Боги смерти

Чуе уже семнадцать (можно сказать — достижение), и ему почти все равно, что происходит с ним летними (а ещё весенними, зимними и, похоже, ещё и осенними) вечерами в комнате все с той же величественной обстановкой, но уже в другом отеле (это уже десятый, если Чуя не ошибается). Но почти опять же не считается — поэтому, когда Федор игриво (ему этот смех не подходит, но Чуя все равно плавится от этих тихих звуков, отдающих вибрацией во всем теле) смеётся, и этот смех электрическим ударом проходит по позвоночнику, руки за спиной Чуи дергаются неосознанно. Федор реагирует молниеносно, добавляя в голос больше стали. — Я же сказал сидеть смирно! Несмотря на общее возбуждение (Чуя сидел голой задницей на том самом столе, на котором его обещали оттрахать, и парень ни о чем не жалел), Федор всегда был таким: командный тон, горячие (только из-за теплой меховой одежды даже в середине июля) руки, сейчас сжимающие талию и бедро, взгляд лиловых глаз, сейчас почти черный (Чуя не видел, ведь его глаза были закрыты черной отнюдь не полупрозрачной повязкой, но у него всегда было богатое воображение). Чуя знает, что сейчас его Дос-кун сдерживается, может, чуть сильнее, чем обычно, и прикладывает чуть больше сил. Почему? Потому что Чуя прямо перед ним, сидит на его, мать его, столе, голый, с раздвинутыми (очень сильно) ногами. Его Чуя дрожит от холода (окна никто не закрывал не только из-за духоты жаркого лета, но и из-за этих глупых ворон, что не любят ждать и врезаются в окна) и возбуждения (капля предэякулята падает на подрагивающий живот, а член давно прижимается к прессу — и как такого не захотеть). Чуя глубоко вздыхает, пытаясь успокоиться. С завязаными глазами он всегда становился особенно чувствителен, остро реагировал на любой шорох и звук. А когда Достоевский говорит так (в его голосе слышны сталь и огонь), желание становится лишь сильнее. — П-пожалуйста, — невнятно шепчет Чуя, понимая, что больше сдерживаться не выйдет. Да и как он может сдержаться после двухчасовой сладкой пытки? Федор будто не слышит его, водит лишь кончиками пальцев по груди, задевая нежную кожу когтями, спускается ниже, обводит каждый кубик пресса, нажимает на живот (Чуя дышит очень рвано и просто молится о том, чтобы Достоевский перестал тянуть кота за яйца)… А потом вся ладонь накрывает колом стоящий член — и Чуя стонет громко, совсем не вспоминая о том, что шуметь ему запрещено. Но Достоевский хороший хозяин, он накажет строптивого котенка позже. Горячее дыхание тут же опаляет кожу шеи, вызывая мурашки. Федор улыбается (его улыбку Чуя чувствует своим телом), когда его мальчик вздрагивает и раздается ещё один стон. Достоевский кусает, рука начинает двигаться быстрее по твердому члену. Дыхание опаляет огнём так, что Чуя дрожит сильнее, он хочет просто кончить. Но кто ему позволит, верно? Движения замедляются резко, Чуя почти хнычет, когда рука Достоевского накрывает его бедро, сжимая на нем тонкие длинные пальцы, начиная нежно поглаживать кожу в такт медленным движениям руки на члене Чуи. Тело не слушается, а дыхание рваное, оно вырывалось быстрыми выдохами… Возбуждение растекалось по венам словно лава, обжигая изнутри. Федор умел производить такой эффект: желание подчиняться, услышать хриплое «молодец» или «хороший мальчик» — как хлесткий удар кожаной плётки. Минимум действий, несколько слов, и Чуя плавится в чужих руках. Достоевский сжимает бедро до боли резко и неожиданно, переставая поглаживать возбуждённый член — укол боли заставляет выгнуться лишь сильнее, подставляясь под обжигающие и безумно сладкие поцелуи и движения, стон уже сдерживать не получается. Мужчина смотрит на ракрасневшееся лицо и улыбается (Чуя знает, что испытывает Достоевский только потому, что они оба давно спятили, слетели с катушек, поехали крышей — ах да, крыши-то у них никогда и не было). Открытые губы, припухлые от покусываний, легкий румянец, — все это вызывает необъяснимое желание взять, присвоить, почему-то подчиниться и выполнить любую просьбу. Да, Достоевский определенно сошел с ума — но только благодаря Чуе. — Такой отзывчивый, — его слова шепотом опускаются от шеи вниз, язык обводит кадык и челюсть. Мягкие губы прижимаются к щеке, целуют в приоткрытый рот (Чуя высовывает язык, чтобы углубить поцелуй, на что Федор отстраняется и смеётся). Хорошо, что Чуя не видит, как горят голодом его глаза. Как неотрывно они следят за красной головкой члена и за тем, как грудь быстро поднимается и опускается в такт тяжёлому дыханию. Сдерживаться становится все труднее, но Достоевский привык — столько лет желать невозможного и ничего не предпринимать сможет не каждый. Чуя — счастливчик, раз не видит, как последние остатки терпения медленно улетучиваются из лиловых голодных глаз. Чуя счастливчик… Но он так не думает — Чуя сходит с ума, потому что не видит усмешку на любимых губах, не видит его аристократических музыкальных пальцев, что ещё пару минут назад ласкали его член с такой осторожностью и страстью… Чуя готов убить кого угодно, если с него снимут повязку и покажут наконец его — личного бога и единственного священника и верующего, что до сих пор поклоняется богу разрушений и огня… А может, Достоевский нашел для себя другое божество? Чуя не знает, кому Федор поклоняется на самом деле (видит ли он в Чуе его самого или лишь сосуд Арахабаки?), но ему плевать. Ведь он сам слишком сильно погряз в грехе, который ему открыл Достоевский. Чуя наконец возгордился, и мыслей о том, что он чего-то не может, не возникает. Совсем скоро этот грязный мир поплатится — и Мори Огай, и Дазай, и даже весь остальной мир, кроме избранных, сгорит в очищающем пламени, и Чуя это пламя создаст. А сейчас рот наполняется слюной, но Чуя не может сдержать свой порыв прикоснуться — по его руке легонько бьют, и Чуя, как послушный мальчик, убирает ладонь обратно за спину. Даже сейчас желание настолько сильное, что он не может терпеть больше ни секунды. Все ощущения усиливаются, когда Чуя чувствует два пальца у своего прохода. Они входят, и Чуя почти готов начать молиться вслух — наконец-то Федор перестал его дразнить. Медленно и размеренно пальцы расстягивают нежные стеночки, потирая их внутри, они проникают так глубоко, что парень хочет уже не молиться, а ругаться — и неизвестно, что хуже. — Вот так, — шепчет Федор прямо на красное от смущения ухо. Мужчина увеличивает темп, слегка сгибает пальцы, и Чуя забывает, как дышать. — Тебе нравится?  — Да, — хрипит Чуя, и он удивляется, как ещё не сорвал голос от постоянных криков и стонов.  — Хочешь кончить? — Достоевский задаёт вопрос, заранее зная ответ, он добавляет третий палец, и Чуя вскрикивает отчаянно и громко — мужчина нашел простату и потёр ее подушечкой пальца. — Блять, пожалуйста! — всё-таки кричит Чуя, не сдерживаясь и чувствуя, что ещё немного, да, и он наконец кончит—  — Хороший мальчик, — Достоевский убирает пальцы, заканчивая эту пытку (Чуя ноет и скулит в беспамятстве, чувствуя опустошение и не думая ни о чем), но только чтобы начать следующую. Чуя слышит чужое тяжелое дыхание, и он вздрагивает и больше не может остановиться — доносится звук рвущейся упаковки презерватива. Неужели Федор тоже на грани? Чую придвигают ближе на край стола, Федор тихо усмехается на то, как широко его мальчик разводит ноги в стороны, желая ещё ближе оказаться к нему. Этот смех проходится по нервным окончаниям не хуже рук или языка. Когда головка начинает осторожно входить, Федор прижимает Чую ближе к своей груди, желая оказаться ещё глубже в нем. Он двигается, проникая глубже с каждым толчком, пока его губы оставляют влажные поцелуи на чужой шее. Находясь полностью в его власти, Чуя испытывает невообразимое удовольствие и желание подчиняться. Он хочет, но не знает, чего именно, поэтому хрипит обо всем на свете (в воздухе только тяжёлое дыхание и бесконечные просьбы — ничего не понять, но Федор все равно даёт то, на что Чуя рассчитывает). Чуе даже не дают толком подумать о чем-то, не касающемуся Достоевского и того, как удар за ударом он вбивается в него (каждый удар сопровождается громким несдержанным стоном). Стоны и тяжелое дыхание, которое Чуя ощущает своей кожей, заставляют быстрее подойти к грани. Стоны и вырывающееся из открытого рта рычание, ведь то, как с каждым толчком Чуя все сильнее сжимает свои руки на чужой шее и плечах, возбуждают сильнее. Оргазм накрывает Чую неожиданно, он сильный, оглушающий и мощный — самый лучший в его жизни. Чуя кричит, уткнувшись Достоевскому в изгиб шеи, пока он продолжает трахать его, подводя и себя к разрядке. Чую крепко сжимают в объятьях, когда его партнёр наконец изливается внурть, гортанно выстанывая своё удовольствие прямо в красивые рыжие волосы. Повязка слетает с глаз в одно мгновение — Чуя тянется вперёд, навстречу поцелую. Но они не успевают прикоснуться друг к другу губами — где-то из вороха одежды раздается ублюдский рингтон (какая-то популярная песня про смерть и море, и Чуя ненавидит Дазая, который каждый чёртов раз меняет его рингтон на это убожество). — Когда-нибудь они все сдохнут от моей руки, — Чуя шепчет, желая всё-таки ухватить хотя бы один поцелуй!.. Федор усмехается, тянется к чужим губам, и его губы накрывают чужие в диком поцелуе. Язык проникает в рот, сплетаясь с другим. Мужчина дразнится, забирая весь воздух себе, но и сам не может насытиться. Отстраняется, захватив нижнюю губу Чуи зубами, слегка её оттягивая. Звонок раздается ещё раз, но сейчас рингтон другой — похоронный марш, означающий одно. — Босс вызывает, — у Чуи дёргается глаз, он либо возмущен, либо в бешенстве, либо ему страшно. Достоевский знает, что сейчас Чуя испытывает все и сразу — ненависть сплетается со страхом за семью (если его раскроют, то его Гин, Аку и Тачихара умрут!). Чуя отодвигается, ноги немного дрожат, но он привык (на этот раз серьезно и надолго). Его не смущают засосы и укусы на шее и груди (Дазай опять будет смотреть на него этим странным взглядом — смесью ненависти и непонятной грусти). Он подходит ближе к своим вещам, они неясной горсткой лежат на полу в метрах от стола. Он достает телефон проверенным движением и отвечает на звонок: — Слушаю, Мори-сан. В ответ ему что-то говорят, и Чуя хмурится. Федор стоит на месте, и его тошнит: сколько можно отвлекать его маленького Чую от самого себя? Когда у него был полноценный выходной, который он полностью посвятил себе? Федор понимает, что Мафия не даст такому как Чуя возможности уйти. Поэтому они и выжидают подходящего момента, когда они смогут помочь Мафии сгинуть. — Меня срочно вызывают в Порт, — Чуя не оглядывается, его нагота завораживает, но Достоевский слишком поглощён ненавистью, чтобы что-то ответить. — Ещё одна срочная операция… Возможно, придется использовать «Порчу». — Ты уверен? — Достоевский сжимает кулаки, жмурится почти до боли. — Они даже не знают, что ты способен на большее. Если ты используешь порчу, тебя будут использовать лишь сильнее. Зачем тебе это? Заставь их жалеть о том, что они вообще выбрали тебя. — Если я не выложусь на полную, меня сразу же убьют, — Чуя и сам понимает, что использовать Порчу почти приравнивается к самоубийству… — И разве у меня есть другой выбор? Подходящего момента все нет и нет… — Но скоро он появится, Чуя. Я обещаю тебе, что осталось совсем немного до того момента, когда Мафия сгорит в нашем огне. — Очень на это надеюсь. Чуя добирается до здания Мафии за рекордно короткий срок — всего полчаса с учётом того, что отель находится в часе езды по многолюдным дорогам. Чуя думает, что на этот раз все будет точно так же, как и обычно. Что ему дадут задание, Дазай опять будет крутиться рядом (они же напарники, и как Чуя мог об этом забыть!), вызывая непреодолимое желание курить и блевать. На самом деле Чуя немного лукавит (благо, Арахабаки смеётся, и Чуя понимает, что врёт самому себе) — Дазай ему начинает даже нравиться, особенно когда он сжимает рукоять пистолета и перестает быть занозой в заднице. Чуя должен признать — Осаму выглядит просто шикарно в своем черном костюме и плаще, который развевается, подобно крыльям хищной птицы. Дазай вообще похож на воронов и всех этих хищников, которыми Чуя может управлять — не из-за того, конечно, что Дазай — животное (хотя иногда кажется, что он гораздо хуже), а только из-за его отношения к самому Чуе. Дазай оскорбляет, не думая, что получит ответ, а в следующую секунду видит Чую в действии и не может перестать улыбаться и повторять, что сделал правильный выбор. Чуя все никак не может понять — Дазай идиот или просто они думают одинаково? Хотя второй вариант означал бы, что и Чуя тоже с приветом, ведь от первого отказываться ну как-то глупо. Особенно когда Дазай звонит в тот момент, когда до здания Мафии остаётся несколько сотен метров — пара минут, и он на месте… На светофоре Чуя останавливается (смешной розовый мотоцикл послушно замирает), увидев красный сигнал, и послушно берет телефон в руку. Он отвечает и зло спрашивает, когда видит имя Дазая: — Что? На том конце провода смеются (Чуя почти готов зарычать, но Осаму быстро прекращает, будто видит лицо Чуи), а потом говорят несколько секунд спустя: — Ты должен приехать сразу на место. Адрес скину эсемеской. Как только приедешь и увидишь людишек в балахонах — не задумываясь действуй. Мы должны уничтожить их до завтрашнего утра. Чуя недоверчиво хмурится (сейчас уже вечер и неужели Мори в самом деле думает, что они справятся за одну ночь?). — Ты серьезно? — Ох, ничего не слышу, — притворно и фальшиво хрипит Дазай, пытаясь подделать звуки помех. — Увидимся уже там, Чуя-кун! — Этот ублюдок, — выдыхает Чуя (Арахабаки смеется, а мы выглядим донельзя довольными — осталось совсем немного…). Он быстро сверяется с картой, открывает сообщения (в нем не только адрес, но и дебильные эмодзи, и Чуя морщится), не замечая гудков позади и ругательств, слетающих с губ водителей. Чуя просто должен пережить это очередное задание — иначе его убьют. Ехать недолго, навигатор показывает, что десяти минут должно хватить — и Чуя едет, добираясь на место встречи за пять. Чем быстрее начнет, тем быстрее закончит, — так думает Чуя, когда не видит Дазая абсолютно нигде, а вот врагов в странных плащах на все тело и с закрытыми капюшонами лицами предостаточно. Чуя не в первый раз думает, что Дазая он ненавидит — и достает пистолет. На самом деле он ему не нужен, — думает Арахабаки, пока его ребенок делает первые точные выстрелы. — Он мог бы закончить все за пару секунд, как и в первый день… Но он гордый — пользоваться способностью не любит, будто это зараза, будто от нее получится отказаться… Хотя именно из-за нее Чуя так долго страдал — но Арахабаки не жалеет, что пригрел мальчика, похожего на лучшее творение человечества, что заставил пройти его через все круги ада несколько раз подряд. Арахабаки не жалеет, но когда врагов становится слишком много, то он рычит — и понимает это только тогда, когда Чуя смеётся, довольный реакцией, и отбрасывает пистолет без патронов в сторону. — Пока этого придурка нет, можно воспользоваться Порчей, — шепчет он почти безумно, и Арахабаки говорит ему, что это очень плохая идея. — Если ты покажешь, что можешь контролировать такую силу… — но Чуя не дослушивает, погрязший в своей гордыни — он думает, что лучше и умнее его нет, и говорит: — Я справлюсь. Никто даже понять не успеет, что произошло. Арахабаки хочет сказать что-то ещё, но слова застревают в глотке, когда Чуя пробивает голову ближайшему человеку одной рукой — вес увеличен, и нет ничего необычного в том, с какой лёгкостью мертвое тело отлетает назад. — Скажи мне, когда увидишь Дазая или других членов Мафии, — просит Чуя Арахабаки, ловя удивленные взгляды людей вокруг (совсем скоро они умрут, поэтому Чуя уверен, что его секрет они унесут в могилу — в самом буквальном смысле). — Я не смогу, — честно отвечает Арахабаки без дрожи в голосе и с лёгкой улыбкой. Он знает, что сейчас произойдет, а Чуя только догадывается. — Я обещаю, что ты не умрешь. Ты уже полностью подчинил себе гравитацию, поэтому взять контроль над Порчей не должно стать чем-то невыполнимым. Чуя будто не слышит его (просто не верит, что Арахабаки не сможет выполнить такую лёгкую просьбу — высматривать членов Мафии), он слишком занят. Тел становится все больше и все они кричат о чем-то своем («Я не хочу умирать!», «Я расскажу тебе все, что знаю, сохрани мне жизнь!», «У меня дети!). Чуя верит во все слова — однако ему слишком нет дела. Ему плевать, что у этих идиотов есть семьи. У него тоже есть семья, но никого почему-то это не остановило — почему в день, когда к власти пришел Мори, его младшего брата избили, несмотря на протесты? Почему его мать бросила его? Почему Тачихара возвращается домой убитый и слишком грустный, чтобы даже попытаться скрыть свою боль и ненависть? Почему?! Почему-почему-почему. Чуя не знает. И он этих людей, что погибают от его рук и тоже не знают ответа, прощает — вот только плата за прощение высока. Чуя забирает их жизни в уплату долга — и мы с тобой смеемся, потому что он ещё сильнее напоминает нас! До конца осталось всего несколько дней. Вот только чей это конец? Чуя уверен, что Арахабаки врёт (он не слышит в его голосе ни капли лжи, хотя обычно бог говорил с явным сарказмом — и парень ничего не предпринимает, потому что считает себя правым), поэтому шипит, чувствуя, как чужой нож проникает под кожу, раня плоть. Чуя шепчет заветные слова («Дарители темной немилости, не тревожьте меня вновь!») и улыбается, пугая страшной улыбкой, неживым взглядом без зрачка (белоснежный белок жуткий и пугает) и красными узорами по всему телу. Чуя смеётся, будто сошел с ума, но он в полном сознании — он кидает черные пульсары в разные стороны, где людей больше всего, и совсем скоро (проходит не более получаса) оказывается в самом эпицентре вражеской группировки. Людей бесконечно много, но это «много» — ничто, когда в его руках чёртовы черные дыры, которые не только дробят кости и пускают кровь, но и высасывают душу без остатка, и даже крови почти не остаётся — только куски плоти и одежды. Чуя хочет рассмеяться (он сам не замечает, что именно это он и делает, не останавливаясь ни на секунду) — рот наполнен кровью, и он еле сплевывает ее на грязную темную землю. Мыслей нет, и Чуя почему-то не уверен, что знает, почему… Он хочет позвать Арахабаки, но Арахабаки нет, он то ли уснул, то ли наконец две души стали одним целом (пусть всего на несколько часов) — Чуя не глядя запускает энергию, не слышит крики людей. Он просто чувствует, как сила (намного мощнее, чем он даже мог себе представить!) течет по венам вместо крови, почти ломая все тело, почти сжигая органы до тла. И Чуя скользит тонкими пальцами по запястьям (на коже появляются новые раны на старых рубцах, и Чуя только много времени спустя понимает, что они остались от его лёгких прикосновений). Он хочет что-то сказать, но изо рта вырывается только смех — безумный (Чуя дрожит от воспоминаний, но ему не стыдно за то, что он сошел с ума — ведь это все ради Гин, Аку и Тачихары; ради Гин, Аку и Тачихары…), он похож на карканье воронов, на писк мышей и крыс. Он похож на все те звуки, что слышат обычные люди и что Чуя перестал слышать после двенадцати (он не уверен, потому что воспоминаний о детстве как не было, так и нет, и Чуя не знает, хочет ли он их вернуть). Чуя вроде бы слышит циркуляцию крови, то, как она льется изо рта (ничего необычного) и даже ушей — вроде даже из глаз вместо слез капает красная жидкость, и Чуя впервые в ужасе от своей способности. Он хочет куда-нибудь убежать. — Потерпи ещё немного, — Чуя говорит сам себе. Это не его слова, а Арахабаки, но Чуя почему-то не хочет слушать. «Скажи это, когда появится Дазай. Если его не будет, я просто возьму порчу под контроль и спасу себе жизнь», — хочет сказать Чуя в ответ, но ничего не получается. Его тело контролирует Арахабаки, и парень впервые думает, что бог может предать. Неужели только этого он и ждал почти шесть лет? — Не говори ерунды! — Чуя (точнее его тело) вздрагивает, один уголок губ поднимается в сумасшедшей улыбке, а вторая половина лица остаётся до безразличия холодной и безучастной. — Оставь меня в покое! — Чуя кричит, враги заканчиваются пару минут спустя, но тело парня продолжает смеяться и зажигать все новые сгустки энергии — Арахабаки уверяет, что они обязаны продолжать играть, а Чуя с упоением сопротивляется. Он просто хочет выжить, чтобы Гин-Аку-Тачихара тоже жили, чтобы они не знали, каково это, когда умирает близкий человек (они наверняка знакомы с этим чувством, поэтому Чуя и не хочет, чтобы они испытывали его ещё раз). И Арахабаки сдается — он не может противостоять настоящему владельцу тела слишком долго. И порча рассеивается, Чуя падает на колени и вдыхает холодным воздух, наполненный запахом крови и тлена. Чуя сплевывает кровь (ее так много, но ему всё равно — он видит такое не в первый и точно не в последний раз) и смотрит на свои руки. Они опять в крови — Чуя хочет плакать (он никогда не сможет смириться с тем, что он убийца, ему плохо от осознания этого факта), но ни слез, ни чувств нет. Чуя дышит ещё пару минут, вытирает рукавом чистой некогда рубашки рот от крови и встаёт. Ноги дрожат, но Чуя к этому привык. Он делает всё это не в первый раз, поэтому он просто идёт вперёд, желая просто вызвать такси и уехать в свой чистый и пустой дом или навестить Аку, Гин и Тачихару, если они все пришли домой, иди даже поехать обратно к Федору. Чуя просто хочет отдохнуть, он не думает о том, что его мог кто-то заметить, и он не оглядывается по сторонам («очень зря!» — кричишь ты, захлебываясь от смеха; тебе очень нравится эта история, верно, мой свет?). Когда Чуя скрывается из вида, странно пошатываясь, но все равно твердо стоя на ногах, Дазай Осаму достает из кармана телефон подрагивающими руками (он бледный, его глаза дрожат точно так же, как и руки). Он нажимает пару кнопок, и через пару секунд раздается его голос в тишине открытого поля: — Мори-сан? Нам нужно поговорить. О чем? Например, о преданности Накахары Чуи. Похоже, мы ошиблись. Я ошибся.