Боги смерти

Маленький мальчик бежит по белоснежной земле, по снегу и высоким сугробам. Он дышит часто и громко, хрипы вырываются из окровавленного рта (пил ли он кровь или прокусил губу — неизвестно). Видно, что мальчик боится, поэтому и бежит. Вот только от самого главного страха он убежать не сможет. Он его догонит, схватит, может даже убьет. Поцелует тонкие губы, высунет язык и начнет облизывать шею и уши. Мальчик не сможет убежать от самого страшного кошмара. Ведь кто способен убежать от самого себя? Бог внутри него хмурится, смеётся, скалит зубы, на которых до сих пор остаётся красный след от вкусной и сладкой крови. Мальчик улыбается (рот закрывается, а губы превращаются в кривую дугу), но в его мыслях только смерть и боль — и это так приятно, что хочется кричать от радости. Детство шаг за шагом, вместе с каждым пройденным метром, с каждым вдохом холодного воздуха, с каждым новым выдохом белого пара, исчезает, а лица стираются из памяти. От этого так спокойно, что смех вырывается сам собой, а следы на снегу становятся ярко красными — то ли из-за крови, что до сих пор льется из открытого рта, ушей и носа, то ли из-за силы, что начала течь по венам совсем недавно. — Я свободен! — кричит мальчишка, и его голос хриплый и тихий, несмотря на энергию, что он ощущает теперь каждой клеточкой тела. Арахабаки внутри мурлычет согласно, целует открытую шею и шепчет пошлости на красное ухо. В его (их общих) мыслях черти пьют водку и развращают детские души. Бог смеётся, потому что одну душу он уже получил. И она так сладка, что мелькает мысль о том, что эта сделка — лучшая в его жизни. Наверное, стоило ждать столько столетий (сил считать уже нет), чтобы увидеть слезы в голубых глазах, которые в следующую секунду испаряются — энергии так много, что даже вода слабее. Она не тушит, а исчезает, превращается в пар, в невидимые частицы воздуха кислорода и водорода. Лёгкие горят, а дорога длинная-длинная, манит своей бесконечностью, свободой и… — И отчаяньем! Ты столько бежал, но так и не увидел конца! Новая жизнь там, впереди, но до нее так долго идти… Голос внутри хохочет, как демон, как Бог. Мальчика втягивает в бездну безумие, и голос внутри него кричит: «мы идём в ад, мы бог, мы спускаемся вниз, где огонь и смерть!» Чуя хочет кричать (его глаза до сих пор белые, а волосы горят почти как то адское пламя, про которое говорит его бог). Вороны на ветках смотрят на него и дрожат — слышат проклятия и крики, что доносятся из открытых губ. Они впервые видят человека, который может так хорошо говорить на их языке… Который шепчет про убийства, кровь и силу. Про свободу от железных кандалов слабости (в его глазах боль и желание умереть — вот только он выбрал жизнь похуже забвения). Раньше птицы были равнодушны. Их не беспокоили ни крики, ни просьбы убить из старого страшного дома в глубине леса. Они не боялись и никогда не жалели бедных детей. Если их желанием была смерть, то пусть умирают и перестанут быть такими громкими! Впервые птицы, которые раньше никогда не обращали внимания на стоны и вопли, почувствовали страх — мальчик пугал и внушал священный ужас. Птицы только сейчас понимают — недавно восстал их король и они должны повиноваться (в голове мальчика разные голоса говорят «смерть», «любовь» и «свобода»; но кто-то упрямо кричит «ложь!» и «вперёд в бездну» — и мальчик в самом деле идёт). Короны только не хватает, но вороны все равно взлетают, следуют за своим новым (тело такое маленькое, но сила та же самая — Арахабаки смеётся и думает, что его спутники в самом деле умны) хозяином. Они глупы на самом-то деле, но проверять терпение их бога не будут. Они глупы, но не бессмертны. Жизнь — все, что у них есть (может, именно поэтому они и не жалели детей, молящих о смерти). Черные птицы раскрывают клювы, кричат что-то на своем языке («да здравствует король!»). Мальчик бежит вперёд, к новой жизни. Вороны следуют за ним, шепча проклятия и поздравления. Их так много и они настолько громкие, что кровь начинает течь обильнее, а голова наливается свинцом. Разум ещё не до конца приспособлен к силе Бога внутри него, поэтому тело слабеет со стремительной скоростью. Глаза постепенно возвращают прежний оттенок, они вновь ярко-голубые, как лёд, как небо и как озёра на картинках. Мальчик задыхается, в голове смешался чей-то безумный смех и истошные крики птиц. Они кричат, зовут за собой. Появляется чувство, что это чей-то дурной сон (Чуя не хочет признавать, что его собственный), что воздуха не хватает, а голоса появились из-за удара по голове. «Это не правда, ложь, вымысел, сказка», — хочет он прошептать, но из горла вырывается только крик и вой. На самом деле мальчик давно понимает, что это самая настоящая реальность, в которой голоса приветливо распахивают объятия, а холод кусает за спину и голые ноги. Его настоящее таково, что Чуя слился с самым настоящим богом, его дом (он никогда не мог назвать ад домом) сгорел дотла, а будущее неизвестно. Свобода, свобода, свобода, — вот, что сейчас важно. Он на свободе, воздух проникает в каждую клеточку тела, и он такой теплый (ужасающе холодный), такой живой, что в нем хочется утопиться! Пить его жадно, без остатка. Чтобы холод разрывал легкие, заставлял кровь течь по белым тонким губам. Чуя думает, что его страдания наконец-то закончились. Но он ошибается — все только начинается. Потому что силы на исходе, и в конце концов они заканчиваются. Тело падает на белую, покрытую снегом землю и замирает. Бог внутри продолжает смеяться, а птицы садятся на деревья, ожидая приказов. Они не заботятся о мальчишке. Просто внутри него бог, который может убить их. А кто хочет умереть? Мелкие грызуны вылезают из норок, несмотря на спячку, и смотрят своими глазками-бусинками на тело из плоти и крови (это только пока). Воспоминания стираются одно за другим (остаётся лишь смутное ощущение боли и факт того, что в нем заключён Бог огня), но никому нет дела. Может, только нам с тобой, но даже убийство ты считаешь необходимостью. Так неужели ты знаешь, что такое жалость? Такое чувство знакомо лишь мальчику, но и оно пропадает. Совсем скоро его предадут, другие дети опять проткнут ножом тонкую кожу спины, оставляя вечно кровоточащие раны. Через пару лет он будет вынужден стать во главе неких «Овец», собирая информацию для своего дома. Но сейчас он дрожит на холодном снегу, губы еле шевелятся, и они полностью синие. Дырявая футболка давно промокла, а штаны не дарят тепло. Чуе так холодно, что хочется плакать. Сделать что угодно, лишь бы избавиться от чувства полного безразличия. Ему так хочется спать, но бог внутри него не даёт этого сделать (птицы наконец-то заткнулись, и крики их не слышны). Арахабаки разговаривает с мальчиком, усмиряет гордыню и желание спать вечно. Ему предстоит долгий путь от верного пса до предателя. И как тут оставить его подыхать? Раздаются еле слышные шаги (мы с тобой, ребенок и даже птицы на заснеженных ветках не двигаемся и слышим их очень отчётливо), ботинки скрипят по не протоптанному голому снегу. Мальчик хочет поднять голову, но не может. Птицы помогают, описывают человека перед ними. — Седые волосы! — первый громкий крик. — Длинная борода и плащ на все тело! — второй. — Его взгляд источает безумие, — шепчет Арахабаки (Чуя почти забывает как произносится его собственное имя, но имя бога он помнит слишком отчётливо, а голоса ворон и грызунов для него как родные звуки, как детская травма и единственные воспоминания). Старик подходит ближе, садится на корточки и протягивает руку. Говорит что-то о доме и вечном рабстве. — Ты ничего не помнишь, верно? Я помогу тебе начать новую жизнь. Научу убивать, красть и грабить. Дам тебе собственный уголок, место, где можно будет зализать раны и убить время. Твой ответ, мой сломанный мальчик? Чуя бездумно соглашается (ответ лишь в его глазах, скрытых приближением смерти), потому что слово дом сулит тепло. Его руки такие тонкие и холодные, что кажется, будто сделаны они изо льда. Он думает, что страдания почти окончены (он пока не понимает, на что соглашается) и что наконец ему удастся спокойно отдохнуть. Бог соглашается в его сознании, говорит протянуть руку, и Чуя подчиняется. Мы смеемся, потому что точно знаем, что этот выбор — худший в его жизни. Старик хватает тонкую руку, прикасается ладонью к холодному лбу и набрасывает на синего мальчишку (какие красивые глаза) свой плащ. Он прижимает его к себе, и ни о чем не думает. Его врагам это не понравится, но Сенсо Натане* плевать. Кто они такие, чтобы он должен был прислушиваться к их глупым советам? Он их босс. Он их правитель… Он для них почти что бог! Так как они смеют противиться?! Сенсо просто хочет стереть всех несогласных в порошок, и этот мальчик поможет ему. Они окрасят мир (или хотя бы этот чёртов прогнивший город) в красный, такой красивый и притягательный цвет… Они искупают его в крови. А может, стоит сперва проверить это на мальчишке? Интересно, как на нем будет выглядеть кровь… (Может, именно поэтому Чуя ненавидит Мафию. Или нам только кажется?) *** Когда Чуя открывает глаза, перед ним только белоснежный потолок (настолько чистый, что создаётся ощущение лжи и предательства). Штукатурка такая белая, а краской совсем и не пахнет. Либо в комнате только сделали ремонт, либо хотят его обмануть. Показывают идеальную сторону жизни, а через секунду откроется дверь — и больше нет Рая, нет ангельских перьев, нет воздуха. Только адское пламя и пространство, пропитанное серой. Чуя хочет опять провалиться во тьму, но бог внутри него не даёт заснуть. Он тихо-тихо шепчет, поет о звёздах и пустынных пляжах, рычит мягко на ухо. Просит о понимании. Говорит так нежно, гладит несуществующей рукой по рыжим волосам. Приручает медленно и осторожно. Чтобы мальчишка стал оружием, чтобы подчинил эту силу (которая контролю поддаваться не должна) и чтобы наконец перестал быть таким жалким! Арахабаки хочет мальчишку воспитать, сделать сильным и крепким. Этот мальчик смог не умереть, смог выдержать боль и одиночество стольких лет. Этот мальчик на Бога огня похож, поэтому Арахабаки и шепчет, успокаивает, вылизывает, как кот, уши и шею. Он хочет, чтобы мальчишка подготовился к худшему. Чтобы он искоренил зло, вырвал победу из удушающих лап смерти. Чтобы стал наконец тем, кого так долго подавлял. Арахабаки просто хочет, чтобы Чуя стал богом. Сосудом для него, самого настоящего Бога, который подавляет и зажигает огонь одной силой мысли и который может управлять давлением воздуха. Гравитация для него пустой звук и, может, если Чуя немного подрастет, немного усилит и без того прочный фундамент… Тогда Арахабаки сможет позволить мальчишке эту силу приручить. Контролировать то, что он так тщательно создавал. Бог внутри мальчика поет колыбельную. Чуя закрывает глаза и готовится к худшему. Хотя, казалось бы, куда хуже? Чуя плавает на грани сознания и сна, а любимый монстр, ставший его частью, рассказывает истории и обнимает хрупкое тело, даря тепло, почти сжигая до тла ледяную кожу. Чуя наконец теряет сознание, а Бог начинает заново залечивать открытые раны. Он так долго бежал по холодному снегу, что руки и ноги стали почти синими, а дыхание — лёгкое и почти незаметное. Неслышное даже в тишине комнаты. Арахабаки рычит что-то на своем, божественном языке и не может успокоиться. Как можно мальчишку, такого храброго и красивого, ненавидеть? Бог помнит, как тот лазил по деревьям, спасал диких кошек и прятал еду, как подношение для высших существ. Чуя видит во сне только тьму (теплую и мягкую, родную, одним словом), а бог вспоминает прошлое — свое и чужое. Как тело медленно тлело и в конечном итоге (удивления не было) исчезло, сгнило от сырости и времени. Превратилось в золу и пыль. Когда его смертное тело исчезло (прошел всего год), Арахабаки стал слышать. Подслушивать разговоры птиц и зверей. Чтобы понять, чтобы не умереть от скуки. Его животных, его детей били, унижали. Кошки спасались бегством на деревьях и боялись спуститься. Их шерсть срезали, а мех поджигали. Топили, выбрасывали, как ненужный мусор, как мерзость и уродство. Арахабаки желал убить всех этих детей, которые так поступали с его собственностью. Именно тогда он услышал — тихий шепот, невнятные звуки. Его кошки наконец начали благодарить кого-то за его труд, тереться мягкой шерстью о холодные руки и тонкие ноги. Бог начал слышать, видеть глазами птиц — маленький мальчик, такой тощий и бледный, пытается дотянуться до нижней ветки, скользит пальцами по коре и толстым веткам, стирает ладони в кровь. Но все равно тянется, достает своими маленькими ручками кошку. Гладит ее, успокаивает, несмотря на царапины… А потом он падает — и время замедляется. Кошка округляет глаза, а Арахабаки почти ломает свой сосуд. Мальчик приземляется на гору грязных листьев, которые он собирал в кучу всего несколько минут назад, и отряхивает тонкую одежду от пыли. Он крепко прижимает кота к себе и снова проверяет его на наличие ран — будто здоровье и жизнь животного гораздо важнее его собственной. Мальчик улыбается (его волосы рыжие, как пламя, а в глазах горит лёд), а бог, смотрящий на него через своего любимого посредника, видит нечто странное. Прямо над горячими волосами цвета острого чили загорается красный кровавый круг. Он так похож на нимб, но бог (он может только разрушать и больше похож на демона — люди такие глупые!) не может ничего утверждать. Ангелов не существует, а он — сплошь ложь и неверие. Мальчишка раз за разом спасает больных кошек, недоедает сам, но кормит птиц, неспособных летать, и Арахабаки все больше начинает его ненавидеть. А может, он просто себе врёт? Зачем посылает дозорных, котят и птенцов, которые следят за ребенком? Которые оставляют длинные красные полосы на руках агрессивных детей, которые шипят и кусаются. Защищают, одним словом, но Бог отрицает очевидное — за своего щенка он боится (перед глазами японские иероглифы, складывающиеся в Накахара Чуя — нежно и тихо). Но ложь почему-то не слетает с мертвых губ (их попросту нет и уже никогда не будет). Тогда бог задумывается, что будет, если он мальчишку спасет. Вот только не от смерти — только от боли. Как? Усилив ее во сто крат! Он хочет Чую (своего милого маленького щенка, который хвостом машет счастливо и уши прижимает к голове) защитить. Заставить стоять с гордо поднятой головой, держать пистолет всегда наготове и нож под подушкой. Дышать и когда-то влюбиться. Делать глотки воды, есть твердую пищу. Арахабаки хочет, чтобы щенок прожил счастливо и сам про себя смеётся — о чем только думает тот, кто способен только разрушать? Теперь бог доволен. Все так чудесно: ребенок сам пришел к нему (ангел смерти привел его на погибель, но не ожидал, что щенка ждали так долго и что его примут так радостно), а предателем его вырастит общество. Человек, что захочет создать из него послушную игрушку, цепного пса, — идиот, который разожжет пламя войны и сгорит в нем. Босс Порта умрёт, и это будет только его вина. А Чуя… Чуя, может, потеряет себя. Но у них с Арахабаки столько лет вместе впереди — они прорвутся. И, возможно, похитят чье-то сердце. Неожиданный стук порождает страх, и мальчишка вскакивает, садится на постели. Его руки совсем не дрожат, а силы только прибавилось. Сенсо Натане не следит за ним, хотя стоит. Он безумен — ему это безумие подходит. Усталость видится в каждом взгляде, в каждом движении неестественно тонких и длинных рук. Белые волосы падают на спину — слишком жутко. Чуя смотрит на своего спасителя и думает, что его жизнь изменилась. Вот только в какую сторону? Он так устал прятаться… Может, здесь он начнет новую жизнь и найдет свое призвание? В голове он слышит громкий голос, но вздрогнуть не дают прозрачные невидимые руки. Они ложатся на плечи, и Арахабаки (его дух) обнимает его со спины, шепчет успокаивающим шепотом про то, что боятся не нужно. Этого человека нужно всего лишь пережить. Как и все, что он ему предложит и даст. Старик подходит к ребенку, смотрит на него пустыми глазами, в которых зрачок сливается с радужкой. Он останавливается в шаге от маленькой односпальной кровати, которая слишком велика для хрупкого тела. — Ты проснулся, — тянет задумчиво, хмурит светлые брови. — Тогда идём со мной. Старик не спрашивает про самочувствие, а Бог подталкивает когтистыми лапами вперёд. За дверью темно, но только на пару мгновений — свет бесконечных ламп слепит, он похож на солнце, запертое в тесной клетке из свинца. Они идут, петляют по коридорам, Чуя рассматривает стены и потолок, местами грязный, с каплями красного цвета на покореженном временем металле. Он слышит крики, непонятно чьи. Чуя не замедляет шаг только потому, что боится отстать от мужчины и не хочет остаться в таком месте (тут пахнет кровью и Чуя не хочет вспоминать) один. Он начал забывать, что один уже никогда не будет — Арахабаки мягко напевает мелодию на ухо своего мальчика, а тепло медленно расползается внутри. Чуя идёт вперёд, но ему уже не страшно — крысы смотрят круглыми черными глазками, а бог шепчет приказы. Мальчик начинает слышать не тонкий тихий писк, как всего несколько дней назад, а скрежет зубов, крики, настолько тихие, что расслышать невозможно. «Кто он такой?» «О нет, его ведут туда!» «Что хотят с ним сделать? Неужели он совершил какой-то проступок? В таком возрасте?» «Нет, глупая Марта! Неужели не видишь, что на его руках нет этих браслетов из металла? Наверное, его пришли обучать!» Чуя вздрагивает, когда слышит этот писк. «Ах, от него пахнет нашим королем!» «Мальчик, ты нас слышишь?!» Чуя кивает, Арахабаки смеётся, а крысы ликуют. Именно в этот момент открывается дверь. Мальчик входит следом за мужчиной, на секунду отводит взгляд от широких плеч — и шарахается в сторону. На стуле посреди комнаты сидит человек, но на нём нет живого места — от левой руки остался только короткий обрубок мяса в том месте, где плечо переходит в предплечье. В ноги воткнуты ножи, а к железному стулу человек прикован с помощью наручников. Из шеи торчит шприц, а голова опущена. На пол медленно капают красные капли (неужели это все кровь?), а грудь поднимается тихо и редко. Так слабо, что, кажется, дыхание может исчезнуть в любую секунду. Чуя не может отвести взгляд — Арахабаки гладит его по голове и целует в лоб. Крысы смеются, а вороны за окном (за пределами этого помещения, потому что окон не было) раскрывают широко рты — насмехаются над слабыми. Мужчина за спиной наблюдает за ним, смотрит пристально и грозно. Мальчика пробирает озноб, но он не плачет. Кажется, будто холод для него гораздо хуже, чем вид окровавленного полумертвого человека (куска мяса). — Этот человек посмел поднять взгляд от земли во время ежедневной молитвы нашему богу, — голос старика с белыми волосами и безумным взглядом хриплый, холодный. От него сквозит сумасшествием за милю, но Чуя не бежит. Знает, что пока он далеко убежать все равно не сможет — не дадут. Он не оборачивается и просто слушает. На столике слева, совсем рядом с ним, пусто. Ничего нет: ни орудия пыток, ни окровавленных пальцев или зубов. Прямо в центре белой поверхности появляется прямоугольный предмет, ручка сияет золотом и немного белоснежной краской. Чуя не знает, что это такое, но голос позади уверяет: — Ты ведь хочешь этому человеку помочь? Эта игрушка сможет уменьшить его боль… Арахабаки застывает и хочет человека перед ним разорвать на части. Глаза мальчика загораются (он такой добрый!), он не улыбается, но сжимает кулаки. Если он сможет помочь, тогда?.. Мужчина берет вещь в руки и мягко вкладывает ее в маленькую ладонь мальчика. Раздается щелчок (пистолет заряжен), а босс мафии шепчет в полубезумном бреду: — Ты должен всего лишь спустить курок — и тогда его страдания прекратятся. Чуя хмурится, его палец ложится на выступающий кусок металла — он тянет его на себя, но не успевает ничего осознать, как потолок и пол меняются местами. Отдача заставляет его отлететь на другой конец комнаты, а сердце пропустить удар. Он поднимает голову, слышит ужасно громкий смех и замирает — перед ним тело, секунду назад делающее мягкие короткие вздохи. Сейчас он видит только пустые глазницы, дыру прямо напротив сердца (там, где оно должно было быть) и понимает — он убил человека. И здесь он хочет найти дом? — Я — босс Портовой Мафии. И ты только что стал ее частью. Моим верным псом! Смех становится громче, Арахабаки шепчет тихое «прости», а доброта из голубых глаз исчезает. Чуя хочет умереть. Или перерезать кому-нибудь глотку! (Может, даже богам).