Идеальные звёзды (4)

глава 4. Как насчёт платья?

При виде внедорожника Сикорски на парковке я мигом вспоминаю про «дочкин репертуар» — и стоит генералу завести двигатель, как музыка включается. Хм, а в этот раз она производит гораздо меньшее впечатление. Неужто я привык?! Может, на всякий случай уши заткнуть? А то, глядишь, понравится что-нибудь, захочется на досуге переслушать, а там недалеко и… В сознании раздаётся голос Сина: «Ты чего фыркаешь, как довольный кот?» «Да что-то вспомнил, как ты ногти под тигра красил». Он щурится предупреждающе: «Я и волосы красил, и что?» «Ничего. Отлично смотрелся. Кстати, а где те кисточки?» «У парторга. Это его». «Надо ещё попросить. Или свои купить». «Зачем?» Показываю Сину образ: ощущение его возбуждения, когда я рисовал на нём тигриные полосы, — и замечаю мелькнувшее удивление. Однако в этот момент генерал с переднего сиденья говорит, вновь на повышенных тонах, чтобы перекричать музыку: — Блэйк, мы там с Григоридзе обсудили, есть вариант устроить совместную вылазку. Пока это не подписано, но шансы велики, так что имей в виду. У них там свои заморочки, вы со Смитом тоже должны показать себя с лучшей стороны, чтобы было, о чём написать в прессе. «Слаженная работа двух отделений», «показательная операция» — вот это всё. Подумай, кого взять, и обязательно хоть одного поприличнее — с орденами, чтоб на фото, и чтоб пару слов мог связать. — Сделаем. А что за часть? — Четвёртый батальон. Скорее всего, связисты. — Столичные штучки? — тут уж Син кривится с откровенным разочарованием. Генерал уставляет на нас взгляд в зеркало заднего вида: — А нехуй было лезть под трибунал! Теперь скажи спасибо, что примазал тебя к столичным. Если всё будет нормально, получишь звезду. Син выдаёт мысленное: «О, моя первая звезда. Снова». Для приличия ждём ещё немного, но Главный молчит, так что Син продолжает прерванный разговор: «Так что, ты и тогда меня подслушивал?» «Я не специально». «Ага, не пизди». «Ну ладно… Да, подслушивал! Просто было интересно». В отражении бокового стекла замечаю, что Син смотрит на меня, и опускаю голову ниже. «И с какого момента ты меня слышал?» «С начала». «С самого начала?! И молчал? Я ж тебя хотел в психушку сдать!» «Я знаю. Но смысл бегать по потолку, если я ничего не мог изменить?» Пауза. «Иногда я просто охреневаю от твоего фатализма». «Привычка». «Это дерьмовая привычка, и от неё пора избавляться. Теперь всё по-другому». Син елозит на сиденье, словно бы нащупывая более удобную позу, ставит ногу ближе к моей и под этим прикрытием подбирается пальцами к моей руке. Легонько гладит. «Кстати, спасибо за пиджак. Классный». «Хм-м… Выберем тебе что-нибудь ещё?» «Хренушки, хорошего понемножку». Он снова быстро гладит мои пальцы и отсаживается обратно. *** Я, конечно, напросился к Сину: очень уж не хочется идти в общий душ. К комфорту быстро привыкаешь. Стоит нам зайти в комнату, как Син стягивает галстук со стоном облегчения, и тут же у него звякает сообщение. — О, Лана плотно за тебя взялась, уже номер спрашивает, — он ухмыляется. — Ты когда сбежал, она так тебя выглядывала, чуть шею не скрутила. — Такое ощущение, что тебя это радует. — А то ж! Такой красавчик, и весь мой, — он подходит и, состроив восторженную физиономию, треплет меня по щекам. — То-то обзавидуется! И кстати, можешь не врать, что она не в твоём вкусе, — ты так усердно заглядывал ей в сиськи, будто там план операции нарисован. Хотя, конечно, они отличные. Смущение неожиданно переходит в злость, и я отпихиваю его руки: — Ну, я так-то по женщинам. Но Син только легкомысленно фыркает в ответ: — Да я вообще-то тоже. Настроение окончательно падает ниже нуля. — Ну и поздравляю! Вот иди и трахни её сиськи! Ты и так чуть под неё не лёг прямо там. — Хорош психовать, — он снимает пиджак и убирает в шкаф. — Что мы оба по бабам, так это не новость, и что такого? Целыми днями смотреть на мужиков с квадратными мордами тоже заёбывает, тут хоть девушки красивые, в платьях… Горло сжимает горечью. Да впрочем, я знал с самого начала, что долго он со мной не пробудет. Что бы это для него ни значило — случайное увлечение или сознательный эксперимент, — но вообще-то ему нравятся женщины, при этом даже не мутантки, а вполне обычные. Син обнимает сзади, прижимается и мурлычет в ухо: — Может, вместо этих страданий ты наконец-то меня поцелуешь? Уставившись на угол кровати — всегда заправлена идеально, — настороженно ворчу: — Заебал подслушивать. Не отпуская, он обходит меня и заглядывает в лицо: — Тебя и подслушивать не надо — весь такой понурый… — улыбаясь, Син треплет меня по волосам. — Такой придурок! Но я всё равно тебя люблю. — Конечно, придурок, — я пихаю его кулаком в бок, — потому что весь вечер пялился, как ты обжимаешься с девицами, а потом вообще ушёл со своей блондинкой! «Генерал Смит, вы так прекрасны в этом платье»... Он отпускает меня и начинает расстёгивать рубашку. — Да уж не пизди, что ты пялился на меня. Ты пялился на ту капдва в ахуенных трусах, — при виде моего смущения Син ухмыляется: — А? Подловил? Нехер тут! — Ну и пялился! — я повышаю голос. — Зато я не лапал её за жопу, как ты — свой гарем! Однако он совершенно спокоен: — Может, и стоило бы. А то по ходу у тебя спермотоксикоз. От такой наглости мне окончательно сносит крышу, и я угрожающе рычу: — Какого хера всё это значит?! Изучающе глядя мне в лицо, Син продолжает тем же рассудительным тоном, за который так и хочется в зубы дать: — По-моему, это очевидно. Ты соскучился по девочкам. И я, кстати, тоже. Мысли окончательно путаются в клубок, и единственное, что я понимаю, — он хочет всё закончить. Ярость тает, оставляя внутри лишь пустоту. Ладно. Я разворачиваюсь и иду к выходу, но Син догоняет в прихожей и крепко обхватывает, удерживая. — Так, что это за морда? И куда ты попёрся? — Отвали, — для приличия дёргаю плечом, но нет настроения ни серьёзно вырываться, ни вмазать ему по заслугам. — Хер тебе. Ты меня вообще не слушаешь? — он пытается заглянуть в лицо, но я отвожу глаза. — Нет, серьёзно. Ты слышал, что я сказал? Я люблю тебя. — Я не понимаю, чего ты хочешь. Сначала говоришь одно, потом другое… — Блядь, да сколько можно?! Я и так не умею такую херню говорить, а ты меня не слушаешь! — он прижимается ко мне лицом и бормочет: — Что, ничего не ответишь? Ну, типа, «Я тебя тоже». Или «Син, ты такой классный, лучше всех». Мм?.. Несмотря на растерянность и смущение, и в самом деле нужно ответить. Что бы ни было у него со всеми девицами мира, но такими словами он не разбрасывается. Если сейчас промолчу, второго раза не будет. Так что я собираюсь с духом, несколько раз облизываю губы и наконец всё-таки выдавливаю: — Я тоже. — Во-о-от, так-то лучше, — Син расплывается в зубастой улыбке. — Да уж заебись как хорошо. Кто только что сказал, что соскучился по девочкам? Почувствовав, что я больше не рыпаюсь, он легко чмокает меня в губы и тянет обратно в комнату. — Я. Зачем отрицать очевидное? И если ты будешь честным, то скажешь о себе то же самое. — Ну… Допустим. — Ну так и нормально. Что б тебе не сходить на свидание с Ланой? Она дамочка мировая — хоть в койку, хоть в разведку. — И… типа что? Тебе вообще похер? — Мм… — Син задумчиво вытягивает губы трубочкой. — Да нет. Но если ты скажешь, что я для тебя важнее — и отпустишь на вечерок в «Каталину», — то я это переживу. Я запускаю руки под его расстёгнутую рубашку — Син отвлекается от переодевания, обнимает в ответ, — вожу пальцами по спине, обдумывая это странное предложение. Собственно, для меня всё «странно»: и наши с ним отношения, и то, что я с чего-то дался Лане Смит, и сама мысль, что хоть кто-то может сказать мне, что любит. До недавнего времени всё это было из области чуда — примерно как если бы я вдруг научился летать. — Ты давно её знаешь? — Ага. Она у нас в учебке преподавала. Роскошная женщина! — он мечтательно закатывает глаза. — Когда берётся за зенитку, можно кончить на месте... — И часто ты с ней кончал? — против воли снова срываюсь на ворчание. Син ухмыляется: — Ну, было дело. Но давно и травой поросло. А кстати об этом… — Его руки сползают с моей талии ниже. — Сейчас моя очередь, я точно помню… От его рокочущего тона и крепких пальцев, мнущих мою задницу, вся тоска-печаль окончательно вылетает из головы. В конце концов, если сейчас он здесь и хочет меня, какое мне дело до прошлого или даже будущего? Так что я обнимаю его за шею и тянусь к губам… Но Син коротко отстраняется: — Лучше сразу скажи, если будешь кусаться. Не отрывая жадного взгляда от его губ, шепчу: — Не буду… — но он по-прежнему не даётся, и я просительно повышаю голос: — Ну ладно тебе, я же извинился!.. Ну случайно же!.. — Обещаешь? — Син улыбается. — Обещаю! — я уже рычу и дёргаю его к себе. — Иди сюда! Целую, честно стараясь быть аккуратным, и стаскиваю с него рубашку. Чёртова привычка, так и требует схватить зубами! Трудно переучиться, когда всю жизнь только кусался и ни разу не целовался — как-то не до того было. Когда все вокруг видят — и комментируют, — что ты там делаешь с «мясом», которое затолкали в твою клетку, нежничать нельзя. Да с ними и не хотелось. Отупевшие существа без надежды на будущее. Такие же, как и мы. Только клетки у нас были разные, а суть одна. Картинки из прошлого заслоняет шёпот в голове: «Эй… Этого больше нет. Может, вернёшься ко мне?». И я, запнувшись на мгновение, возвращаюсь. Всякий раз меня удивляет, что Сину удаётся вытащить меня из этого дерьма. Когда он обнимает вот так крепко, я чувствую себя в безопасности — в его руках, в его сознании, в его стальной уверенности, что всё будет хорошо. «В душ?» Не отрываясь от его губ, согласно мычу, и Син тянет меня в сторону ванной, на ходу обхватывает талию поудобнее… И поднимает?! От неожиданности тут же его отпихиваю, бухнувшись ногами обратно на пол, и он обиженно ворчит: — Что? Я тут понял, что соскучился по этому ощущению. А ты и к девочкам ревнуешь, и сам не даёшься! — Может, мне ещё платье надеть, чтоб ты меня на руках таскал? — Ну… — Он спускается пальцами по моей спине, вдоль позвоночника. — Тебе бы, может, и нормально было. — Чего?! Я погляжу, тебе от «девочек» совсем крышу снесло? Син ухмыляется, наклоняется к шее и проводит носом, шумно втягивая воздух. — А что, ты не хочешь быть моей девочкой? Мм?.. — бормотание перемежается с тяжёлым дыханием. — Прям совсем не хочешь? Ну-ка, иди сюда… Ладони снова сжимают мою задницу, а потом ныряют сзади между ног, и Син упорно тянет меня наверх. На него. И хоть это как-то глупо, но… Ладно, забавно, так что я поддаюсь. Он подхватывает меня под бёдра и через пару мгновений всё же поднимает — хренасе, я вообще-то не такой уж лёгкий! Приходится склонить голову как можно ниже, чтобы не задеть потолок. Пару мгновений Сина ведёт, но затем он находит точку равновесия и запрокидывает ко мне довольную раскрасневшуюся физиономию, подставляя губы — я, конечно, целую, но давясь от смеха. Что за придурок! Прикосновения мягкие, но в голове раздаётся: «За “придурка” сейчас ткну тебя мордой в потолок, будешь знать». «Лучше пойдём в душ, и ткнёшь мне что-нибудь другое». «Тоже вариант». Син делает шаг. Второй. Вот теперь уже тяжело сопит. Я опасливо кошусь на дверной проём. — Не пройдём. — Голову наклони. — Да я уже наклонил! — Щас всё будет! Главное, держись. Он аккуратно примеряется — и мы всё же минуем проём, только косяк смазывает меня по плечу. Но дальше Син раздумчиво замирает перед узкой дверью в ванную и в итоге нехотя тянет: — Ладно, слезай, я там точно на кафеле наебнусь. Душ, конечно, микроскопический, особенно для двух мутантов, но впритык поместиться можно. Главный его недостаток — не размер, а отвратительная звукоизоляция. Гораздо хуже, чем в комнате, поэтому разговаривать здесь можно только шёпотом — или мысленно, как в нашем случае, — если не хочешь делить свою личную жизнь с двумя соседями. Даже интересно, чем руководствовались инженеры, когда это придумывали. Типа, один предложил: «Давайте сделаем по-настоящему совмещённый санузел — чтоб если кто из бойцов захочет поссать, все соседи были в курсе», а прочие: «Отличная идея, это сплотит коллектив!» Син подталкивает меня в бело-кафельное углубление, а сам остаётся снаружи. Пока я кручу регулятор воды, берёт губку и густо поливает её гелем для душа. Воздух наполняется терпко-цитрусовым запахом — у Сина всё пахнет или апельсинами, или грейпфрутами, третьего не дано. Несколько раз сжимает губку: белая пена густо покрывает пальцы и стекает на запястье. Убавляет напор воды, оставляя морось, похожую на тёплый летний дождь. Проводит губкой по моему плечу. Спускается по шее. Переходит на грудь и неторопливо намыливает, растирая пену второй рукой. Удивлённо слежу за его сосредоточенным лицом и руками — такими мягкими и осторожными. Син проводит губкой сначала по левому соску, тут же — по правому, и на его губах мелькает непривычно мечтательная улыбка. Вообще-то у меня соски не особо чувствительные, но он всё равно их гладит — то пальцами, то шершавой губкой, — потому что ему самому нравится, когда я так его ласкаю. Столько интересного можно узнать о вкусах человека, просто наблюдая за тем, что он делает с тобой. Не выдержав, спрашиваю: — И что всё это значит? Не отрывая взгляда от своих ладоней, щекотно растирающих гель и пену по линии моих рёбер, Син усмехается и задумчиво бормочет: — Я же сказал — ты сегодня будешь девочкой. А с девочками нужно обращаться бережно… Вопросительно поднимаю брови, разглядывая его лицо: выглядит так, словно он целиком поглощён своим занятием. Ладно, хоть это и непонятно, но прикосновения приятные, так что проверим, что же эти странные фразы, по его мнению, значат. И когда Син толкает меня спиной на стену, я охотно подчиняюсь в предвкушении. Он переходит ладонями на живот, а вслед за прикосновениями и сам опускается ниже, встаёт на колени… И — какого чёрта?! — проводит губкой вниз, по бедру, подчёркнуто игнорируя и стояк, и моё возмущённое шипение. Гладит кожу, разминает, даже проводит по мокрому бедру кончиком языка — вот только не приближаясь к члену, а даже наоборот, спускаясь по ноге всё дальше. Ну бля, опять какие-то эксперименты… А затем — видимо, чтоб уж совсем добить, — Син обхватывает мою левую лодыжку и тянет вверх. Чувствуя себя глупо, мысленно ворчу: «Хочешь, чтобы я тут, как страус, на одной ноге стоял?». Он поднимает на меня насмешливый взгляд: «Не страус, а фламинго». «Ещё того чище». Но я всё же подчиняюсь. Как можно отказать ему хоть в чём-то? Ну ладно, не так уж высоко — всего лишь ставит мою ступню себе на колено и намыливает, обводя выступающие косточки, ныряя между пальцев. От щекотки между лопаток пробегают мурашки, и я ёжусь. Когда Син увлекается прикосновениями, это всякий раз приводит в недоумение. Нет, я понимаю, что он очень тактильный — он сам обожает, когда я его глажу, — но я не верю, что ему может быть приятно прикасаться ко мне. Смотреть на меня. Одно дело — трахнуть, желательно в темноте и закрыв глаза, а другое — вот так раздеть и намыливать, разглядывая при свете лампы. Вот то ли дело Син — им нельзя не любоваться… И сейчас у меня как раз есть прекрасная возможность, пока он стоит на коленях и склонил голову, увлечённо намыливая мою ногу. На тёмных волосах осела мельчайшая влажная взвесь, а по мускулистым плечам и груди капельки воды уже прокладывают дорожки, то замирая, то скатываясь быстрыми ручейками. По контрасту с белой пеной и моей бледностью его кожа кажется тёмной от загара, хотя я знаю, что на самом деле — по сравнению с нормальными людьми — он только чуть смуглый. Тем временем Син набирает в ладонь воду и смывает пену с моей ступни. Опускает её на пол. Берётся за правую ногу и так же тянет её к себе. Намыливает — неторопливо, словно наслаждается процессом. Склонив голову к плечу, разглядывает там чего-то, проводит когтем с голени до кончиков пальцев — будто в магазине к суповой кости приценивается. Ноги у меня и вправду костлявые. Ну, то есть худые. Наверное, если посмотреть вот так со стороны, то и похожи на женские. Больше всего странно, что гладкие, — это особенно бросается в глаза по сравнению с тёмным подшёрстком на руках Сина. Интересно, как выглядели мои родители, что я в итоге вышел таким уродом? Неужели совершенно обычно? Может, всё-таки были мутантами, потому я получился вообще хрен знает каким? Вон даже у Сина всего только когти и зубы, и в его семье все выглядят почти нормальными. Ну, более нормальными, чем я. Погрузившись в эти мысли, вздрагиваю от неожиданности, когда Син, покончив с мытьём, склоняется к моей ступне и накрывает ртом большой палец — тут же становится тепло, влажно и щекотно. Необычность этого ощущения точно переходит все границы. «Да что ты творишь?!» «Не нравится?» — он поднимает насмешливый взгляд на моё лицо, обводит палец языком и выпускает изо рта, чтобы перейти к следующим. От щекотки я дёргаюсь, и спина скользит по мокрому кафелю… Но всё же успеваю схватиться за кран. Не хватало ещё наебнуться, пока моя нога торчит в зубастом рту Сина. Обретя равновесие, смотрю на него. Честно говоря, очень хочется конфисковать ногу обратно и прекратить... вот это вот, что он делает, — но, так и быть, терплю. Мышцы напряглись, то ли от щекотки, то ли от дискомфорта всего этого состояния, но я сдерживаюсь. Пусть, раз ему нравятся всякие такие вещи. Тем временем Син замер с моими пальцами во рту — просто ждёт, когда можно будет продолжить, — и в ответ на мой взгляд тут же возвращается к своему занятию. Губы снова проходятся по большому пальцу, язык щекочет кожу — не разобрать, что конкретно происходит, но что-то в этом есть. Во всяком случае, я вроде привык к ощущениям. Я никогда раньше не думал, что прикосновения могут быть настолько приятными. Что моё тело может быть не только «механизмом» для арены, но и источником подобного удовольствия. Как будто раньше эти функции были заблокированы. А теперь, с Сином, начал понемногу расслабляться. Оживать? Он и сам умеет наслаждаться прикосновениями, и меня учит. Вот, например, можно поцеловать в сгиб локтя. Или, как сейчас, лодыжку облизать. Казалось бы, зачем? Я поначалу так Сина и спрашивал: «Зачем?». И он в ответ: «Тебе не нравится?». А я и не знаю, нравится ли мне. Непривычно. Странно. Непонятно. Ладно если бы он попросил его так облизать. Но меня-то что? Это даже смущает. Неловко, что он тратит время и силы. Кажется, что я должен чем-то ему отплатить, ну уж хотя бы кончить как-то по-особенному — в благодарность за его старания, — а я не особо что чувствую. Но вот сейчас — вполне: Син ведёт ладонью по мокрой коже, выше, на бедро, и наконец-то сжимает член. Не удержавшись, выдыхаю в голос и тут же замираю, с опаской прислушиваясь к окружающему: не шумят ли соседи. Вроде тихо. Можно расслабиться. Тем временем Син поднимается, скользя крепкими ладонями по всему телу, вновь следуя за ними взглядом, изучая меня. Всё же какой-то он сегодня странный. Но ладно, тут уж я знаю, чего мне хочется, — обняв его за шею, целую... чёрт, и снова стараюсь не сбиться на укусы. Вот Син умеет быть нежным, а я — нет. Я бы тоже хотел прикасаться к нему аккуратно и мягко, но мышечная память подводит, и я то кусаюсь, то сжимаю его кожу слишком сильно, иногда до синяков. Может, со временем я бы научился — сейчас уже получается лучше, чем в начале, — но вряд ли у меня есть это время. Вот он уже задумался о «девочках», а завтра решит, что нахер я вообще ему сдался… «Что опять за печаль? Мне начинает казаться, что я делаю что-то не так». Несмотря на смущение, решаюсь попросить: «Можешь меня обнять?». Син улыбается и обнимает — сграбастав в охапку, крепко прижимая к себе. Не знаю почему, но это всегда работает. Успокаивает, даёт ощущение безопасности, какой-то… защиты? Странное, непривычное чувство. Я всегда был один, рассчитывал только на себя, но когда кто-то есть рядом — жить становится гораздо легче. Свободнее. Однако Сину, конечно, быстро надоедает обниматься просто так: прикусывает мочку уха, проводит пальцами по спине — только подушечками, чтобы не поцарапать. А уж когда эти пальцы сползают ниже и сжимают мою задницу, я ухмыляюсь и, отпихнув его руки, сам прохожусь ногтями по его ягодицам. Целую, заглядываю в глаза: «Может, пустишь меня вне очереди?». Син вырывается и возмущенно хмурится: «Не-не-не! Ты меня заебал уже, хватит. Давай». Разворачивает меня лицом к стене и тянет руки вверх — чтобы я оперся на кафель. Позади щёлкает крышка геля для душа — запах грейпфрутов усиливается, а затем Син прижимается ко мне: неторопливо оглаживает, оставляя на коже прозрачные потёки геля, обвивает руками, ласкает скользкими и ароматными ладонями. Отодвигается, чтобы размять плечи. Спускается вдоль позвоночника. Проходится между ягодиц ребром ладони — осторожно, чтобы не зацепить когтями. Наконец-то его рука скользит дальше, сжимает... и тут же исчезает. Перебирается было к низу живота, но — пару раз скользнув пальцами у основания члена, снова поднимается выше. Член жарко пульсирует и сочится смазкой, и, не выдержав, я тянусь к нему сам, но Син перехватывает мою руку и возвращает ладонь на стену. Ну и ладно, тогда я прижимаюсь вперёд, к кафельной стене, потираюсь слегка: головка, влажная и пульсирующая жаром, елозит по прохладной плитке, и от этого контраста — мурашки между лопаток. А сзади прижимается Син, одновременно горячий и скользкий от геля, и его член, только разок проехавшийся по моей заднице, на следующем движении ныряет между бёдер. Если к этому добавить обнявшие меня крепкие руки, цитрусовый запах и тяжёлое дыхание над ухом, то получается очень странный коктейль, перегружающий мои органы чувств настолько, что думать невозможно. От ощущения, как ручейки горячей воды щекочут кожу в паху, я закусываю губы: «Давай уже…». Ну, а Сина дважды просить не надо — он чуть отодвигается, проводит скользким членом между ягодиц и нажимает. Выдохнуть. И расслабиться. Вдох. Выдох. Уж что-что, а расслабляться я приучен — в драке это делаешь интуитивно, чтобы не порвать связки от банального падения, но сознательно получается даже лучше. Конечно, если бы Син начинал хотя бы с пальцев, было бы проще, но это уж не с его когтями. Ладно, если не торопиться — так тоже нормально. Сначала продвигаюсь по чуть-чуть, то и дело останавливаясь. Син терпеливо замер, опершись ладонями на кафель рядом с моими, — даже дыхания не слышно. Зато когда я усиливаю нажим, последним рывком впустив его полностью, — выдыхает протяжно и обнимает меня, теснее прижимаясь бёдрами. Ждёт. Первым начинаю двигаться я — амплитуда совсем небольшая, только чтобы привыкнуть. Постепенно неприятные ощущения отступают, я шепчу: «Давай ты», а сам расслабленно отдаюсь движениям Сина и по привычке тороплюсь нырнуть в его сознание — почувствовать его удовольствие, увидеть себя через его восприятие, раствориться в том, насколько он принимает меня. Ладонь Сина накрывает мой член, сжимает крепко, ведёт неторопливо, повторяя ритм внутри моего тела, закручивает движение на головке, и я прижимаюсь лбом к прохладному кафелю стены. Хорошо... Резкий шум — скрип двери через стену. Чёрт! Слышимость такая, будто это прямо здесь. Какое-то шуршание и шелест воды в душе — буквально перед моим носом. Ну здрасьте, сержант Юхас пришёл мыться. Да уж... Надеюсь, он ненадолго? Главное, чтобы петь не начал — рычит он не хуже того медведя, который оттоптал ему уши, и кончить под эти ужасные звуки проблематично. С другой стороны, есть вариант даже хуже — если сержант тоже решит подрочить. То-то будет весело. Всякий, у кого есть хоть немного фантазии, ахуеет, когда его трахают буквально в метре от ничего не подозревающего человека — при этом очень желательно, чтобы тот и дальше оставался в неведении. Однако Син, когда возбуждён, мало задумывается о подобных вещах. Он потирается лицом о мою шею и торопится вернуться к движениям — мол, у Юхаса там вода шумит, не услышит. Хотя, по-моему, очень даже слышно: уже через несколько минут Син обеими руками сжимает мои бёдра покрепче и переходит к сильным и резким толчкам. С одной стороны, удовольствие нарастает, но с другой — я прислушиваюсь к шуму за стеной и прикидываю, насколько с той стороны слышны наши влажные шлепки и тяжёлое дыхание Сина. Я-то привык жить беззвучно, но Син — гораздо более открытый и непосредственный, ему трудно сдерживаться в момент наслаждения. А сержант, насколько я понимаю, строго по девочкам, так что если мы ненароком столкнёмся с ним на выходе из комнаты и при этом не предъявим ту самую «девочку», которую капитан так самозабвенно трахал в душе, могут быть какие угодно последствия. Минимум — будет очень неловко. Максимум — он может начать саботировать командира или ещё что-нибудь в таком духе. Не то чтобы подобное уже случалось, но я предпочитаю заранее продумывать варианты. К счастью, буквально через пять минут шум воды за стеной стихает — мы тоже замираем, — раздаётся шуршание, и громко хлопает дверь. Фух... Син рыкает мне в ухо и набрасывается с удвоенной силой, чуть не впечатав лбом в кафель, а я протягиваю ладонь к его лицу — нужно ведь хоть чем-то заглушить кровожадные звуки, которые он издаёт в предвкушении оргазма. Однако он мычит протестующе и прикусывает собственную руку, второй обнимая меня за грудь и крепко прижимая к себе. Теперь вся энергия его толчков приходится только на мои руки, опирающиеся на стену, и энергия эта хлещет через край. Удерживать мой вес плюс вес Сина, вышедшего на финишную прямую, — та ещё тренировка, не хуже спортзала. Мгновение — и его оргазм взрывается в моём сознании. Замирает на бесконечно долгое мгновение. Тихо осыпается гаснущими искрами. Син выдыхает мне в ухо и обмякает, обняв двумя руками. Из левой всё ещё сочится кровь. Почти физически тяжело видеть, как вода смывает красное и несёт к отверстию слива. Однако я колеблюсь — мне вообще-то не предлагали. Нет, невозможно смотреть на такое поругание! Хватаю его руку, тяну ко рту и присасываюсь к ранкам. Так-то лучше… Вскоре ослабевшие пальцы находят мой член и начинают двигаться, быстро набирая и силу, и темп. Я чувствую прикосновение Сина к моему сознанию — так гораздо проще ориентироваться, что делать, — и, когда накрывает яркая темнота оргазма, выдыхаю: «Люблю тебя». Однако он не отвечает. И что это значит? Вроде ж сам первый сказал… Или это было только под влиянием момента? Да уж, когда разум мутится от желания, скажешь что угодно, даже и про любовь. Но я-то не наивная девица, которую нужно уламывать такими методами, мог бы не стараться. Ладно, тем временем нужно вспомнить, как дышать… Син аккуратно выходит и тут же тянет меня за плечо, разворачивая к себе. Обнимает за шею, проводит большим пальцем по линии челюсти, заглядывает в глаза. — Я тоже тебя люблю. Голос звучит непривычно громко по сравнению с мыслями, и я невольно вздрагиваю, перевожу взгляд на соседнюю стену — с той стороны тоже есть сосед, вдруг услышит? Но ладонь Сина скользит выше, на щёку, и он возвращает моё лицо к себе. — Я тебя люблю. Похер мне на Олдсона. Пусть слушает, если хочет. Я возмущённо шиплю и закрываю ему рот ладонью: «Заканчивай! Может, ты и эксгибиционист, но я — нет!» Пару секунд он укоризненно смотрит мне в глаза, затем кивает — мол, так и быть. Стягивает мою ладонь со своего лица. И целует запястье. «Крови? Ну кусай». «Не хочу я никакой крови. Просто…» Он потирается о запястье щекой, уже шершавой, и снова целует. Поднимает глаза на моё лицо. «Давай уже выбираться».

глава 5. Вот это поворот (2 шт.)

Син ополоснулся первым, так что к тому моменту, как я вышел из душа в сумрак прихожей, он уже лёг. Удобно, конечно, когда можно помыться у себя. Мне-то полагается ходить в общий душ, который на этаже для офицеров. С другой стороны, по сравнению с прежним, казарменным, он хотя бы индивидуальный, внутри ты один, а не с толпой голых мужиков из подразделения. Так лучше, даже если приходится стоять в очереди, — с годами я ещё больше стал ценить уединение. Если моешься у Сина — другие сложности: нужно следить, чтобы шампуни не перепутать, а то буду весь день благоухать цитрусами, что может навести окружающих на подозрения. Вот как сейчас, например: он-то не подумал, перемазал меня с ног до головы своим грейпфрутом, а я потом собственным гелем кожу тёр, чтобы запах перебить. «Мне уйти или как?» «Иди сюда» — тон его мыслей расслабленный, на границе сна. Забираюсь под покрывало, и сразу руки обнимают крепко, прижимают к жаркому телу, а в ключицу упирается сопящий нос. Син всегда так, ему только дай волю — сгребает меня в охапку, обвивает руками, ногами... Вот как так можно спать? А он умеет. Нет, мне, конечно, тоже приятно — чувствовать, что я ему нужен, — но это непонятно. Я всю жизнь обходился без всяких этих обниманий, и потребности в них у меня нет. Да и спится плохо: подсознание бьёт тревогу, что кто-то находится слишком близко, опасность! Однако я переучиваю себя. Вроде получается. Осторожно выгибаюсь, стараясь не будить его и в то же время нащупать более удобное положение, но Син тут же пользуется открывшейся возможностью: прижимает меня крепче, ещё и ногу сверху закидывает. Я тут что, плюшевый медведь, чтобы тискать? «Неудобно». Руки Сина дают чуть больше свободы. Спасибо, хоть вдохнуть можно. Ощущение от его сознания меняется — вспышка бодрости. — Слушай, а давай снимем квартиру? — оживлённый шёпот. — Денег хватает. Можно взять двухкомнатную. С большим душем. Большой кухней. И а-агромной кроватью. Всё тело напрягается. — Ты имеешь в виду… жить вдвоём? В ответ Син довольно мурлычет и проводит языком по моей груди. — И что это вдруг тебе пришло в голову? — Заебало ныкаться по углам. Ты ведь сам говорил: «всю жизнь прячусь, надоело». Я помню. — То есть… прям… вот так? Не знаю, мне кажется, это хреновая затея. — Чой-то вдруг? — Ну, ты же не будешь всю жизнь скакать с винтовкой в зубах. Может, сейчас тебе и достаточно застрять на «капитане», а потом? Лет через десять захочешь пойти в штаб — чтоб большой кабинет, и красивая секретарша, и такая: «Ваш кофе, господин генерал»… — И что? — Будет лучше, если при этом за тобой не будет тянуться шлейф сомнительного сожительства с каким-то мужиком. Хватит и того, что ты мутант. Он поднимается выше и вглядывается в моё лицо: — Я вот не понял, ты действительно настолько беспокоишься о моей карьере или просто не хочешь со мной жить? После паузы честно отвечаю: — Не знаю. Это всё… непривычно. — Ну, мне тоже. Но почему нет? Ты ж меня ревнуешь к каждой юбке. И что, не хочешь, так сказать, сделать наши отношения более официальными? Подойдёт ко мне какая-нибудь курсанточка поговорить, а ты такой: «Господин капитан-майор, что на ужин хотите — блинчики с вареньем или меня?», — он насмешливо гыкает. — Да, звучит соблазнительно, — не могу удержаться от улыбки. — Только вот не думай, что я буду тебе готовить, а то размечтался. Большая кухня… Зачем тебе кухня? Пиццу заказывать? Син невозмутимо отвечает: — Тебя на столе жарить. Я тяжело вздыхаю. — Не знаю. Подумаю. — Давай. Он чмокает меня в губы и отворачивается к стене, а я прижимаюсь сзади теснее — не хотелось бы скатиться с кровати, как неделю назад, — и вскоре засыпаю. *** После вечернего «шума» в душе я решил на всякий случай свалить из комнаты Сина даже раньше, чем обычно, — чтобы уж точно не столкнуться ни с кем, особенно с Юхасом. Открываю глаза ровно в три десять. Я всегда просыпаюсь, когда нужно. Многолетняя привычка рассчитывать только на себя. А вот Сину хоть из гаубицы над ухом стреляй — он реагирует исключительно на будильник, да и то со второго раза, — так что можно безбоязненно обнять его на прощание и прикусить загривок. Неразборчивое ворчание и вялая попытка отпихнуть — максимум, что можно получить в ответ. Иногда меня это задевает. Даже часто. Но ладно уж, пусть спит, это важнее. Открываю замок и высовываю голову в коридор. Вроде тихо. Конечно, здесь есть камеры, но я надеюсь, никому не придёт в голову следить и выискивать, когда именно мы с Сином уходим друг от друга. Самое неудобное в нашей системе ночёвок — одеваться и раздеваться туда-сюда. Жаль, нельзя проскакать от его комнаты до моей голышом, с одеждой под мышкой. Если бы я делал так, записи с камер в коридоре стали бы увлекательнее. Самый полезный навык, который я вынес из прежней жизни, — засыпать, когда нужно. До подъёма ещё три часа, целая вечность. *** В кабинет я пришёл пораньше и на этот раз сразу заметил пропажу — не зря в пятницу запоминал содержимое шкафов. Промежуток среди коричневых корешков гроссбухов. Странно, зачем кому-то брать пустую тетрадь? Вон в соседнем шкафу стоят уже заполненные — однако там вроде бы всё на месте. Впрочем, гроссбухи в принципе используются для хозяйственных записей и не особо важного учёта. Если уж и воровать информацию, то точно не такую. Явных отпечатков ни на стекле, ни на металлической ручке нет. Если что и было, наверное, дежурный протёр. В коридоре раздаются знакомые шаги, и я непроизвольно отскакиваю от шкафа к столу с кофеваркой. Не хочется, чтобы Син считал меня параноиком. Вдруг я запомнил неправильно? Может, и в самом деле показалось? Кто полезет с такими сложностями воровать пустую тетрадь? Очевидно, никто. Может, это кто-то из своих? Тот же Праджапати и взял? Но зачем? Син открывает дверь приёмной и с порога принюхивается: кофеварка уже наполнила воздух ароматом крепкого кофе. — Что-то ты рано, — я сосредоточенно сыплю в его чашку привычное количество сахара. — Но ты, как обычно, уже здесь. Есть что? Окна смотрел? — Ещё нет. Он направляется в кабинет, а я подхожу к своему окну. Ничего. Н-да, со мной явно что-то не так. «Ру? Иди сюда». Хотелось бы выглядеть спокойным, но я подлетаю к Сину в одно мгновение. Сбоку на стекле заметны прозрачные овальные следы, размером и расположением как отпечатки четырёх пальцев. — Женщина или ребёнок? — Син растопыривает пальцы и подносит к стеклу — его рука намного больше. — Необязательно. Не у всех такие лапищи, как у тебя. — Думаешь, по территории части лазает недокормленный ниндзя? — Может, это вообще не пальцы? Это же не отпечатки, они равномерные, — я чуть не утыкаюсь носом в стекло, разглядывая следы. — Будто слизь какая-то... Или нет... — Присоски? Как у животного? Мы смотрим друг на друга в раздумьях, и я нехотя говорю: — Кажется, пропал пустой гроссбух. Син задумчиво трёт подбородок. — Подведём итог. Это не человеческие отпечатки и не оборудование, потому что оно не должно оставлять следов. Значит, наша версия: животное с присосками на лапах, которое ведёт ночной образ жизни, действует осторожно и любит бумагу. Н-да, лучше я не буду Главному такое озвучивать. Давай ещё раз быстренько всё осмотрим, и я позвоню в эс-вэ-без. *** Вскоре после звонка Сина наше рабочее место заполонили мужики из службы внутренней безопасности, так что мы на ближайший час засели в столовой — вдвойне удобно, что в это время здесь пусто. Увлечённо хлебая куриный суп, Син мысленно говорит: «Так что насчёт Ланы? Дать ей твой номер? Хотя лучше бы ты сам её пригласил». «Да вряд ли она это серьёзно». «Чего?» «Ну, она красивая. Думаешь, она не может найти кого-то получше?» «Та-а-ак, — Син поднимает тяжёлый взгляд от тарелки, — то есть, типа, я не могу найти кого-то получше?!» «Можешь, конечно. Хоть десяток». «Ну. Тогда почему я с тобой?» Я задумываюсь — успеваю съесть целую котлету. «Потому что ты извращенец?» «Так и быть, — он строит злобный прищур, — не буду портить твою милую мордашку прямо сейчас, но ты за это ответишь. Ещё никто не сомневался в моих вкусах!» «Вообще-то я не в твоём вкусе». «А, теперь ты уже решаешь за меня? Кажется, мы ещё не поженились». «Собрался жениться на мужике? Я ж говорю, извращенец». Син проходится изучающим взглядом по моему лицу: «Вообще-то такие губы точно в моём вкусе. Неужели ты не знаешь? Ты ж меня подслушивал». «Это там, где ты сравнивал меня со шлюхой? Да, эту часть я помню». «Хочешь, я буду шлюхой, а ты меня трахнешь?» Син усмехается, и я подвисаю, глядя на его лицо. Вообще-то я стараюсь поменьше пялиться на него, особенно в общественных местах, но иногда просто не могу удержаться. «Конечно. Когда я этого не хотел?» Его физиономия становится ещё более довольной: «Я скажу Лане, что мы вместе». «Чего?!» «Не бухти, она нормальная. Я же должен как-то объяснить, почему не могу дать ей твой номер. И кстати, ты решил про квартиру?» «Нет ещё». Ковыряя салат, так и чувствую взгляд Сина. «Я думал, тебе понравится эта идея. Никаких больше перешёптываний, падений с койки…» «…и песен Юхаса». Мы обмениваемся улыбками, но я сразу возвращаюсь к салату. «Мне нужно ещё время». *** Пока нам не разрешили вернуться в кабинет и в свою комнату в рабочее время уйти нельзя, я прячусь в туалете. Замечательное место: уединённое, безопасное, на двери кабинки есть замок, сидеть можно сколь угодно долго, и даже если потом предъявят претензии — мол, где был? — пребывание в сортире всегда считается уважительной причиной отсутствия. В общем, идеальное убежище. Воровато оглянувшись — никого нет, — скрываюсь в крайней кабинке и прислоняюсь к стене. Войти в сеть. До сих пор не могу привыкнуть. Пока я был в приюте, эта технология была не особо распространена, а дальше, понятно, никакого доступа к связи не было. Сидел в клетке и даже не подозревал, в какую сторону развивается мир — оказывается, теперь можно за пять минут узнать то, о чём раньше не у кого было и спросить. Поисковик. И что дальше? Как это сформулировать? Начнём с общего запроса: «как определить что». Поисковик любезно подсказывает варианты: «патрон в патроннике», «чистишь ствол правильно», «затвор заклинило»… Что, серьёзно, вот такое ищут? Да уж если затвор заклинило, ты по-любому это заметишь, разве нет? Хм, что-то я и сам начал сомневаться... Так, подождите! Я здесь вообще не за этим. А, вот, на третьей странице обнаруживается подходящее: «как определить что нравишься девушке». Сеть сразу подбрасывает связанные запросы и популярные ссылки: «любовь и влюблённость», «как закадрить любую», «10 признаков что он влюбился»... Сдуру тычу в последнюю ссылку и попадаю на какой-то гламурный сайт в розочках и завитушках, от чего вдвойне стыдно. Да и вообще, все поводы для стыда путаются в клубок: и розочки, и мысль, что один я на всём свете не разбираюсь в таких вопросах, и страх разочаровать Сина, и что-то вообще неопределённое… Ладно, раз уж я здесь, что за признаки? «Хорошее настроение». Не знаю, Син в принципе оптимист, у него часто бывает хорошее настроение. «Старается рассмешить». Опять же, он вечно что-то сам себе шутит, вряд ли это связано со мной. «Искренний интерес к любимой, задаёт вопросы». Он с самого начала расспрашивал меня о всяком, да и с другими тоже болтает, это вообще не показатель влюблённости. «Бессонница, пониженный аппетит». Нет, не подходит. «Особый, как бы светящийся взгляд». Без понятия, что это такое. Светящийся взгляд тут разве что у меня. «Некритичное восприятие, влюблённый не видит недостатков». Хм-м, может быть. С чего-то же я ему дался? «Часто смотрит в лицо». Вот это точно да, это я ещё давно заметил. Хотя, может, он на всех так смотрит? «Желание быть рядом, прикасаться». Ну-у… Похоже на то… Син всегда просит меня остаться на ночь. И обнимает. И в субботу, когда мы валялись на полу и стонали с похмелья, он так и норовил сунуть голову мне на плечо. Но вообще-то он просто любит прикосновения, это тоже не стопроцентное доказательство... Ладно, допустим, это влюблённость, хотя и не все признаки подходят. Что дальше? Взгляд рассеянно скользит по странице и цепляется за ссылку: «Сколько живёт любовь?». Нажимаю, конечно. Этот сайт даже более розовый, чем предыдущий. Позориться — так уж по-полной. «Гормоны», «эйфория», «полгода»… А у нас… Погодите-ка... Неделя осталась?! Внутренности холодеют. Блядь, повезло, что сейчас прочёл, хотя бы не станет неожиданностью. А то представляю, через неделю прихожу утром на работу, ни сном ни духом, а Син такой: «Знаешь, я тут подумал, иди-ка ты нахуй». Да, после этого работать вместе будет неловко. Может, подать заявление на увольнение уже сейчас? Как раз две недели отработки, там уж точно полгода пройдёт, сразу уйду и всё. И уж точно не стоит Сину портить репутацию из-за этого. Надо сказать, чтоб хотя бы Лане Смит не ляпнул, а то придумал ещё! Но ведь с квартирой он не отстанет, упрямый как осёл. И отвлечь от этой мысли вряд ли получится… Да и ладно, скажу прямо. Он хоть и упёртый, но вообще-то рассудительный и, если я объясню нормально, должен согласиться. Он всю жизнь в этой армейской системе, не стоит рисковать карьерой из-за минутной прихоти. Прислушавшись к окружающим звукам — хлопнула дверца дальше справа, кто-то моет руки, ничего опасного, — захожу в скрытые файлы, у меня тут припрятано фото Сина. Стащил из досье, давно уже, и до сих пор стыдно: всё-таки не спросил разрешения. Ну, я честно хотел, но как-то не решился — наверняка он скажет удалить. Мол, что ещё за сопливая херня — любоваться на его фоточки, это уж совсем... А теперь и не буду говорить. Когда всё закончится, у меня хоть что-то останется на память. Фото старое, Син здесь вовсе не уверенный в себе командир, а мальчишка, сияющий радостью от первого серьёзного назначения. Лейтенантские погоны. Стрижка короче. Но улыбка такая же — и у меня не хватит слов, чтобы её описать. Открытая. Обаятельная. Конечно, немного странная из-за острых зубов, но от этого кажется даже более милой. Да, немного осталось. Горло сжимает горечью. Ну, и так целых полгода. Я даже не рассчитывал так долго. А что делать потом? Можно купить билет на поезд. Какие здесь есть маршруты? На западе Данбург — нахрен мне не сдался, да и я там никому не нужен. На юге — сплошь мелкие поселения, и мне кажется, что в таких не любят чужаков, тем более мутантов. Впрочем, у меня такое мнение только по книгам сложилось, но проверять на практике не хочется. Север... Города, леса... Выглядит не особо интересно. Вариант для бесконечного блуждания по дорогам. Мне больше нравится океан на востоке, вот там можно осесть. Отсюда далеко, но если есть цель, то дорога имеет смысл. Мой приют был в паре часов пути от побережья, иногда нас туда возили. Понятно, что всех этот вариант радовал больше, чем занудные музеи. Когда я читал приключенческие романы про людей, потерпевших кораблекрушение, как они живут на необитаемом острове и прочее, то фантазировал, что вот я тоже — сбегу, найду уединённую бухту, построю там убежище, буду ловить рыбу, собирать фрукты... Даже конспекты делал: что и как использовать, виды узлов, сколько времени запекать рыбу, а сколько — корнеплоды. Ясное дело, шифровал, у нас всё читали. Где-то эти записки там в приюте и остались. Детские глупости, конечно, и мало шансов, что реальность окажется похожей на фантазии, но это хоть какой-то план. Лучше, чем ничего. Звук сообщения выдёргивает из размышлений. Рабочий кабинет наконец-то проверили, пора возвращаться.