Дьявол за спиной

— Ай, больно! — А ты как хотел, терпи, — заботливо, хоть и с ноткой укора бубнит Винесски сквозь зубы и снова проводит мерзкопахнущей ватой по моей кровящейся ране на плече. Я судорожно жмурюсь снова, чуть ли не плачу, но после сжимаю кулаки и глубоко вздыхаю. Сам же лез под пистолет и заслуженно получил пулю в плечо. Хоть не в голову, уже что-то. А если бы всё-таки в голову? Боже, страшно даже подумать. Как бы я не хотел это вспоминать, после инцидента под Рождество я стал слишком набожным. Может, раньше меня и не волновала смерть, тогда, когда я поступал на полицейского, теперь же я понимаю, насколько же мы все, до единого, слабы и беспомощны. И что теперь? Раз мы такие беззащитные, теперь вообще из дома не выходить? Или полагаться на удачу. Быть не застреленным, не задушенным, не побитым, не повешенным, не четвертованным. Быть живым — заслуга удачи. Я — удача. «Ты — удача.» — Так сказал мне Виктор Винесски — патологоанатом в нашем секторе — месяца два назад. Я потерянно посмотрел на него тогда и слабо улыбнулся, всё ещё не веря в происходящее. Через час мы выпили по шоту виски, через два подружились, а через неделю стали лучшими друзьями. А теперь я бегаю к нему в морг почти два раза в неделю после службы. Затаив дыхание, наблюдаю, как он режет людей уже навечно спокойных — проверяю свою выдержку. Но обычно больше десяти минут на трупы смотреть не могу, так гнусно на душе становится, так жалко почивших. А Несси, такое прозвище я дал новому лучшему другу, усмехается, оголяя свои прокуренные желтоватые зубы, и закуривает дешёвые мерзкопахнущие сигареты, начиная рассказывать какие-то истории из своей далёкой и счастливой молодости. То, как он тоже, тогда двадцатилетний, боялся и на метр к трупу подойти или то, как пару его одногруппников уносили на руках из здания морга. Или то, как он безрезультатно пытался впечатлить девушку, показав сердце в разрезе и рассказав о каждой его составляющей части. Этот мужчина рассказывал о своих студенческих годах так страстно и, только тогда я видел его слабую улыбку, наблюдал за тем, как с каждым словом его голос становился нежнее, предложения длиннее и ажурнее, а глаза горели как у ребёнка, которого в первый раз привели в зоопарк. Я никогда не мог игнорировать такие редкие тёплые эмоции и тоже невольно улыбался, вслушиваясь в любое его слово. Такой монолог длился, конечно, не долго, и, после конца каждой истории, он кашлял в кулак и хмурился, и такими действиями возвращал себя обратно в реальность. И теперь это снова тот самый погасший, безэмоциональный Виктор Винесски, который, кажется, и живым назвать сложно. Нет, с Несси не случилось ничего трагичного и ужасающего. Ни зверской смерти прямо на его глазах, ни жестого покушения, ни неудачных любовных тягот: абсолютно ничего из того, что может человека жизнелюбивого сломать. Он просто всегда такой. Серый, контрастный и молчаливый, как в немых фильмах начала этого века. Я говорил ему об этом однажды, но он только хмыкнул и ответил «Может и так». — Закончил, — упер Виктор руки в бок и удовлетворительно покачал головой, глядя на моё забинтованное плечо. — Поболит пару недель. Если совсем прижмёт, я морфина дам. Я, наконец, облегчённо выдыхаю и давлю из себя улыбку. Трогаю перебинтованное плечо сначала одним указательным пальцем, потом и рукой полностью. Ощущения не из приятных, но, аллилуйя, стало в разы лучше, чем было пару часов назад. — Спасибо, Несси, огромное спасибо! Не знаю, что бы я делал без твоих ловких рук, — искренне щебечу я, на что мой добрый друг кивает и стряхивает пепел сигареты в кружку, где когда-то было налито кофе. — Так как это случилось? — внезапно спрашивает Виктор, одной рукой переставляет деревянный стул спинкой ко мне, а сам садится напротив моих глаз. — Это…? — глуплю я, ещё не отошедший от болевого шока. — Это трудовая случайность. Нервно смеюсь. Смотрю в глаза Винесски, который явно не удовлетворён такой неполнотой описания, и провожу ладонью по волосам. — Ну, вызвали на задание, вооружённое ограбление какого-то ларька на конце города. Со мной поехал Вигберг… м-м-м. Боб, я рассказывал о нём тебе на этой неделе. Тот самый, который заснул в обнимку с плакатом Моники Кривиолле на ночном дежурстве. Приехали, а там два парня в масках с заложницей-продавщицей под руку. «Опустите оружие или мы пристрелим её», всё по-обычному. Опустили пистолеты, гражданских в живых оставить --главное. А в этот момент из-под прилавка вылезает парень, как после оказалось, ухажёр продавщицы. И начинает кричать бессвязно что-то вроде: «Что это за хрень, Кристина?!». Грабители об этом парне не знали и начали палить и по нам и по нему. — И вот так? — Нет, конечно! Ранение я получил ни в коем случае не из-за этого, — рассмеялся я и продолжил. — Мы с Бобом спрятались за стеной, девушка-то жива осталась, по поводу парня я уверен не был. Грабители с заложницей уже бежать собрались, а я, умалишённый, за ними двинулся, они ведь убили бы её с минуты на минуту. Стрельнул на бегу — бэнг — и попал в ногу тому, кто девушку вёл. Он её отпустил и упал, а она завизжала, бедная. А второй тут же в меня стрелять. Тут я и попался. Не изловчился. Конечно, того выжившего тут же Боб пристрелил. Прямо в голову. А я в оцепенении стоял, пока Боб не закричит, что я ранен. Дальше ты уже и сам знаешь. — Никогда бы не выбрал такую работу, — Винесски помотал головой. — Что стало с тем парнем за прилавком? Я помолчал с полминуты, размышляя, говорить ли об этом Несси, но решил, пусть его не обременяют такие неважные детали. — Умер на месте, за тем же прилавком. Скоро к тебе поступит, наверно. Я свёл брови у переносицы. Не говорить же мне, что Боб Вигберг добил парнишу выстрелом в голову, когда мы обнаружили его, посиневшего от страха от вида собственной крови. Я тогда закричал так сильно, как только мог: «Зачем ты его убил?!». На что Вигберг спокойно ответил мне: «Смотри, сколько дырок в его теле? Пять. Он вылечился бы и стал инвалидом. Отбросом общества, пускающим слюни на государственные деньги. Я облегчил его страдания и даровал спокойствие и память в глазах его знакомых, как о человеке здоровом и молодом. Ты скоро поймёшь, поехали быстрее, ты кровавишь.» Я не понимаю. Я не хочу такое понимать. Такое зверское деяние — уже бесчеловечное преступление. Но Вигберг говорил о том, что он сделал так, будто для него это плёвое дело. У него даже рука не дрогнула, он не метался, не взвешивал все «за» и «против». Бездушный выстрел. Наверно, я бы доложил на него. Если бы он не сказал обо всём так спокойно. Тогда я понял — так надо. Как бы я не отрицал, так надо. Я ведь призвался бороться со злом когда-то, но, получается, я уже зло, если допустил подобное. Тогда чем мы отличаемся от тех, кого судим и ненавидим? И только сейчас я понял, что, если бы я получил пулю не в плечо, а, скажем, в живот и ногу или грудь, то со мной бы так же не церемонились. Также добили. — Бенджи, — окликнул меня Виктор. — Ты хочешь мне рассказать что-то ещё? Да, я хочу. Но я не буду. — Нет, Несси, я просто задумался о том, как жутко устал. — откидываю голову назад и смотрю на тусклую лампу, слабо освещающую крохотную комнатку дежурной, которую мне только сейчас довелось исследовать глазами. — Выпьем? Я знал, что Винесски всегда держал в нижней полке комода бутылку алкоголя. Это же я попросил. Нет, я не пьяница и не зависимый от алкоголя, просто так справляюсь со стрессом. Несси легко нащупывает уже полупустую бутылку и разливает понемножку в кружки. — Чего стоит один человек? — спрашиваю я у Несси и делаю глоток виски. — Всего пули из 5-дюймового ствола.