Боги смерти

— Еще раз! Арахабаки как всегда строг: говорит со сталью в голосе, повторяет раз за разом одно и то же. «Повтор», «заново», «еще раз!». Будто до этого Чуя не тренировался как проклятый, будто не он слышит эти фразы больше пяти десятков раз только за прошедшие… А сколько прошло часов? Арахабаки смеется, опять слышит (подслушивает) чужие мысли и отвечает с ухмылкой, которую увидеть невозможно (однако Чуя слышит ее, ощущает на своих губах). — Какая разница, сколько прошло часов или минут? Даже если ты будешь проводить здесь целые дни и недели, никто не сможет тебя остановить, — Арахабаки начинает шептать, и Чуя невольно задерживает дыхание. — Ты ведь слабый, и никто не захотел нести ответственность за новенького, которого привел этот сумасшедший ублюдок. Чуя даже не вздрагивает, когда слышит оскорбления (спасибо богу, он их слышит в избытке и привык к ним). Ведь мальчик понимает, что это правда. Это место, ставшее тренировочной площадкой, находилось на заднем дворе его так называемого дома и всегда привлекало необъятное количество птиц и мелких животных. Открытое пространство находилось в удалении от главного здания Мафии, где в буквальном смысле «правил» нынешний Король — босс, который и привел Чую сюда. — И который забыл о новой игрушке через пару дней, — опять засмеялся Арахабаки, читая чужое волнение, ощущая его так четко лишь потому, что он сам начал становиться Чуей. Или Чуя начал становиться Арахабаки? Мальчик молча соглашается со своим другом (они скорее ученик и учитель, две души, вынужденные жить в одном теле). Он уже почти полгода просыпается в теплой постели, ходит на уроки, которые ему преподает бог, сидящий у него внутри. Уже почти шесть месяцев Чуя посещает здание в центральном районе, где живет босс, возвращается оттуда с пустыми глазами и новыми ранами. Уже полгода Чуя общается с животными, слыша раз за разом осточертевшее «начинай заново». Он ест, пьет воду и живет почти как обычный человек… А потом он просыпается и дрожит-дрожит-дрожит. Раны будто снова открываются, ненависть проникает под кожу — и так каждый день на протяжении шести месяцев. — Ты закончил думать? — раздается тихий рычащий голос над ухом. — Тогда вперед: еще раз! Чуя начинает двигаться почти без раздумий (столько раз он уже повторил эти действия!). он поднимает правую ногу, делает шаг, разворот и — удар по воздуху. Птицы взлетают с веток по приказу молодого господина — взмахивают крыльями, чтобы отвлечь невидимого врага, приземляются на чужие плечи, крепко держатся когтями, раскрывают клювы. Слышится угрожающее рычание собак где-то за пределами каменной стены, которой окружен задний двор дома Чуи (около Порта всегда так много бродячих псов!), крики чаек настолько громкие, что они слышны даже за пределами площадки и стен, что скрывают от мальчика солнце и море. Чуя дышит, воздух проникает в легкие, разнося кислород по телу. Невидимый противник не двигается, а даже если бы и пытался, то ничего бы не изменилось. Движения мальчика быстрые, неуловимые — он лишь немного поворачивает корпус влево, птицы на его плечах готовятся к прыжку, готовые вцепиться в несуществующего врага, и… Раздается громкий стук в железную дверь! Чуя вздрагивает (только из-за того, что концентрация разрушилась неожиданно, без предупреждений). Пот струился по лицу, стекая с рыжих волос на шею, падая на пол крупными солеными каплями. Футболка неприятно липла к телу, полностью мокрая. Чуя отряхнул мокрые руки от грязи и пошел вперед, слева и справа продолжали расти низкие кусты и деревья. Шаги легкие, неслышные, голые ступни не прилипают к светлому камню. Так ли действует магия (иногда Арахабаки играючи меняет их общий вес) или просто Чуя наконец научился передвигаться бесшумно, но ни один звук не выдавал его присутствия. Позади остаются валяться больше ненужные палки для тренировок, веревки и ножи (голос в голове Чуи снова смеется и обещает, что тренировка лишь переносится, а не отменяется — и Чуя опять морщится от досады). Площадка для тренировок нашлась неожиданно. Чуя просто открыл третью дверь в комнате, помимо выхода и ванной — и попал сюда, в открытое пространство, вымощенное булыжником и железом. Небольшие ступени из дерева вели к брусчатому полу, а вокруг росло столько кустарников и деревьев, что они полностью скрывали высокие стены, которые были сделаны для того, чтобы запереть мальчика и его силу. Когда Чуя подошел к единственной (да и то запертой) двери, что скрывала целый мир за цельным камнем, он услышал голоса. Но не те, что смеялись над его неуклюжестью (глупые вороны!), не те, что с гордостью говорили о его успехах и кричали «король», когда Чуя наконец освоил первую ступень управления гравитацией, а именно — контролю над своим телом. Однако сейчас Чуя вместо голосов многочисленных животных, которые звали его королем, вместо голоса бога, что заключен в нем почти полгода… Вместо всех этих звуков у себя в голове Чуя услышал нечто другое — настоящие голоса, слышимые даже через толстую серую стену. Неужели они не догадываются, что Чуя их слышит? Чуя быстро тряхнул головой и моргнул. Да и как они могли узнать, что он стоит в нескольких метрах от них, когда Чуя передвигался без единого звука, за пару секунд оказываясь перед дверью? Шестерки Мафии глупы, а если даже Чуя и будет дышать громко и часто, его все равно не услышат. Из-за стены, толстой и крепкой, и, как Чуя уже упоминал, чужой глупости. Неужели все в Мафии такие? Болтуны и… — Почему именно нас послали за этим уродом?! — голоса за стеной громкие, люди (один из них) почти что кричат от возмущения. Если бы Чуя не был уверен в их глупости (он чувствовал это всем своим естеством, потому что повидал много таких людей — бестолковых и ненавидящих абсолютно всех, кроме самих себя), подумал бы, что они кричат специально. Чтобы позлить, оскорбить. Неужели они настолько глупы и… — Этот мальчишка — настоящий дьявол, который умеет пользоваться магией… у него есть способность, ну и что? Почему он такой особенный? Это ведь… неестественно. Его рождение против законов природы! Лучше бы таких как этот мальчишка сажали в клетки, чтобы они не смущали нормальных людей! — Да где этот ребенок? — будто не слушая своего спутника цыкнул другой голос. — Да сдался тебе этот… ненормальный, — возразил первый голос, хриплый и чересчур громкий. — Не нам судить о его природе. — Ты что, на его стороне?! На стороне ублюдка, который не должен был существовать? Если бы моя жена родила ребенка со способностями, я бы сдал его в детский дом, а жену бросил бы! Чуя почти готов заплакать. Ведь с ним именно так и поступили! Но почти не считается — и слезы обиды не проливаются, от них остаются только воспоминания в виде больших голубых глаз, из которых медленно пропадает жалость и сожаление. Мы с тобой улыбаемся (не скрывай свою улыбку!), потому что знаем — сейчас на наших глазах растет легенда. Еще один герой и бог, что в конце превратится в такого же, как и мы… А кто мы такие? Чуя еще пару раз моргает (прошло меньше минуты) и тянется к тяжелой двери рукой, касается неслышно бледными пальцами ручки (голоса за стеной, настоящие и живые, а не те, что оскорбляют и хвалят Чую в его же голове, продолжают кричать и возмущаться). Чуя хочет что-то сломать (например, чужую голову, что так бездумно открывает рот), но продолжает стоять на месте. Ровно до того момента, пока по железной двери не ударяют со всей силы с той стороны. И кажется даже, что стена дрожит (что, конечно же, невозможно). Мальчик пятится назад, паника совершенно неожиданно охватывает все тело. Чуя падает, голоса не замолкают (мальчик уже не уверен, что слышит голоса живых людей). Его падение наверняка слышали, но сейчас Чуе не до этого. Воздуха не хватает, поэтому мальчик переворачивается, руками упираясь в каменный пол. Кровь начинает течь из носа, давление продолжает расти. — Что… происходит? — шепот тихий, но Чуя уверен, что Арахабаки слышит. Однако бог молчит, и у Чуи мелькает ужасная мысль: он просто сошел с ума от холода и боли в тот день, когда его забрал босс Мафии. И все эти полгода мальчик слышал голоса, которых не существовало, видел птиц и зверей, открывающих пасти и клювы, будто отвечавших ему… А на самом деле ничего… не было? Чуя начинает дрожать сильнее (Неужели он взаправду не должен существовать? Он в самом деле просто зашуганный ребенок, который слышит и видит то, чего не существует? И не существовало никогда…). его взгляд скользит по чистому полу, по стиснутым в агонии пальцам. Неужели эти голоса, к которым он привык, без которых не видел жизни… Неужели они выдуманы? Неужели ничего (ни встречи с Арахабаки, ни горящих в темноте двумя фонарями глаз, ни крови, что текла с прокушенных губ по подбородку, ни огромных черных птиц, ни чернильных маленьких глазок крыс и мышей) этого не было? Неужели он, как одинокие дети, напридумывал себе воображаемых друзей, принял сказку и вымысел за реальность? Неужели он опять остался один? Снова одиночество, тихие ночи и дни, темнота, которая в который раз будет пугать, показывая несуществующих монстров… Чуе опять придется плакать и мечтать каждую чертову секунду о ком-нибудь, кто сможет скрасить его одиночество, рассеять тьму и убить наконец монстров и чудовищ, что мешают спать, шепчут об уродстве и смерти… Что кричат о крови, что должна пролиться… Чуя всего в одной секунде от безумного смеха, в моменте от неудержимого потока слез… Всего в одном шаге от потери того контроля, которым так гордился Чуя последний месяц… А почему он так боится? Вокруг ничего не слышно (а Чуя так привык к бесконечным голосам!), и мир будто замер навсегда. Но почему именно сейчас? Почему именно в тот момент, когда мальчик вроде бы приспособился, привык… А к чему он привык? Кто он вообще такой? Голова кружится, горло сушит как от сигаретного дыма на пустой желудок (Чуя никогда не пробовал курить, но он был уверен почему-то, что состояния похожи) с утра. Мальчик хочет заплакать: воспоминания начинают медленно пропадать одно за другим. Почему? Почему. Почему. Почему. Почему. Почему. Почему. Почему. Почему. Почему. Почему. Почему. Почему. Почему. Почему. Почему. Почему-почему-почему-почему-почему-почему-почему-почему-почему-почему-почему-почему-почему-почему-почему-почему-почему-почему-почему-почему-почему-почему-почему-почему-почему. Почемупочемупочемупочемупочемупочемупочемупочемупочемупочемупочемупочемупочемупочемупочемупочемупочемупочемупочемупочемупочемупочемупочемупочемупочемупочемупочемупочемупочемупочемупочему. — Почему именно я? — Чуя хочет кричать, однако из горла вырывается только тихий хрип и скулеж. Он не помнит теперь абсолютно ничего. Ни где он жил до злополучного зимнего вечера, когда он мог умереть от холода и потери крови (а еще от своих собственных демонов, что скалили зубы и вгрызались в тонкие кости), ни как он оказался в том лесу… Чуя не помнил плохого (кожа под его пальцами была бледной и гладкой, без единого шрама), но и хороших моментов в памяти тоже не осталось… А что вообще значат эти «хорошие воспоминания»? Чуя не был уверен, что знает. Что хочет знать. Что он вообще помнит, что это такое… В его голове теперь только Порт, и нет повести печальнее, чем история о мальчике, чьи воспоминания запечатали. В чьих воспоминаниях живет и властвует настоящий бог огня, сжигающий абсолютно все, не узнавая ни друзей, ни врагов… Однако… существует ли он, этот бог? Чуя уже ни в чем не может быть уверен. Ведь звуков до сих пор никаких не слышно. Интересно, сколько он так стоит? Наверное, недолго, раз уж его до сих пор не нашли… А кажется, будто прошла вечность. Состоящая из воспоминания из детства. — Хах, так ты смог справиться, малыш? — рычащий голос раздается как благословение, и дрожь пропадает. Только сейчас на пол падают соленые капли. Слезы облегчения (он устал быть один), а не грусти. — Ты самый настоящий монстр, — опять шепчет Чуя, не заботясь уже ни о чем. — Это было подло. — Да я и сам прекрасно знаю, что не добрая фея, — Арахабаки смеется, и Чуе кажется, что он видит слева от себя тень чудовищной лапы. Той самой, что сжимала его подбородок шесть месяцев назад, запрокидывала голову и пила красную кровь из приоткрытых губ. А где он был в это время? — Прости, малыш, — бог улыбается нервно, и его улыбку слышно. — Однако цена у силы, что я тебе даю, велика. Ты пока не готов (слишком слаб) отдавать мне свою жизненную энергию без вреда для себя за ту мощь, что я могу дать. Лишь когда ты полностью освоишь себя и мир вокруг, когда ты станешь сильнее во всех смыслах (физически и эмоционально, а не как сейчас — рыдаешь от мысли, что бога-паразита нет). Только тогда ты сможешь пользоваться гравитацией так, как хочешь именно ты… — А что мне делать до этого момента? — голос Чуи дрожит совсем немного, честно. Он не плачет больше, слушает внимательно, но руки все равно сжимаются в кулаки. — Я буду помогать тебе, конечно же! Правда, после этих моментов тебе будет очень плохо. Головокружение, тошнота… и так далее по списку. Арахабаки не шутит, но все равно смеется (Чуя не уверен, что захочет когда-нибудь узнать настоящего бога и уметь распознавать его ложь, уметь интуитивно понимать чужое настроение). — Вот как… — Чуя шепчет в ответ и закрывает на секунду глаза. Он садится и облокачивается на свои руки назад, подставляя лицо под холодные лучи солнца. Однако когда он открывает их снова, перед ним возникают два лица (у одного застыло удивленное выражение, а второй просто бездумно открывал рот, как рыба, выброшенная на берег). Дверь почему-то открылась только сейчас, а Чуя вздрагивает от неожиданности. Обоих людей Чуя видит впервые, несмотря на то что он живет на территории Порта почти шесть месяцев (даже не просто на территории, а в самом сердце Мафии, в ста метрах от главного здания, где строит воздушные замки и коварные планы по захвату мира их босс). — Ты… в порядке? — Чуя переводит взгляд на говорившего, и у него в груди что-то замирает на долю секунды. Высокий, молодой парень смотрит на него, не думая протягивает ладонь, искренне желая помочь. Его рыжие волосы казались в свете солнца гораздо светлее, чем у Чуи. На нем была надета длинная и довольно мешковатая (больше на несколько размеров) кофта с острым вырезом и черной каймой. На плечи была накинута военная зеленая куртка с бежевым мехом вокруг воротника. Черная лента обвивала левое запястье. Не зная, почему, Чуя принял протянутую руку. Она была теплой и мягкой, Чуя еле сдержал дрожь и новый поток слез: давно он не чувствовал настоящего человеческого тепла без глаз, полных злобы и жадности. — Что случилось? Почему ты сидел на полу? — снова спросил рыжий парень, не дождавшись ответа на предыдущий вопрос. — Я просто… — Чуя кинул беглый взгляд на пространство вокруг них, на пол, с которого он только что встал: — Поскользнулся, — ответ приходит быстро, а объяснений (почему-то) никто не ждет. Да и зачем двум шестеркам объяснения? Все ведь и так понятно, как кажется им: босые ноги мальчишки, мокрый от дождя камень (Чуя благодарил всех богов и метеорологов, которые как всегда оказались не правы, обещая солнечную погоду, за такой расклад) Какой еще вывод можно сделать? — Тебе не больно? — рыжий парень трет лоб и отходит от мальчика лишь на шаг, чтобы не нарушать личное пространство, но иметь возможность помочь в любой ситуации, когда это потребуется. Его действия были странными, непонятными, а движения нервными, напряженными. «Он что-то скрывает и еще не привык», — шепчет Арахабаки Чуе на ухо, перекликаясь с мыслями. — Со мной все в порядке, — Чуя улыбается искренне, думает (чувствует всем своим естеством), что, несмотря на секреты и тайны, наверняка кровавые и покрытые пылью, парень на несколько лет старше него… хороший. — Меня зовут Мичизу Тачихара, — парень протягивает руку и улыбается. — Мы пришли сюда по приказу босса. Улыбка Мичизу сразу же меркнет, когда он вспоминает, зачем они сюда пришли. Чуе же начинает казаться, что он где-то этого парня видел (это ведь невозможно, верно?). — Я понял вас, — глаза Чуи на секунду теряют свой блеск, и Тачихара вздрагивает. Но он не может позволить жалости, которая всегда была его частью, заставить забыть о миссии… О том, что Мафию он должен защищать (он так страстно ее ненавидит, он хочет, чтобы она исчезла). Но что же случилось с этим ребенком? Сколько боли он пережил, раз от одного упоминания босса из глаз пропадает желание жить? Почему этот ребенок говорит как взрослый, пытается держать осанку и смотрит прямо в глаза нечитаемым равнодушным взглядом, удерживая на лице маску изо льда, холодную и прозрачную? Тачихара интуитивно хочет узнать, насколько глубоко спрятана истинная сущность мальчишки, насколько свежи раны… Возможно, Тачихара видит в этом маленьком мальчике себя несколько лет назад. А может, он просто врет самому себе, и природная жалость и вера в справедливость умоляют спасти этого ребенка. — И чего ты медлишь? Особое приглашение нужно? — второй парень (ему на вид больше двадцати) злится, дергает Тачихару за рукав зеленой куртки. Он не представляется, и на мальчика смотрит как на труп, на очередной кусок пушечного мяса. Видимо, именно он и кричал про неестественность Чуи, про его уродство. Арахабаки треплет мальчишку невидимой рукой по волосам, и они движутся, будто подул свежий ветерок. Чуя переминается с ноги на ногу и ждет, пока его «охрана» не начнет движение. Невоспитанный мужчина поворачивается, делает пару шагов… оглядывается и сам замирает в растерянности — Тачихара не двигается, смотрит пристально на мальчишку. Даже Чуя уже не понимает, что происходит. Почему парень не идет, не подгоняет его криками и упреками. Почему просто смотрит нечитаемым взглядом в упор и ждет непонятно чего… — Что-то не так? — уже не скрываясь спрашивает Чуя, и его голос почему-то тихий и хриплый. Интересно, почему? Неужели он ответа просто-напросто… Боится? — Ты не собираешься обуться? — терпению Тачихары быстро приходит конец, поэтому он и сжимает руки в кулаки. — Или ты и собираешься идти в таком виде? Чуя смотрит вниз, видит голые ноги и… Краснеет от стыда. Почему он раньше об этом не подумал? Арахабаки быстро подсказывает расположение обуви, и мальчик хватает пару поношенных кроссовок цвета морской волны около ступеней. Он поправляет обычные черные джинсы, подворачивает их, чтобы они удобно прижимались к щиколоткам, завязывает черные, грязные шнурки и полностью застёгивает темную кожаную куртку до горла. Треплет быстро короткие рыжие волосы и опять подходит к ожидавшим его мужчинам. Парень, назвавшийся Тачихарой, наконец улыбается и кивает мальчику, пока его товарищ брезгливо осматривается и скрещивает руки на груди. — Теперь можно идти. Через пару минут они покидают жилые районы Порта (несколько домов-общежитий, где в комнате теснятся по трое, как тараканы) и подходят все ближе к главному зданию. Неужели… Неужели первое задание, дающее право называться истинным мафиози, обязательно даётся лично боссом? Этим сумасшедшим, что заставляет ребенка убивать ради развлечения, ради проверки? Чуя уже успел убедиться: нынешний босс — настоящий психопат, мнущий себя богом, который способен решать, умирать кому-то или нет. Страдать или радоваться жизни, купаясь в роскоши и любви. Чуя уже успел понять: босса Порта он в самом деле ненавидит. Они втроём идут через парк и уже приближаются к центру, когда видят Сенсо Натане. Он идёт быстро, почти бежит, волосы белоснежным шлейфом развиваются позади, а взгляд кажется безумным, почти неживым… До парней доносится его голос, твердящий про смерть, кровь и… Войну? — Я подойду к нему, подождите здесь, — Тачихара всего на секунду замирает, а потом ускоряется, чтобы догнать босса. Именно в этот момент, когда Тачихара низко склонился в знак уважения перед боссом, в стороне от мальчика раздался тихий шорох. Из кустов, еле слышно ворча и стряхивая с волос пыль и успевшие запутаться веточки, вышел взрослый мужчина в белоснежном халате и с черными волосами чуть выше плеч. Его рубиновый взгляд скользнул по Чуе. Мужчина ровно мгновение смотрел на мальчика, а потом, не замедляя шага, пошел навстречу… Боссу? Чуя хотел бы спросить, кто этот мужчина с видом праведника и аурой убийцы и предателя… Но потом он увидел своего спутника, единственного, кто мог бы ему ответить, и желание разговаривать сразу же отпало. — Этот врач когда-нибудь получит пулю в лоб, — неожиданно произнес парень, когда мужчина в белом халате отошёл достаточно далеко от них, зевая и вытирая чистым рукавом усталые глаза. Чуя ничего не ответил, не желая ещё раз слышать весь бред, что наверняка хотел сказать его спутник про эсперов. Через пару минут к ним подошёл Тачихара, выглядя при этом очень злым и… Подавленным? — Мичизу, ты чего нос повесил? Неужели на тебя повесили предстоящую зачистку? — поинтересовался у Тачихары его напарник, гадко усмехаясь. Его черные волосы, постриженные по последней моде, трепал ветер, а светлые мутные глаза насмешливо блестели. Как слышал Чуя из слухов, что ему пересказывали вороны и чайки (теперь-то он точно уверен, что это было взаправду), так называемые «зачистки» начали происходить слишком уж часто. Если раньше на них отправляли только профессиональных наемников и «матёрых волков», что служили Мафии много лет, то сейчас… Сейчас нынешний босс отправлял на них даже новичков, давая им задания, с которыми те не могли справиться. Босс отправлял своих же людей на смерть, потому что считал себя богом. И если тебя отправили на зачистку с целью напугать или уничтожить… То это означало смертный приговор. Неужели Тачихару в самом деле отправили туда? — Нет, — Тачихара покачал головой, но, несмотря на отрицательный ответ, довольным он не выглядел. Интересно, что ему сказали? — На зачистку отправляют его, — кивок в сторону Чуи, и в глазах Тачихары загорается ярость. — Они в самом деле с ума там посходили?! Отправить на бойню ребенка! И для чего?! — Наверное, чтобы проверить меня, — тихий голос Чуи заставляет рыжего молодого парня замолчать (он все равно хочет высказать все, что думает о Мафии, ее главе и тех ублюдках, что совершенно не заботятся о жизнях солдат, что в будущем никогда не встанут на их сторону ещё раз). — Неужели тебя это устраивает? — Тачихара пытается сдержаться (перед ним ребенок, младше на пару лет, поэтому он не может позволить себе злиться, чтобы не напугать сильнее), но ярость берет свое: он сжимает руки в кулаки, ногти с силой царапают кожу почти что до крови, а воздух громко выходит из открытого в возмущении рта. — Думаю, не мне об этом судить, — Чуя пожимает плечами, отвечая так, как ему говорит Арахабаки. «Молчи, стой спокойно, излучай равнодушие, — тихий рык прямо в уши, — приручи мальчика-тайну, что так громко думает о справедливости. Заставь его жалеть тебя, дружить и поддерживать… Защищать, будто ты фарфоровая кукла, которую так легко разбить». Тачихара поджимает губы и разжимает кулаки (Чуя не совсем понимает, зачем ему нужен этот подросток, но раз его второе «я» говорит, что это необходимо, значит, Чуя может только довериться, как делал всегда). Тачихара до сих пор в ярости, но… Но что ещё он может сделать? Ослушаться приказа? Стать изгоем, предателем? Но раз этот ребенок сам отказывается от помощи… Помощи? Разве Тачихара предлагал помощь?.. он просто начал возмущаться, не подумав о том, что чувствует этот ребенок. Да и что этот мальчик мог бы сделать, чтобы отказаться? Уйти? Только для того чтобы умереть. Спрятаться? Только для того чтобы его нашли, сломали челюсть и всадили три пули в упор. А если пойти на задание… Только для того чтобы сдохнуть? Тачихаре стыдно, и он просто кивает и ведёт мальчишку за собой (он даже не знает его имени). Его напарник бубнит что-то про занятость и быстрым шагом спешит подальше от них. «Скорее всего, испугался», — думает брезгливо Тачихара, отводя взгляд от удаляющейся фигуры. Чуя всего секунду думает (Арахабаки одобрительно хмыкает, как всегда подслушивая чужие мысли) и говорит тихо-тихо: — Чуя… — Что? — Тачихара оборачивается и замедляет шаг. Он буквально оступается и почти что падает на грязную мокрую почву, когда видит улыбку на детских губах. — Меня зовут Накахара Чуя. Приятно познакомиться с вами, Мичизу-сан. *** Когда они вдвоем выходят с огромной территории Порта через незаметные (одни из многих) ворота, Чуя начинает нервничать. Не потому, конечно, что был не готов к смерти (он был почему-то уверен, что в прошлом был в шаге от того чтобы уснуть и не проснуться), а из-за окружения. Они вышли в трущобы, где на улицах почему-то не спали нищие. Но людей все равно было много: они ходили от дома к дому, в черных костюмах, которые не скрывали кобуру и ножи, спрятанные под аккуратными и чистыми пиджаками. — Не удивляйся так сильно, — Тачихара довольно быстро разгадал эмоции Чуи, его мысли (Чуя наконец понял, почему этот подросток ему нравится: он умён и добр, может, даже чересчур…). — Последние месяцы здесь идут постоянные обыски. Босс не терпит предателей, что, по его мнению, прячутся здесь, — Тачихара замолкает, когда они проходят мимо темного поворота, из которого слышатся громкий смех и чьи-то крики. — Тут в самом деле есть предатели? Неужели они такие дураки, чтобы прятаться прямо под носом врага? — Чуя спрашивает почти не думая, но, когда Тачихара смеётся, мальчик тихо ворчит и закатывает глаза. — Даже если они и есть, — начал подросток, утирая слезы, — эти предатели, как ты верно подметил, не настолько глупы, чтобы попасться так просто. Однако наш босс находит их даже там, где предателей нет. Чуя вспоминает свой первый день в Мафии (его самое первое воспоминание, которое ему сохранил Арахабаки), кровь на своих руках и лице, тяжесть пистолета и кивает. Он в самом деле понимает, о чем ему говорит Тачихара. Чуя читает между строк: нынешний босс безумен, и скоро произойдет нечто такое, что расставит все по своим местам. Безумцы обретут покой в могилах, а живые построят новый мир, спокойный и вечный… который все равно будет состоять из крови и смерти. Чуя оглядывается ещё раз по сторонам и замечает вдалеке группу подростков (несколько парней и девчонка). В руках они держали пакеты, содержимое которых громыхало и звенело. Они постоянно оглядывались и шли быстрым шагом. На руках у каждого были надеты синие спортивные браслеты. — Опять «овцы» украли алкоголь, — Тачихара вздохнул и достал из кармана куртки телефон, быстро печатая сообщение. — Что с ними будет? — Чуя не был уверен, что понял значение слова «алкоголь», но он не думал, что его кража настолько большое преступление… Погодите-ка. А у кого они этот алкоголь украли? — Не думаю, что те, кто украл что-либо у Мафии, обойдутся простым выговором, — Тачихара пожал плечами. Его будто не волновала судьба этих детей… — Это моя работа как члена Портовой Мафии, — опять прочитал чужие мысли Тачихара. — Я могу заботиться и беспокоиться о тебе, ведь ты мой союзник… А они враги. Всех все равно не спасёшь. Чуя хотел бы усмехнуться, спросить, а кого тогда можно спасти, но мальчик продолжал молчать. Но не из-за того что Арахабаки настойчиво просит его ничего не отвечать. Просто Чуя подумал, что у Тачихары есть причины так говорить. — Мы пришли, — Тачихара остановился около большого деревянного дома. Рядом с ним стояла небольшая группа нелицеприятных типов с оружием, которое дрожало в их руках. — Неужели тут одни новобранцы? — Тачихара побледнел и посмотрел сверху вниз на ребенка, что сейчас без интереса разглядывал полуразрушенное обветшалое здание без куска стены. — Что мне вообще нужно будет делать? Я всего лишь ребенок, — Чуя наконец решился посмотреть на своего «провожатого» и замер. Тачихара смотрел на него как на покойника, и Чуя быстро отвёл взгляд. Неужели все так плохо? Неужели слухи не врут? «Не беспокойся, малыш», — голос Арахабаки раздался неожиданно, а фраза успокаивала (ровно до следующих слов). — «Все будет намного хуже, чем ты себе представляешь». — Я-то думал, что здесь будут профессионалы, а не… Они, — Тачихара с отвращением оглядел десяток людей, что дрожали, некоторые всхлипывали и возносили молитвы несуществующим богам… Абсолютно все они боялись. Чуя тоже вздохнул. Он ожидал другого, но… От него же не будут требовать невозможного, верно? Поэтому Чуя не беспокоится (Арахабаки внутри него не выглядит взволнованным, поэтому и Чуя позволяет себе не переживать) и говорит Тачихаре громко, но только так, чтобы их больше никто не услышал: — Думаю, я смогу выжить, — Тачихара недоверчиво хмурится, но Чуя продолжает, не давая подростку ответить. — Давай заключим сделку: если (точнее, когда) я выживу, ты купишь мне мороженое и покажешь город! Мичизу недоверчиво смеётся, кидает взгляд на честные блестящие глаза… — Ладно, — он улыбается, сдаваясь в плен голубых глаз, что счастливо распахнулись и загорелись от воодушевления. Тачихара смотрит на часы и чертыхается. — Мне пора, — он быстро треплет Чую по голове, будто боясь отрицательной реакции, и подмигивает немного ошарашенному мальчику. — Буду ждать тебя с требованием купить самое дорогое мороженое в Йокогаме! Чуя в ответ на эту добрую насмешку качает головой и тоже улыбается. Даже несмотря на злой смех бога, что сидит глубоко в нем. Когда Тачихара скрывается за поворотом, к мальчику подходит высокий мужчина в маске, скрывающей его лицо, и черной кожаной фуражке. Он протягивает Чуе кусок ткани с завязками и точно такую же кепку, как и у остальных солдат. — Тебе придется надеть это, — говорит мужчина, кивая на других, и добавляет секунду спустя: — Приказ босса. Конечно же, после такого заявления желание спорить отпало. Чуя быстро надел на себя предложенные вещи и встал в строй. — Наша задача проста, — начал мужчина (видимо, лидер их небольшого отряда), когда последний человек вытянулся по стойке смирно. — В этом доме собрались участники преступной группировки, что спрятали у себя запрещённое оружие. Мы должны провести зачистку и обезвредить их. Во благо Мафии и босса мы должны устранить угрозу. Эти крысы должны заплатить за их неповиновение! Мужчина замолчал (вокруг не было слышно ни звука) и сделал знак двум ближайшим солдатам подойти. Пока они о чем-то разговаривали, Чуя опять огляделся. Ничего не изменилось в его окружении. Новички продолжали трястись, иногда испуганно поглядывая на ребенка, которого им отправили союзники в помощь. «Ничего не бойся», — шепчет в это время Арахабаки, поглаживая рыжие короткие пряди невидимой рукой с острыми когтями. — «Ты гораздо сильнее их, ведь у тебя есть я. Пока с тобой бог огня (пока ты остаешься богом огня и разрушения), ты можешь все. Мы вдвоем можем все и даже больше!» И Чуя верил. Верил в слова бога и тогда, когда услышал громкое «выдвигаемся», и когда самым последним вошёл в дом. Чуя в самом деле верил. Ровно до того момента, когда раздались первые выстрелы и первый человек, стоящий перед Чуей, упал. Мальчик дернулся и, поскользнувшись на чем-то мокром (неужели здесь так много крови?), рухнул на спину. Он хотел спросить, в порядке ли человек, упавший секунду назад, но прозвучало ещё несколько громких резких звуков, и в нос ударил ещё более резкий запах крови. — Почему вы пришли сюда?! — слышал Чуя в перерывах между выстрелами (везде была пыль, стена позади их врагов почти рухнула — так много просветов от пуль там было, а руки Чуи скользили по залитому кровью полу). — Вы представляете угрозу Порту, живя с оружием! — кричали в ответ (скулили и выли) мафиози, часть из тех, что осталась. — Вы сам продали нам это оружие! — крики в ответ, осознание того, что кричат их враги (а враги ли?). Ещё более громкие выстрелы, ещё больше крови. Чуб тошнит, из солдат Мафии остались только он и ещё пара человек (неужели все остальные просто умерли?). — Ты мне доверяешь? — шепчет Арахабаки на ухо своему малышу, пока мальчик прячется за опрокинутым кем-то столом (пыль смешивается с кровью, дышать невозможно, и вокруг уже начинает пахнуть гнилью). — Да… Пожалуйста, помоги мне, — Чуя хочет заплакать, но он просто не смотрит по сторонам, потому что внутри у него страх и тени, и сжимает грязными ладонями потемневшие от крови штаны. Чуя ждёт непонятно чего. Он просто хочет, чтобы этот кошмар побыстрее закончился. Он ведь в самом деле думал, что зачистка означает простую ловлю врагов и предателей. Он до последнего верил, что его обманывают. Ну как можно умереть всем отрядом, ведя допрос или пытаясь поймать преступников? Чуя думал, что зачистки предполагали поимку, а не убийства без разбору, без разбирательств. — А теперь вставай, малыш, — голос Арахабаки раздается резко, командный тон отбивает желание спорить, и Чуя встаёт, слишком резко, отчего все выстрелы теперь направлены на него (от их противников осталась целая половина и их почти в три раза больше, чем членов Мафии). Однако пули не долетают, они отскакивают от мальчика, чьи глаза — два огромных моря, из которых скоро польются слезы. Чуя впервые видит всю открывшуюся картину полностью, и душа мгновенно покидает тело (так ему кажется). Вокруг него трупы, тела некогда живых людей, они бледные и мертвые, ни один мускул не шевелится. Пули летят в него, но потом загораются оранжевым, почти красным (опять как эта кровь, что залила пол и ступени!) цветом и отлетают в сторону. Вокруг сплошь красный и белый — кровь и пыль, которой так много, будто здесь не убирались несколько лет… Мебель (старая и уже полностью сгнившая) валялась по всему помещению, стулья и столы опрокинувшейся кучей лежали в разных местах. Тел было много. И кто выигрывал (неужели в этой бойне может быть победивший?) — непонятно. Чуя уже не уверен, что хочет жить, увидя такое… — О чем ты думаешь, чертов мальчишка?! — рычание над ухом страшное, оно пугает гораздо сильнее вида крови и звучит громче выстрелов и бесконечных криков боли. — Я… — Чуя не успевает даже подумать, когда видит перед собой когтистую лапу, что закрывает ему глаза. — Надеюсь, я больше не услышу от тебя таких мыслей, иначе твое тело превратится в фарш, — Арахабаки в самом прямом смысле рычит, и мальчику страшно. Слезы всё-таки скатываются по лицу, но он чувствует прозрачную ладонь на своем лице и просто дрожит, не решаясь открыть глаза. — Хороший мальчик, — Арахабаки доволен послушанием своего малыша, — а теперь просто стой и не смей открывать свои прекрасные глазки. Я сделаю все для твоего выживания. Чуя обещает, что не ослушается (в его голове в самом деле не возникает ни единой мысли о том, чтобы просто солгать). Невидимая лапа пропадает с его глаз, секунда — непонятный свист и хруст. И именно в этот момент Чуя открывает глаза («Глупый ребенок!» — не успевает его остановить рассерженный вопль), инстинктивно ища источник шума. К большому сожалению, он его находит. Тела, бывшие когда-то кто трупами, кто живой плотью, взрываются от ужасного давления воздуха, красной жидкости так много, что она попадает Чуе в глаза и рот (кровь убийц и воров на вкус не отличается от его собственной, и Чую мутит от осознания этой правды). Он успевает заметить только мелькнувшую где-то около выхода тень плаща перед тем, как упасть на колени. Поздний завтрак выходит из него вместе с желчью и кровью (чужой кровью, и от этого мальчика выворачивает наизнанку ещё раз). Из его рта продолжает вытекать желчь, когда он полностью осознает: больше половины здесь (даже тел не осталось — только каша из костей и мяса) убил он, бог, что является его частью. Убивать Чуе показалось омерзительным. — Почему ты… — Чуя не может закончить мысль: откуда-то снизу раздается громкий писк, Чуя видит огромных грязных крыс, которые с удовольствием вгрызаются в окровавленные пальцы трупов, и его снова тошнит. Спазмы сдерживать не удается, и Чую рвет желудочным соком и остатками крови. Пол залит чужой кровью (ее так много!) и блевотиной. Это так мерзко, что Чуя плачет от безысходности (из глаз вытекают две жалкие капли). — Не думал, что ты будешь в таком состоянии, — Арахабаки цыкает и отвечает на вопрос, читая его в чужих глазах, в чужой (его собственной) голове. — Я убил их всех, потому что я (мы) бог разрушений и катастроф. Я никогда не смогу пойти только против твоего врага, кем бы он ни был. Я затрагиваю (наказываю и уничтожаю) абсолютно все. Ожидал ли ты от меня другого, мой мальчик? Чуя не уверен, что знает ответ. Он закрывает глаза, боится посмотреть по сторонам, потому что страх забрался в него слишком глубоко (во рту до сих пор остаётся неприятный вкус желчи, а горло продолжает сжиматься от отвращения) и просит Арахабаки вывести его на улицу, подальше от этого кошмара. Бог слушается, кладет невидимую руку на рыжие волосы, поднимает с колен и направляет вперёд. Вокруг только темнота и тишина, прерываемая громким чавканьем кроссовок в лужах крови, уже начавшей медленно застывать. Когда Чуя вдыхает свежий уличный воздух Йокогамы, пропитанный запахом отходов и выхлопных газов, он наконец открывает глаза и бежит. Он хочет убежать подальше от дел Мафии. Хотя бы на время. (Федор Достоевский, похоже, нашел своего бога, с которым он построит новый, идеальный мир. Интересно, а кто этот рыжий ангел — сосуд и оболочка, истинное воплощение или просто подделка? Несмотря на ответ, Федор понимает: этого человека хочется съесть. Но пока пусть он побегает, насладится свободой в ошейнике, прикованный к золотой клетке. А Федор может и подождать. Правда, недолго). Чуя бежит не разбирая дороги по разбитым дорогам, мимо низких деревянных домов, не превышающих двух этажей (в таких жили только обеспеченные люди), с соломенными крышами. Мальчик не был быстрым — но у него не было цели убежать слишком далеко (он не хотел быть пойманным, чтобы его зубы и язык чувствовали сырость и твердость камня перед ударом, чтобы потом в его грудь выпустили три пули подряд). Но Чуя бежит, и не от страха, а просто потому, что только так его тело ощущает себя в безопасности, будто он нашел себя в беге (сердце колотится, и почему-то ноги сковывает холод, несмотря на теплую одежду и горячий воздух; интересно, это что-то значит?). Чуя замедляется (воздуха так мало, несмотря на его обилие вокруг), но все равно бежит. Ну почему, почему он так сильно хочет убежать?! Он выжил, но эта жизнь теперь построена на крови. Неужели его жизнь равна десяткам мертвых тел и морю крови с привкусом пыли и сырости? Неужели… — Ай! — мальчик чувствует боль в голове и носу, когда врезается в нечто твердое и… Живое? Чуя поднимает взгляд на секунду, и больше его не отводит. Да, сейчас он, как дурак, сидит на грязной пыльной дороге, сжимая руками песок, но… Но прямо напротив него точно так же потирает ушибленную голову черноволосый мальчик лет восьми. Его одежда потрепана, выглядит, как лохмотья, а в руках когда-то (сейчас они валяются в грязном песке) лежали хлеб и полусгнившие яблоки. — Извини, — мальчик, на которого налетел Чуя, чешет голову, моргает, продолжает разглядывать и изучать Чую, и подросток сглатывает. Чуя продолжает сидеть, не в силах подняться. Его сердце продолжало быстро колотиться, а горло пересохло от быстрого бега. В голове продолжали мелькать мысли о задании и картины того, что он видел. Чуя был уверен, что его больше не стошнит, но, похоже, он ошибся: его начало мутить, а запах крови до сих пор забивал нос. Маленький мальчик, сидящий напротив Чуи, видел состояние старшего, но не знал, что делать. Он должен был вернуться к сестре, принести еду… Но он не мог оставить ребенка в таком плачевном состоянии: разбитого, с ошалелым взглядом и дрожащими от страха зрачками. — С тобой все в порядке? — мальчик встал на трясущихся от слабости ногах и протянул дрожащему рыжему ребенку руку. Чуя сразу же перестал дрожать, стоило ему увидеть протянутую ладонь и осознать, что это движение значит. Мальчик смотрел на Чую серьезным взглядом темных глаз, смело предлагая помощь незнакомцу в два раза больше него (ладно, в полтора, но Чуя не любил правду о своем росте). Чуя удивлённо оглядывает бледную руку, короткие ногти и серые вещи, похожие на тюремную робу… Чуя смотрит на мальчика (прямо в красивые черные глаза, бездонные, где зрачка не видно) с удивленно приподнятыми бровями и видит, как мальчик-брюнет краснеет от смущения, но продолжает смирно стоять с вытянутой рукой и полусогнутыми коленями. И Чуя смеётся (потому что черные глаза так красиво блестят, а брови так смешно хмурятся), почти что задыхается от смеха, проводит рукой по волосам, не замечая, как они тоже окрашиваются в красный (кепка и маска давно выкинуты прямо на землю, и Чуя никогда не подумал бы, что с таким удовольствием будет топтать символ принадлежности к Порту), чувствует на коже пыль и грязь, оглядывает красную дрожащую ладонь с прилипшими песчинками и смеётся ещё громче. Мальчик, теперь смотрящий на него с каким-то сомнением, хочет руку убрать, но Чуя хватается за нее, как утопающий за соломинку, пачкает ее в крови и песке и спрашивает: — Как тебя зовут? Меня можешь звать Чуя. Мальчик что-то тихо шепчет (Чуя слышит его, но все равно переспрашивает с глупой улыбкой). — Акктагава Рюноске, — почти что кричит мальчик, и Чую опять пробирает смех. Мальчик (Аку) краснеет сильнее, его красные щеки резко контрастируют с бледной шеей. — Тогда ответь мне, Акутагава, — Чуя улыбается почти жутко, — готов ли ты посвятить свою жизнь (а ещё сердце, душу и способность) Мафии? Готов ли ты отдать свою жизнь мне? Рюноске хочет рассмеяться (он с удивлением чувствует, что не против), но все равно качает головой, отказывается, будто у него в самом деле есть выбор. Чуя улыбается (только сейчас он осознал, что ему нужны союзники, и они должны быть людьми, а не перерожденным богом без тела и кучкой птиц и крыс) и спрашивает: — Неужели ты хочешь продолжить прятаться здесь, как крыса, боясь выйти из дома? Ты не думаешь, что в это темное (для всех нас) время невозможно жить, полноценно и радостно, не работая в Мафии? Скажи мне, Аку, — Чуя опять жутко улыбается, и у Рюноске трясутся руки, — Ты хочешь выживать или жить? Я готов тебе помочь, если ты в будущем поможешь мне. Чуя хочет потрепать мальчика по голове, но смотрит на свою ладонь и кашляет, пытаясь скрыть смущение. — Я возьму ответственность за тебя. Тебе больше не придется переживать о тепле и еде, я смогу обеспечить тебя всем необходимым… Не скрою, будет сложно, больно, возможно, ты будешь молить о смерти… Но я всегда тебя поддержу, — Арахабаки внутри Чуи смеётся (а мы вместе с ним), думает, что его малыш наконец научился лгать и юлить, привлекая на свою сторону, чтобы в конечном итоге победить и выжить одному! Бог прав. Но только наполовину. Чуя в самом деле хотел этого мальчика спасти. Вот только не для того чтобы из его тела сделать ещё одну ступень к золотому трону. Спасти для того, чтобы Акутагава Рюноске вырос и стоял наравне с Чуей, рядом с этим самым троном, если Чуя захочет на него сесть. Да, Чуя хочет, чтобы Акутагава стал его союзником. Ведь для жизни в Мафии они необходимы. Особенно для Чуи, у которого никогда и никого не было. Однако сейчас ему как никогда нужна поддержка, которую ему необходимо найти и, похоже, вырастить… Чуя протягивает мальчику ладонь. И выдыхает, когда чувствует неуверенную хватку на своей руке. Может, сейчас у него наконец начнется новая жизнь, наполненная счастьем? *** (Чуя вздрагивает — думает, что от холода. Но его король, его истинное «я», дремлющее обычно где-то в глубине сознания, шепчет: «кто-то умер», он поет про то, что чья-то кровь, грязная и такая нужная, необходимая просто, наконец пролилась. Голос кричит, что Чуя наконец свободен после целого года избиений, голода и крови, что он пролил! Что оковы снимут с прекрасной шеи, а на руки повесят толстые массивные браслеты из золота с серебром. Но кто сказал, что они не заменят старые наручники? Кто сказал, что с него снимут ошейник?). Король умер (только он сам считал себя королем, а на самом деле корона — всего лишь терновый венок). Но кто станет новым королем? (Кто захочет заполучить великую силу, с которой придет и ответственность? Которая иногда приводит к решению о смертном приговоре). Действительно… Кто?