты делаешь? — Ты сам сказал, что не кончил, — строго чеканит Юнги, оттягивая ткань боксеров так, что его обнажившийся член оказывается слишком близко к приоткрывшимся Тэхёновым губам. Нельзя ему с такого положения смотреть на Юнги снизу-вверх. Ох, нельзя. Это пиздец, а не взгляд просто. — Я никогда… — шепчет он, порозовев в щеках, почувствовав, как Юнги при помощи руки намеревается мазнуть головкой по уголку тэхёнового рта. — О, так у него ты не сосал? — Юнги отодвигается, но злости в его поведении меньше не становится. А самое паршивое, что он прекрасно понимает: ей не место здесь, ведь Тэхён не его. Или его? — Ну, ничего, всё бывает впервые. Сочащаяся головка проходится по губам нежнее, чем Юнги с ним разговаривает, однако Тэхён отползает вглубь кровати и, отстранившись от невозможно интимного прикосновения, снова вскидывает голову кверху. — Юнги… Ты… Ты злишься? — Не знаю, — менее злостно отвечает Юнги, как будто хоть немного, но сумел взять себя в руки. — Часть меня осознаёт, что мне не должно быть дела до того, с кем ты. А другая часть хочет тебя придушить за это чудовищное понимание, что тебя касался кто-то ещё. Его тёмный взгляд снова очерчивает оставленные кем-то другим засосы на шее Тэхёна. Он посмел. Посмел сделать то, что не было разрешено Юнги. Юнги сейчас просто разорвёт, он вне себя, но вот от чего — не понятно. Ему как будто изменили, но без факта того, что они встречались. — Ты меня ревнуешь? — Тэхён всё ещё пытается понять эту реакцию Юнги, осторожно беря его за руку. Тёплый. Он уже сейчас делится теплом, а ведь это всего лишь руки. — Я не знаю. Я не знаю. Что чувствую к тебе, Тэхён. Мне на тебя глубоко плевать, и в то же время кажется, что ближе тебя у меня никого нет. Я не знаю, что чувствую к тебе. Я люблю Виёна — ты сам просил меня любить его, и я люблю. И ты его любишь. Но я не понимаю, что у меня вот здесь, — он прислоняет свою ладонь прямиком к центру солнечного сплетения, — когда я на тебя смотрю, но это настолько сильная штука, что просто рвёт мне крышу. Я не знаю, ревновать ли мне тебя или нет. Не знаю, придавать ли больше значения тому, что ты проводишь время с кем-то ещё. Юнги пытается стащить с Тэхёновых бёдер серые джинсы за обе штанины, а после успеха в поставленной перед собой задачей лезет к Тэхёну на постель, заставляя пружины под весом его тела заскрипеть. — Я провожу его с другими вот как раз поэтому, — как будто в оправдание, быстро выпаливает Тэхён, но Юнги всё равно качает головой, ему мало объяснений, почему его… Предали. — Потому что не знаю, можно ли чувствовать что-то иное, чем то, что есть к тебе. Ты сам знаешь, что ты — всё, что я знаю, всё, что у меня было. Я не могу понять, что испытываю к тебе тоже, Юнги. Не понимаю, что движет мной, когда я отдаюсь тебе даже после того, каким был наш первый раз, — да, прямиком в этой же постели, — после того, как нам пришлось сделать это перед ним, — у Тэхёна сбивается дыхание, потому что Юнги ничем не пробить, он забирается на Тэхёна сверху и зажимает бёдра своими ногами, осев пятой точкой на низе Тэхёнового живота. — Я никогда не чувствовал себя настолько сбитым с толку, оторванным от чего-то важного. Из-за тебя я чувствую себя как раздробленным на мельчайшие частицы, так и таким целостным, каким ещё никогда не был. Тебя практически не было в моей жизни, ты был чем-то далёким, принадлежащим не моей галактике, а через мгновение ты резко стал всем. В одну секунду я ненавижу тебя каждым своим атомом, а в другую — ты, единственное Солнце, чьего тепла я жажду. — Красивые речи тебе не помогут, — Юнги утыкается кончиком носа ему в скулу. — Но в одном ты прав: я могу тебя согреть… — Тогда согрей, Юнги, — Тэхён приглаживает Юнги по спине, вкладывая в прикосновение всю нежность, что есть. — Ты никогда не научишься называть меня «хёном», да? — Видимо, нет. Юнги приподнимается самую малость, чтобы посмотреть в глаза. — Его ты тоже не называл «хёном»? — он при помощи голоса ставит смысловой акцент на слове «его», хотя Тэхён и так понимает, о ком идёт речь. — Почему ты решил, что это был кто-то постарше? Потому что от Тэхёна несёт его самоуверенностью, роскошью. — Ты воняешь его солидностью. Мне не нравится… — как будто у него вообще спрашивают мнение. — Мне не нравится чувствовать на тебе чужой запах. — Значит, всё-таки ты ревнуешь. Юнги хватает его за запястья и прижимает к кровати по обе стороны от головы, но более не делает ничего, всё ещё раздражённо нависая над ним и не сводя глаз с лица. Нетрудно понять по сдавленному выдоху и твёрдости под последним слоем ткани, что он возбуждён, и что ему нужно. — Я просто сказал, что мне не нравится, как ты провонялся его крафтовыми духами и кожей с обивок сидений его невъебенно крутой тачки. Вы же там это сделали. Да? Там? — он наблюдает за тем, как Тэхён под ним ёрзает, ища больше физического контакта. — Он разложил тебя на заднем сидении? — Юнги… — Интересно, почему же ты не кончил? Потому что он — не Юнги. — Я не знаю… Юнги раздвигает ему ноги острой коленкой, не встречая никакого сопротивления со стороны Тэхёна. Тот даже помогает. Звереть хочется ещё больше от мысли, что Тэхён уже растянут. Другими пальцами. Другим членом. Сука. Убил бы. Что это за чувство? Почему так болит? Ведь не должно. Тэхён не его. — У него был настолько маленький? Хотя, будь это так, думаю, ты не позволил бы ему себя вот так коснуться, если только ты совсем не впал отчаяние, — и Юнги входит в него без повторной подготовки. Тэхён шипит, но сразу же расслабляется. Ладно, это честно. Хорошо. — Я настолько тебе мерзок или любим, что ты трахнул первого же встречного… — Юнги… — Тэхён выдыхает его имя томно, и не понять, к чему это вообще: чтобы попросить Юнги прекратить жать ему на совесть или наконец зашевелить бёдрами, вытрахав из Тэхёна всё на свете. — Но я сделаю тебе хорошо, — и Юнги ему на радость выходит из него, чтобы заново толкнуться. Блять. Как же хорошо… — Я сделаю тебе так хорошо, как он не смог. Так хорошо, как никто, кроме меня, и не сможет. Тэхён цепляется за него в каком-то экстазе, прогибаясь в спине от особо мощного толчка. — Никто… — вторит он шёпотом в подбородок Юнги, согревая местность жаром своего надломанного выдоха. — Но ты должен быть тихим. Виён спит, — Юнги говорит это так, как будто скрип кровати не делает всё максимально подозрительным. — А ты знаешь, как тревожно, как неспокойно он спит в последнее время. — Юнги… — Мы же не хотим его разбудить, да? Господи. Что он с ним творит? — Ю-Юнги… — Тс-с, — он глушит Тэхёна коротким звуком, что врезается в Тэхёновы приоткрытые, ожидающие поцелуя губы. Но Юнги всё не целует. — Это… Это безумие… — Я знаю, мой хороший, я знаю… — Так… Так не должно быть… — Не должно… — Юнги опаляет уголок его рта своим дыханием и размашистым движением загоняет себя обратно в тугие стенки. Ритм, который он задаёт, кажется слишком как для Тэхёна, так и для него самого. Долго не протянешь. — Эта тяга… Она неправильная… — Я знаю… Это всё, что я знаю, — Юнги прикусывает его за линию челюсти, влажно выдыхая в кожу. Его пальцы смыкаются вокруг шеи, немного давят там, где расцвели чужие цветы вишни. Вырезать бы их. Прямо с кожи. — Неправильно быть вот так с тобой, я чувствую себя чудовищно и аморально. Но, вот я здесь, хочу тебя согреть… Он же не согрел… Он не знает, что ты ледышка, не знает, что тебе всегда нужно тепло. Тэхён чётко понимает: каждое движение Юнги всё ещё даёт знать о том, что Юнги на него зол. Что ему сейчас дико больно от того, на что он и права злиться не имеет. Ритм грубый, и он грозится прикончить Тэхёна быстрее, чем хочется. — Юнги… Юнги… Легче… — Тэхён почти хнычет, силится найти Юнгиеву руку, не распахивая заплывших слезами век. — Легче? — как будто с насмешкой переспрашивает Юнги, после делает прямо противоположное прошению, толкнувшись максимально глубоко. — Ты и впрямь хочешь полегче? Потому что твоё тело говорит мне об обратном. Оно умоляет вытрахать из тебя всю душу, блять. И Тэхён едва останавливает себя от «так вытрахай». — Виён говорил, что ты в постели милый, заботливый, — он едва смачивает сухое горло посредством сглатывания, но выделившаяся жидкость едва ли не застревает ему в горле, стоит ему получить ответ. — Пиздёж, — Юнги рычит близко к его уху. — Он любит задыхаться подо мной. Но ты и сам мог это слышать каждую ночь, да? — он буквально физически чувствует, как от смущения Тэхён под ним становится на несколько градусов теплее. Отогревается. Здесь. С ним. — Это тебе он сказал, что я милый, что я сладкий, что мягкий и уступчивый. Ему было важно, чтобы ты ко мне привык, чтобы тебе не было страшно раздвинуть передо мной ноги и научиться принимать меня в себе. — Не выражайся… — Тэхён цепляется пятками одна за другую, обвив ими талию Юнги. — Не называй это так… — А как это назвать? Я называю вещи своими именами. — Я ненавижу тебя, — и Тэхён не лжёт. Ненависть определённо имеет свою часть во всём том, что он чувствует к Юнги. Возможно, это даже единственное, что можно здраво выделить. — Я знаю, — Юнги усмехается так, как будто это для него не новость. — Я тоже тебя ненавижу, к слову. Я ненавижу этот твой холодный взгляд, ненавижу, как ты пахнешь, как касаешься меня. Я ненавижу твои холодные руки и своё желание их согреть. Я ненавижу твой голос, Тэхён. Я, блять, проклинаю тот день, когда я увидел тебя в том клубе. Я обрёк себя на это — на смерть любимого человека и тотальную утилизацию своей души лишь потому, что подошёл в тот вечер не к тому близнецу и всё время, как оказалось, был влюблён не в того брата. Я ненавижу тебя, определённо. Но знаешь, что я ненавижу больше? — он выдерживает достаточную паузу для того, чтобы Тэхён сумел на него взглянуть. — Себя, Тэхён. Себя я ненавижу куда больше. Я ненавижу себя за то, что послушал его, поддался. Ненавижу себя за любовь к нему. Ненавижу себя за то, что делаю с тобой, ненавижу это чувство, которое я не понимаю, не могу объяснить. И его… Его я тоже ненавижу. — Не говори так… — Тэхён вздрагивает, его глаза становятся шире. — Давай на чистоту, ты тоже его ненавидишь. Нет-нет-нет. Нет, какая ненависть? О чём вы? — Я его люблю, он мой брат… Он всё, что у меня есть… Как Юнги может такое говорить? — Но ты ненавидишь его. Глубоко внутри, длинными бессонными ночами ты вспоминаешь о той боли, через которую он нас провёл. Провёл тебя. Не ври. Я тебя вижу. Я, блять, вижу тебя сейчас так, как никогда не видел. Ты ненавидишь его, Тэхён. — Нет… — Ты ненавидишь его хотя бы за знакомство со мной. За невозможность сделать всё иначе, нормально влюбиться, отдать свой первый раз кому-то более подходящему на эту роль. Ты ненавидишь его, признай это. Только это нам и остаётся — любить его, обожать его, трястись над ним. Рыдать по нему. Но в глубине своей сути всё в тебе вопит от ненависти. Д-да. — Юнги… — Что? — и Юнги опускает взгляд к тому месту, где они цепко соединены. Тэхён так зажимает его в себе… — Уже на грани? Я чувствую, что ты близок. И что же мне понадобилось для того, чтобы довести тебя? Парочка грязных слов? — Юнги… Зрачки Тэхёна широкие, тёмные, почти вытесняющие всю радужку. Юнги может в них захлебнуться и утонуть. — Что ты хочешь? Что я ещё могу тебе дать? — звучит на самом деле слишком отчаянно. Тэхён кусает свои губы, прижимает его к себе руками поближе. — Поцелуй меня… Юнги, возможно, ожидал, чего угодно, но не этого. — Не отрицай, ты можешь быть нежным. Я помню, каким ты был чутким, когда он на нас смотрел. Ты держал меня так, словно дороже у тебя никого нет. Просто… Просто поцелуй меня… Пожалуйста… Я знаю, что не любим тобой, что тебя воротит от того, что между нами, но… Мне хочется хотя бы солгать себе, чтобы хоть немножечко почувствовать, что меня любят. Л ю б я т. А Юнги не знает, любит ли он Тэхёна по-настоящему, или эти чувства возникли из-под руки психологического насилия, которому их подверг Виён. Юнги не знает, искренние ли эти чувства, или он любит потому, что ему сказали любить. Тэхён заслуживает, чтобы его любили, держали, дарили ему тепло. Он заслуживает всё настоящее. И Юнги вытянет для него из себя всё, что имеет. — Блять, Тэхён… — он наклоняется обратно к лицу, продолжая уже мягким, отогретым, взволнованным шёпотом. — Что ты делаешь со мной?.. — Юнги… — Не спи больше ни с кем, хорошо? Я не вынесу… Ты как будто… Ты словно вырвал мне сердце, понимаешь? Ты предал меня. И я до сих пор зол… Я зол, но я всеми силами пытаюсь понять, почему мне больно от того, что ты сделал. Не предавай меня больше, пообещай мне. Обещай мне, Тэхён. Обещай, что не предашь. Я… Мы… — у него разом куда-то прячутся все слова. — Мы на одной стороне. — Я лишь хотел понять, что в тебе такого… Если я буду только с тобой, как же я пойму тогда разницу между «трахаться до потери пульса» и «заниматься нежной любовью»? Если мы не влюблены, если это — не любовь, как же я смогу испытать то, что правильно? У тебя хотя бы есть опыт. До меня, у тебя был Виён, а до Виёна — ещё кто-то. А у меня никого. Только ты, Юнги. Так как же я узнаю, что значит «любить»? Юнги осторожно целует его в губы, внезапно смягчаясь во всём, что делает, даже в том, как говорит с ним. Потому что его мальчик с танцпола хочет л ю б в и. — Вряд ли случайный встречный покажет тебе, что такое любовь, — и Тэхён почти плавится в том, насколько заботливо, восхищенно звучит этот низкий прокуренный голос. — Но это могу попробовать сделать я. Настолько, насколько сумею… Ты только… Только не предавай меня, умоляю. У меня только ты и есть… Виён сделал всё, чтобы только ты у меня и остался… Отогревайся в моих руках… — Х-хорошо, — Тэхён дарит ему скромную улыбку, смаргивая с длинных ресниц слёзы. — Вот так… — возобновлённые движения неспешные, плавные, и Тэхён несколько раз моргает, пытаясь понять, как кардинально они менялись в процессе всего, что произошло за этот вечер. — Юнги… — Вот так, маленький… Отпусти это… И Тэхён отпускает всё.

***

Виён просыпается в одиночестве, обнаруживая, что Юнги не рядом. Сонное сознание не сразу улавливает размеренный скрип кровати, что стоит через стенку; Ви подпихивает под себя одеяло, силясь найти больше тепла. Он замёрз. Он замёрз, а скрип кровати из соседней комнаты всё так же в том же ритме. Так вот, что слышал Тэхён всё это время? Вот так Виён звучал со стороны? На его глаза наворачиваются слёзы, но он усердно призывает себя успокоиться. Это невероятно больно — слышать их, но он улыбается. Всё в порядке, наверное. Он сам того хотел. Правда?