Боги смерти

Чуя, можно сказать, привык. И к подъему в шесть утра, и к ужасному рингтону Тачихары, даже к тому, что у Акутагавы есть младшая сестра и что они вчетвером живут в одной комнате. Теперь их можно было назвать новой командой чудиков, если бы в Мафии были еще такие команды. Но оказалось, что Чуя и его друзья такие единственные, поэтому и знает их всех каждая собака… Чуя привык и к этому, хотя постоянные взгляды и разговоры за спиной бесили помутневший рассудок (помутившийся только из-за постоянных непрекращающихся голосов, что раз за разом становились все громче и, казалось, злее). Чуя привык, что Мичизу любит подолгу принимать душ (к этому невозможно привыкнуть, и Чуя эту привычку ненавидит), а Рюноске боится темноты. Чуя привык, что Гин не готова отходить от брата больше, чем на метр, и что Мичизу относится к нему как к младшему брату (хотя, казалось бы, какого черта?!). Чуя почти каждый день уверяет себя, что привык. Но… вы слышите этот запах? Так пахнет ложь, и Чуя почти уверен, что именно так средний ребенок чувствует себя в семье: любимым, но таким уставшим, что становится тошно. С того дня, когда Чуя привел Акутагаву и его младшую сестру Гин, прошло несколько месяцев. Девочка в их первую встречу смотрела на Чую очень гневно и пристально, сжимала руку брата и отрицательно мотала головой из стороны в сторону, когда Рюноске что-то говорил ей по поводу переезда. Однако стоило Чуе рассмеяться и потрепать девочку по голове, Гин покраснела и согласилась, к удивлению абсолютно всех. В тот день Чуя прождал всего пару минут, пока Рюноске собирал вещи. И их было так мало, особенно для двоих, что Чуя почему-то почувствовал себя очень плохо. Возможно, даже хуже, чем когда почти своими руками превратил десяток людей, включая союзников, в кашу. Но Арахабаки был частью Чуи, поэтому мальчик принимает тот факт, что это он сам убил всех этих людей. Тогда они долго добирались до центрального района, где располагалась комната Чуи с выходом на тренировочную площадку, окруженную каменной стеной. Видимо, Чуя бежал очень долго и быстро, раз успел убежать так далеко даже от того дома, где он выполнял первое задание. В здании, где Чуя жил, кажется, не было ни одного жилого помещения, кроме его комнаты. Только пустые склады, кабинеты, в которых никто не работал, и роскошно обставленные квартиры на верхних этажах, в которых никто не жил. Зачем они тогда были построены? Или это очередная задумка их босса, которую ни один человек не поддерживал? Чуя тогда (да и сейчас тоже, если честно) об этом не задумывался, несмотря на полгода единения с самими собой и Арахабаки. Когда он привел Рюноске и Гин в свою комнату, он приказал им оставить вещи на кровати (Акутагава беспрекословно повиновался) и подождать несколько минут. Чуя еще должен был смыть кровь, отыскать спрятанные деньги и найти Тачихару, чтобы тот вернул ему долг и заодно подсказал, как общаться с двумя маленькими детьми (Чуя о себе мог позаботиться с трудом на протяжении уже четырнадцати лет, что уж говорить о заботе о других!). Мальчик быстро принял горячий душ, боясь смотреть на себя в зеркало и вниз на каменную плитку, на то, как быстро обычная вода смывает с тела следы крови, чужой крови, вместе с осознанием, что Чуя убил человека. Даже не человека, потому что от осознания этого было бы легче (определенно нет), а множество людей, у которых, возможно, были семьи. — Наших родителей убили в перестрелке, — Чуя вспоминает слова Акутагавы, и все сожаление пропадает. Если ему еще предстоит убивать (Чуя уверен, что боссу уже обо все известно и что скоро ему придет приглашение на аудиенцию в личные покои бога, которым себя возомнил сумасшедший старик), то ради детей он будет готов это сделать. Потому что они были похожи (совершенно точное нет, но Чуя всегда любил лгать). Чуя быстро умывается, бросает грязные вещи в стиральную машину, вытирает тело и волосы белым и пушистым полотенцем. Он бегло осматривается по сторонам и встает на крышку унитаза, чтобы достать небольшой сверток из незаметного углубления в верху душевой кабины. Он надевает новую одежду и выходит из ванной. Акутагава и Гин стоят на том же самом месте, где их оставил Чуя, и тихо разговаривают друг с другом. — Пойдем, нам нужно кое с кем встретиться и купить вам новую одежду, — Чуя улыбается и кивает детям на дверь. Гин почти удивленно смотрит на него, и Чуя уверен, что к ним еще никто не относился с такой добротой. В кармане его новой черной жилетки лежат несколько тысяч йен, и Чуя думает, что ему может не хватить. Возможно, все-таки лучше найти Тачихару и одолжить у него или спросить, выдают ли в Мафии форму, чтобы хотя бы на время не задумываться об одежде. Тачихара обнаруживается всего в шаге от комнаты Чуи в самом прямом смысле (и плохом для него самого) — стоило Чуе, ведомому желанием накормить и одеть двух детей, распахнуть настежь дверь, кто-то застонал, и раздался звук падающего тела. Чуя лишь немного побледнел (какой идиот будет стоять прямо перед дверью и не пытаться даже постучаться?) и осторожно вышел из комнаты, удивленно подняв бровь. — Тачихара-сан? Да, это в самом деле был Тачихара: та же безразмерно большая куртка с мягким бежевым мехом на капюшоне, те же темные рыжие волосы, тот же пластырь на носу… Из которого сейчас тонкой струей текла кровь. Чуя вмиг оказался рядом, доставая из кармана черной жилетки без рукавов небольшой кусок белой ткани, сложенный втрое. Мальчик сел на корточки перед подростком, аккуратно убрал его руки от лица и приложил платок (самый обычный, без вышивки и узоров) к пострадавшему от встречи с дверью носу, медленными движениями стирая кровь с теплой кожи. Тачихара лишь тихо морщился от боли, но ничего не говорил. Сразу видно — мафиози. Даже несмотря на возраст (хах, не Чуе говорить об этом!) он уже научился выдержке, привык держать абсолютно любую маску и не кривиться от боли. «Так интересно узнать, о чем этот парниша думает», — опять читает (и озвучивает) мысли Чуи Арахабаки, выглядя донельзя довольным. Он знал, что у его малыша никогда не было друзей, кроме котов и кошек, что принадлежали богу разрушений. Чуя ничего на это не ответил (это было слишком странно, а мальчик не хотел казаться бы ненормальным в глазах тех людей, которые обязаны встать на его сторону). Он лишь продолжил оттирать чужое лицо от крови, потому что… Во-первых, он виноват (если честно, то не совсем, но Чуя гнал от себя эгоистичные мысли). Во-вторых, Тачихара ему вроде как нравился: смешной, без предрассудков (почему-то Чуя был уверен, что их нет только из-за того, что Тачихара знал, каково это, когда тебя ненавидят, когда оскорбляют просто за то, что родился, за то, что отличаешься от других, — и Чуя хочет кого-нибудь прирезать). В-третьих, Чуя ведь сам его искал — и вот, пожалуйста, Тачихара, живой и почти что невредимый (почти только из-за испуга, ведь страх так плохо влияет на психологическое здоровье! а сломанный нос… ну, шрамы украшают мужчину!). — Мне жаль, — шепчет еле слышно Чуя, почти краснея. Опять же, почти — только из-за страха. Да-да, он определенно не думает о том, что кровь приливает к щекам от стыда за свой поступок. Тачихара усмехается (усмешка мягкая и добрая — у Чуи опять замирает дыхание) и даже не шипит, когда Чуя чуть сильнее прижимает платок к пострадавшему носу. Подросток кидает взгляд Чуе за спину и замирает (всего на мгновение, но и этого хватает). — Откуда здесь дети? — спрашивает он удивленно, совсем не задумываясь. Чуя на всякий случай все равно прикладывает сил чуть больше, чтобы Тачихара все-таки зашипел, — а нечего пугать или стыдить тех, кого он привел в этот жестокий мир. Ему и без этого плохо — а вдруг он зря все это сделал? Вдруг Акутагава (этот милый ребенок с черными умными глазами, готовый на все ради сестры и жизни) и Гин (девочка, что чувствует истинные намерения за секунды и умеет приспособиться к ситуации, несмотря на возраст) умрут только из-за его, Чуи, неудачи? Вдруг он затеял все это зря? А вдруг он не сможет никого защитить? В чем тогда смысл его жизни? Чуя не хочет об этом думать, но ничего другого не выходит — мальчик сжимает платок сильнее и встает, протягивая руку Тачихаре, предлагая ему встать. Мичизу кивает, благодаря без слов, одними движениями, и встает с чужой помощью. Еще раз смотрит на детей, что доверчиво подходят ближе к Чуе, и пытается спрятать улыбку. Ничего не выходит, и Тачихара чувствует себя почти счастливым, проницательно читая мысли всех детей — они хотят научиться выживать вместе, чтобы было, на кого опереться, чтобы было, кому рассказать о переживаниях, чтобы был в этом мире тот, к кому можно подойти и просто поговорить, с кем можно поделиться абсолютно всем… Тачихара понимает, что Чуя хочет стать таким человеком для этих детей. Но вот одна проблема — он ведь и сам еще ребенок, и Мичизу совершенно спокойно вдруг осознает, что готов ему помочь. Почему? Просто Тачихара интуитивно чувствует боль в их душах, находит нечто похожее в каждом… и хочет помочь. — Я нашел их после задания, — Чуя отряхивает платок от пыли и засовывает его обратно во внутренний карман жилетки, несмотря на кровь. Он не смотрит на остальных и не чувствует себя особо виноватым. Но вспомнив, зачем он искал Тачихару, он все-таки смотрит на него (Мичизу в это время занят игрой в гляделки с Гин, которая совсем не выглядит счастливой от нежданного знакомства, а Рюноске просто смотрел на них, не пытаясь остановить) и сдерживает смех. — Тачихара-сан, помнится, вы обещали за выполненное задание угостить меня мороженым. Наверное, пора сдержать слово, правда, в тройном размере, — Чуя улыбнулся, когда на него устремились три одинаково нечитаемых взгляда. — Может, пройдемся? У меня есть к вам разговор. Тачихара кивнул, смущенно почесал голову и улыбнулся: — Можете называть меня Тачихара или Мичизу и на «ты». Я чувствую себя старым, когда три ребенка называют меня на «вы», я ненамного старше. Чуя кивает, смотрит на детей, те моргают и ничего не говорят. Тачихара качает головой и зовет их за собой — поговорить им в самом деле стоит. Ближайшее кафе находится не слишком далеко от Порта, но Мичизу ведет детей дальше, не обращая внимания на удивленные взгляды и нахмуренные брови. Он ничего не говорит ровно до момента, когда они выходят за пределы территории, принадлежащей Мафии. Они в центре Йокогамы, машин очень много, звуки улицы громкие: люди громко кричат, разговаривают по телефонам, общаются на повышенных тонах, смеются и галдят. Колеса машин и мотоциклов, велосипедов и скейтов громко скользят по трассам и специально созданным дорожкам, мамаши с детьми возмущаются, кричат громче всех на неаккуратных велосипедистов. Чуя хмурится (ему никогда не нравились большие скопления людей), хочет сказать Тачихаре, что ему это неприятно, и детям, наверное, тоже: они держались за руки все время, что они шли, не отходили от Чуи почти что ни на шаг и держались подальше от проезжей части. Чуя почему-то занервничал, но ничего не сказал. Эти дети нужны ему точно так же, как и он им. Поэтому… — Все будет хорошо, не переживайте, — шепнул он Рюноске и Гин, наблюдая, как из их глаз медленно пропадает страх, как их руки перестают сжиматься в кулаки… Чуя с удивлением понял, что он влияет на детей, что они слушаются его. Интересно, связано ли это с его силами или просто он настолько харизматичен, что маленькие (Рюноске было девять, а Гин семь) дети слушаются его, видят в нем лидера, того, кто способен их защитить? Даже если Чуя не мог (пока не мог) поддержать их, он пообещал себе, что приложит все силы, чтобы дети ни в чем не нуждались. Только из-за того что они похожи, только из-за того, что Чуя им пообещал. Потому что они в нем нуждались так же сильно, как Чуя нуждался в силе. В силе, что будет способна защитить людей, что ему дороги. Когда они зашли в кафе, Тачихара, будто читая их мысли, видя их напряженность, направляется к самому дальнему столику у окна. К ним быстро подходит официантка, и Тачихара делает заказ (Чуе все равно и детям, кажется, тоже, поэтому Тачихара никого не спрашивает). — Нам нужно поговорить, ты прав, — Мичизу поправляет салфетки на середине стола и смотрит на Чую. — Но, может, сперва представишь своих новых сожителей? Чуя кашляет (да, он совершенно забыл об этом, и, похоже, он не создан для такой тяжелой работы — заботы о детях) и кивает сперва на Гин, потом на ее брата: — Акутагава Гин и ее старший брат — Рюноске. Я случайно налетел на него, когда… шел обратно на территорию Мафии, — Чуя всего на секунду запинается, но никто его не останавливает. — Я подумал, что их помощь может пригодиться. — Я ничего не имею против детей. Тем более я получил приказ прямиком от босса, — атмосфера на секунду становится напряженной, и только Тачихара и Чуя замечают это. Но в следующее мгновение все становится, как раньше, и Тачихара продолжает. — Во-первых, ты становишься личным учеником босса, после твоего успешного первого… задания. Тачихара смотрит на Чую удивленно, будто только сейчас вспоминает, почему они спорили: Чуя должен был выжить, чтобы получить обещанное мороженое. Выжить в ситуации, где обычно выживает никто. Тачихара задерживает дыхание, смотрит на Чую, как на оживший труп, но быстро берет себя в руки. Дети ничего не понимают (может, только Рюноске, потому что он-то точно видел кровь на чужой одежде и ужас на чистом детском лице слишком отчетливо в свете раннего вечера), но никому нет до этого дела. — Во-вторых, мне сообщили, что для того чтобы ты научился работать в команде, ты должен найти себе троих сожителей… Впрочем, ты их уже нашел — Гин и Рюноске двое, а я с удовольствием помогу вам всем освоиться, как ваш старший товарищ. Как вам идея? — Тачихара опять улыбается, и Гин улыбается ему в ответ. Чуя теперь точно может сказать — Тачихара парень что надо, а у Гин слишком счастливо блестят глаза, будто она оказалась в диснеевской сказке. Но настоящий мир не фантазия, поэтому Чуя уверен в одном — розовые очки Гин разобьются в одно мгновение, и это будет очень больно. *** Да, Чуя привык ко многому: и к постоянным разговорам по вечерам, и к тому, что Акутагава очень любит поспать (несносный мальчишка!), и даже к жуткому будильнику Тачихары (какой-то рок, который ненавидят абсолютно все в их заметно уменьшившейся комнатке), за который он получает несколько тумаков в день. Каждый раз повторяя свою ошибку — ставит звук на максимальную громкость, когда на задание нужно только ему, и забывает отключить будильник в выходные, за что его в самом деле иногда хочется убить (особенно когда в суббота в пять утра тебя будят завывания ветра и чертов мужской бас, поющий про смерть и слезы). Чуя определенно привык ко многому, живя с тремя не взрослыми людьми. Ко всему, но не к чертовой слежке! — Молодой господин, мы опять засекли странного человека, — птицы тихо шепчут ему информацию прямо на ухо, и Чуя закатывает глаза, идя один (Акутагава и Гин опять застряли вместе с Тачихарой в тренажерном зале, повышая свою выносливость и округлившимися глазами наблюдая за тем, как Тачихара легко поднимает штангу весом в тридцать килограммов) по темной дороге. Он уже хочет ощутить мягкость своей постели, в которой он почти каждое утро просыпается с прижимающимися к нему братом и сестрой, но что-то подсказывает ему — сегодня он увидит ее поздно, если вообще вернется домой. — Где он? — передает он тихо, чтобы его услышали только воробьи, сидящие на ближайшем дереве, и голуби, мягко греющиеся под фонарным искусственным светом. Птицы мурлычут ему направление, и Чуя идет. Не потому, конечно же, что он жаждет справедливости или из-за терзаемого любопытства. Нет, просто эта слежка (очень умелая, но у Чуи были чертовы птицы и абсолютна вся живность в подчинении, поэтому трудностей ни с чем, особенно с врагами, никогда не возникало) ему надоела. Привыкнуть можно ко всему (даже к тихому, но очень раздражающему дыханию Тачихары, к его же дурацким нарядам и ножам, лежащим и под подушкой, и на шкафу, и даже в корзине для грязного белья!), но точно не ко взглядам, проникающим под одежду, и шепоту птиц и зверей, что постоянно просят его обернуться, посмотреть, что же за человек так необдуманно следит за их молодым господином. Его портрет Чуя, наверное, успел выучить наизусть, но никто не знает наверняка (Арахабаки смеется, потому что в своем воображении Чуя уже давно нарисовал молодого высокого парня в длинном темном плаще, обитом белым мехом, и смешной шляпе, про которую не знает никто — она тоже меховая, закрывает уши и даже лоб; как этот сталкер выживает в такой жаре?). Чуя выходит на пустую дорогу, останавливается, ждет непонятно чего. Он уже пытался выйти с этим преследователем на контакт, но тот всегда уходил, и даже птицы и крысы не могли его отыскать (крысы его боялись, а остальные не хотели попасть в ловушку). Однако сейчас Чуя чувствует за своей спиной чужое присутствие (Арахабаки смеется, будто что-то знает, а крысы пищат от страха и ужаса), а впереди на дороге появляется очертание автомобиля, наверняка принадлежащего организации, в которую его хотят переманить (Чуя с удивлением думает, что не против). — Не желаете проехать с нами, мой дорогой Бог? — голос преследователя позади оказывается приятным, Чуя хочет обернуться (ему почему-то так нравится, как называет его этот парень, но это так странно, что хочется утопиться), но на его плечи ложатся большие теплые ладони, а глаза накрывают повязкой. Чуя не шевелится, позволяет завязать себе глаза, и слышит одобрительный смешок очень близко (Чуя думает, что это очень приятно и что в этом есть что-то знакомое, в том, как чужие руки лежат на его теле, как чужие губы смеются и шепчут прямо в ухо). — Какой молодец, — преследователь вмиг становится хищником (он всегда им было, завлекая жертву в свои сети, приготовленные буквально за месяц), и у Чуи мурашки бегут от этого контраста. Его тянут в сторону, Чуя вытаскивает руки из карманов и идет туда, куда его ведут. Так доверчиво, что у его преследователя (Чуе хочется узнать его имя, и в голове пустота, потому что воспоминания, которых у него никогда нет и не было, какие-то странные, тягуче плавные и почему-то от них веет тревогой и тленом, безысходностью и грехом) возникает мысль никогда этого мальчика не отпускать. Чую сажают на мягкое сидение, мальчик чувствует, как прогибается под его весом кожаная обивка, как на соседнее место садится кто-то еще (по знакомому запаху Чуя узнает своего сталкера и почему-то хочет улыбнуться). Они едут недолго, разговаривают на каком-то незнакомом языке (это не японский и даже не английский — язык грубый, суровый, но люди говорят без акцента, значит, приезжие). Когда машина останавливается, Чуя не вздрагивает. Даже когда с него грубо сдирают повязку и свет бьет в глаза (Чуя закрывает их на секунду), мальчик не боится. Но стоит ему привыкнуть к полумраку тесного салона, он натыкается на изучающий (такой пристальный, что становится жутковато) взгляд лиловых глаз. Парень, которого ему так долго описывали глупые вороны и трусливые крысы, оказался гораздо привлекательнее, чем Чуя мог представить (О боги, он никогда в своей жизни не видел такого красивого мужчину, как он еще может описать эти чувства?). Глаза, светящиеся от смеха (казалось, еще секунда — и парень рассмеется, льдисто-прекрасный, насмешливый смех разнесется по всему салону, и Чуя умрет от стыда и страха), похожи на два аметиста, смешная шапка, как и говорили птицы, до сих пор была на нем (интересно, снимает ли он ее дома?). Черные растрепанные волосы достигали плеч, а в глазах еще читался намек на смех, погребенной под вечной усталостью. Молодой человек был одет в застегнутую белую рубашку со светло-фиолетовыми полосами на ней, и белые штаны. Плащ, обрамленный белым мехом (как Чуя и предполагал!), был накинут на его плечи. Чуя залюбовался бы, но вот одно но: над его психикой поработал Арахабаки, самый настоящий Бог, поэтому Чуя знал, что этому человеку доверять не стоит (какой умный смышленый ребенок — думаем мы, верно, мой свет?). Может, ему об этом шептал Арахабаки (он молчал, погруженный в вынужденный сон), или мальчик просто чувствовал что-то из своей прошлой жизни, где он был предан Мафии и терзал всех ее врагов. Может, но сейчас Чуя ненавидел, и эту ненависть видели абсолютно все (только Тачихара, Рюноске, Гин и, похоже, этот парень, который смотрит на него, а в глазах отражается голод). — Меня зовут Федор Достоевский, — решил начать преследователь. Чуя посмотрел на него и промолчал. Что же этот Федор хочет ему сказать? Достоевский улыбнулся, не недовольный молчанием, и продолжил (Чуя начал наблюдать за изящными пальцами и тонкой кожей): — Я был в том доме, когда от твоей силы погибло семь человек, включая членов Портовой Мафии, — от этой информации Чуя замирает (он не двигался ни на миллиметр, но после слов Федора его парализует ужас, воспоминания проносятся мимо него каскадом, но боли или сожалений все равно нет: зачем, если все эти люди заслужили то, что они получили?). Достоевский видит то, о чем мальчик думает, проницательный взгляд скользит по растрепавшимся рыжим волосам и белому воротнику неглаженой рубашки. Федор хочет что-то прошептать, но говорит громко, будто в трансе: — В тебе запечатан бог, не так ли? — и Чуя вздрагивает (это как раз то, что хотел увидеть Достоевский), отводит глаза на лобовое стекло (только сейчас он замечает, что в машине только он и парень, похожий на демона). — Как ты?.. — Я просто вижу то, что хочу, — перебивает мальчика Достоевский. Он выглядит почти безумно: хватает мальчика за локоть, тянет ближе к своему лицу, разглядывает каждую мелочь (на носу и щеках россыпь веснушек, будто парня пометил сам Дьявол, и Демон хочет рассмеяться — что он, собственно, и делает). — Я видел, как ты растерзал этих мелких букашек с помощью своей силы, — продолжает шептать, глядя прямо в доверчивые большие глаза, Федор. — Ты убил их, и это было прекрасно… Я будто увидел казнь грешников… Твои глаза сперва загорелись (так красиво!), а потом из них пропал зрачок. Секунда — и смерть распахнула свою пасть, пуская слюни на новые жертвы. На тебе ее печать, ты бог (может, станешь моим?), который сможет мне помочь… Хочешь предать Мафию? Чуя опять вздрагивает, но не от холода ладоней, что жжет кожу синими венами, не от мороза (осень на удивление холодная и неприятная). Он дрожит от воспоминаний, что оставил ему его учитель (Чуя это слово начинает ненавидеть, потому что его никто ничему не учит). Чуя вспоминает обманчиво мягкие прикосновения — через секунду руки уже сжимают горло до синяков, до тихих всхлипов, поднимают, отрывая ноги от пола, держат в таком положении минуты, а потом отпускают. Тело Чуи падает на мокрый от крови пол (это не тренировочный зал, в котором нужно отрабатывать удары по деревянным мишеням, а самая настоящая пыточная, и Чуи привели сюда еще до того момента, когда убрали новый труп), и его начинает мутить от запаха металла и смерти. У Чуи брали кровь литрами (он мог в любую секунду умереть от потери крови, но за его здоровьем следили, и умирать не давали, ведь это слишком большая роскошь для такого ничтожества, как он), заставляли стрелять из пистолетов по живым мишеням, оставляли рваные царапины на спине и руках (чтобы ему было слишком больно оставлять собственные следы, чтобы он даже не думал о том, чтобы найти утешение в смерти), привязывали золотыми цепями к полу и кормили с рук (Чуя был вынужден лакать кровь из серебряной миски и говорить за это «спасибо» — а потом его в очередной раз рвало в его комнате, а дети с ужасом в глазах наблюдали за тем, как у мальчика изо рта идет кровь, которая была даже не его). Его приручали, как дикое животное, как бродячего пса, и Чуя с ужасом понимал, что он в самом деле такой — бездомный и вшивый, подобранный с улицы, протянувший руку в ответ лишь для того чтобы выжить. Чуя вспоминает холод, в котором его оставляли на несколько суток, как его не кормили неделю, как заставляли спать на полу, залитом кровью и чужой мочой. Вспоминает улыбку босса, его дикий шепот, сводящий с ума гораздо сильнее всех пыток, и не может побороть эту чертову дрожь. Чуя помнит, как его заставляли наблюдать за тем, как людям, совершившим одну неаккуратную ошибку (они подняли взгляд, когда не следовало, улыбнулись во время собрания или надели на себя шарф в теплую погоду), срезали кожу по маленьким кусочкам, как им отрезали пальцы ног, стопу, ногу до колена, бедро… Чуя помнит, как сильно он хотел закрыть глаза и как его били за одно лишнее моргание. Мальчик до сих пор слышит предсмертные крики агонии по ночам и не может успокоиться. Акутагава и Гин (и даже Тачихара, который раздражает из-за громкого рингтона, короткой памяти и дурных привычек) не должны знать, что происходит за закрытыми дверьми личного кабинета босса. Они не должны знать, как сильно кричат люди, которым вырывают ногти, которым суют живых насекомых в глотку, которым суют в уши склизких мерзких сороконожек, и какого цвета бывает кровь, когда из уха человека выползает огромный червь, сожравший мозг. Чуя не хочет, чтобы они знали. Но и согласиться он… — Не можешь? — с грустью выдыхает Достоевский, прижимая чужую рыжую голову к своей холодной груди (его плащ пропах мятой и безнадегой, и Чуя с детства помнит этот запах). — Но ты и не должен пытаться. Ты сам придешь ко мне, когда меньше всего будешь ждать… Надеюсь, мы встретимся очень скоро, Накахара Чуя. Мальчика накрывают плащом, запах окутывает его с ног до головы, и он сам не понимает, как засыпает, закатывая глаза от наслаждения («неужели наркотик?» — думает Арахабаки, но его уже никто не слышит). Федор кладет мальчику во внутренний карман брюк (кожа теплая, несмотря на холодные прикосновения, и мягкая под его ладонью) визитку и закрывает глаза в удовольствии. Он-то чувствует, как сильно бьется его сердце (его больше никто не слышит, даже мы с тобой, и цифры над Демоном почему-то замерли). Достоевский усмехается и дает ребенку (своему личному божеству, что поможет ему воплотить план по уничтожению всех эсперов) отдохнуть. Он это заслужил. Почему? Просто Федор умеет добиваться своего, а разум мальчика настолько омрачен плохими мыслями и воспоминаниями о Мафии, что совсем скоро он поймет, что заслужил покой и счастье, которое он сможет отыскать только с ним, с Достоевским. Вместе с ним и миром, горящим в огне очищения. — Я преступление… но я и наказание! — шепчет Демон прямо в чужое ухо, и дает Чуе поспать. А когда Чуя опять открывает глаза, перед ним — голубое высокое небо, а рядом на скамейке (в парке на удивление никого нет, а дорога виднеется вдалеке, между деревьями, и Чуя с удивлением думает, что Федор донес его до скамейки) лежит красивая черная шляпа с обмотанной вокруг красной лентой и тонкой серебряной цепочкой, которая свешивается над полями. Чуя усмехается, вертит новый предмет гардероба в руке (наверняка это знак принадлежности, о котором будут знать только Чуя и парень, похожий на демона). Он ему почему-то нравится, но надеть шляпу Чуя все равно себе не позволяет — боится, что его не так поймут, насильно опять приведут к Федору. В кармане брюк что-то шуршит, когда мальчик встает, и Чуя с удивлением обнаруживает визитку с номером и непонятными символами. Наверное, там было написано имя Достоевского… Чуя подхватывает шляпу, засовывает номер телефона под ленту и со спокойной совестью ловит такси. Теперь деньги у него есть (личный фонд босса мафии, и Чуя иногда хочет снять все деньги, что там есть, и улететь со своей маленькой семьей куда-нибудь далеко и навсегда), и он очень любит их тратить. Особенно когда эти деньги не его и честно заработаны страданиями и болью. Чуя уже поднимается по лестнице, когда слышит внезапный писк. Ему требуется время, чтобы понять, о чем говорят крысы, представленные к Тачихаре, Гин и Акутагаве. Они кричат от ужаса, хотят кого-то растерзать (кто такой «Огай Мори»?), но Чуя слышит лишь в их голосах панику и ускоряет шаг. Когда он открывает дверь в их комнату (резко, быстро, не боясь никого разбудить, потому что в этом здании больше никто не живет), Тачихара стоит на коленях, Гин тихо плачет в углу, а Рюноске… Рюноске полулежит на кровати, и его лицо одно сплошное месиво, его почти не видно — оно все залито кровью, синяки наливаются синевой, а один глаз не открывается. Одежда тоже порвана, от нее остались только лоскуты ткани, тоже окрашенные кровью. Чуя видит это, понимает за секунды, что его мальчика, что заменил ему младшего брата, которого у него никогда не было, избили, и не может сдержать рычания. Тачихара вздрагивает, Гин почему-то успокаивается (она верит в своего нии-сана*, и от осознания этого Чуя ломается), а Рюноске продолжает лежать неподвижно. — Он что, в обмороке? — голос Чуи дрожит от злости. — Кто это сделал? — Чуя… — Тачихара не дает ответа, встает, оставляя Акутагаву без тепла и помощи. — Сядь! — командует Чуя (его голос холодный и до безобразия злой), и Тачихара от неожиданности выполняет его приказ. — И скажи мне: кто. Это. Сделал? В голосе — металл и смерть, которые остановить никто не сможет. Даже Арахабаки почему-то молчит, не шепчет успокоения и даже не смеется, насмехаясь над человеческой глупостью. — Это сделали люди нового босса. — Что? — Чуя, предыдущий босс мертв, но от свободы нам далеко, — Тачихара спокоен, но Чуя видит (красные иероглифы складываются в слова, отражая чувства и мысли, которых раньше Чуя не видел), как непросто ему сейчас говорить. — Его место занял его личный врач Мори Огай, и кто знает, как он добился этого положения… Впрочем, слух, что предыдущий босс тяжело болел, появился довольно давно. Чуя нервно сглатывает, но не от радости. Ведь еще вчера предыдущий босс (да, он был безумен, но кто в наше время умирает от сумасшествия?) тренировал его, обучал, как нужно правильно бить в болевые точки, показывая пример на самом Чуе. Еще вчера этот безумный старик был жив, без следа усталости и болезни. Что это все значит? — Однако все прекрасно знают, что ты был личным учеником босса. И что ты очень дорожишь Акутагавой… Сторонники нового босса нашли его и избили, — Тачихара явно преуменьшал, и Чую в который раз замутило от ненависти. — Они решили, что ты будешь препятствовать Мори, вот и решили проучить тебя… — Проучить меня? Тогда почему они не нашли меня вместо того чтобы избивать невинного ребенка? — Чуя орёт, потому что слезы мешают видеть, и только через крик он может передать все свои чувства. Тачихара его понимает. — Нам нужен хороший врач. — А мне нужно позвонить, — решает, наконец, Чуя. Если даже избавившись от кошмара прошлого он не может найти покой, то почему он должен прощать тех, кто посмел совершить непростительную ошибку — тронуть то, что принадлежит ему? Ему, богу, что так жаждет создать странный человек, имя которого — Федор Достоевский, парень, похожий на самого Сатану.