Идеальные звёзды (4)

глава 6. Кто все эти люди?

Захожу в приёмную, и Син с Главным оглядываются от окна. — Нашли что-нибудь? — Ничего внятного, — Син качает головой. — Взяли образцы, а так... Может, человек, а может, и ящерица. — Что?.. — Да, блядь! — неожиданно взрывается Сикорски. — По территории вверенной мне части лазает огромная ящерица! И жрёт ебучие гроссбухи! Оказалось, что не только у вас! — Так, всё нормально, — Син успокаивающе похлопывает его по плечу, — ночью устроят засаду. А пока скажем спасибо лейтенанту Смиту, наблюдательность которого позволила выявить проблему. — Лейтенант! — Главный чеканно подходит ко мне и, глядя снизу вверх, бухает ладонь на плечо. — Выношу вам благодарность! Вот уж поглядите: благодарность он мне выносит — на словах, ага. Лучше бы премию выписал, но куда там, мне ж после трибунала ещё восемь лет ничего не светит. Однако я, как положено, вытягиваюсь, щёлкаю каблуками и гаркаю: — Служу отечеству! Ох уж эти военные, у них есть ритуалы на все случаи жизни: фразы, жесты, инструкции… Ладно Син, он вояка до мозга костей, но когда подобное говорю я — я даже не в курсе, где моё отечество, — это просто смешно. Однако Главный покровительственно улыбается — доволен, значит, — и поворачивается к Сину. — А что, Блэйк, не расслабиться ли нам на троих? Отвлечься от этой, кхм, ящерицы. Коньячку? — С удовольствием. Эрик, — Син понижает голос, — будь любезен, метнись в столовую, возьми пару больших бутылок, лимон и бутерброды с икрой. Я было кривлюсь, но он предупреждающе щурится: «Главный его обожает, так что давай, пьём и хвалим. И скажи, что для генерала, — чтоб вчерашнее не подсунули». — Слушаюсь. *** Кто бы сомневался, что «расслабление под коньячок» будет выглядеть как работа —обсуждение всё же утверждённой операции со связистами. Как и ожидалось от столичных, мероприятие больше для показухи: недалеко, недолго, только поставить технику для связи. Понятно, что если бы их прикрывали свои, то о таком не стоило бы и упоминать, но раз это будем мы — получается показательная совместная операция, которую занесут в личное дело как исполнителям, так и руководству. Мог ли я два года назад, когда впервые оказался в этом кабинете, за этим столом, охреневая от непонятных армейских бумажек, представить, что буду сидеть здесь с Сином и Главным и распивать на троих, будто так и надо? Генерал Сикорски поначалу казался похожим на людей из моей прошлой жизни: вечно морда кирпичом и взгляд оценивающий — мол, ну что, урод, продать тебя сейчас или вытянешь ещё один бой? После трибунала я вообще старался не попадаться ему на глаза. Казалось, что он и правда может меня продать или, того лучше, «списать», как делали с выдохшимися бойцами. А сейчас — ничего, пьём. Генерал добродушно посмеивается над шутками про столичные отделения и даже сам рассказал анекдот про флагмана и косую проститутку, я уже отошёл после субботнего похмелья, а Син вообще держится молодцом — глушит эту отраву полными стаканами и не кривится, хотя после каждого стука пустой посуды по столу в моём сознании раздаётся забористый мат. Столовский коньяк, понятно, то ещё пойло, но у меня его вкус вызывает приятные воспоминания — о первом поцелуе с Сином. Да, я тогда вёл себя как идиот, ввалился к нему, укусил… Но зато потом спал в его постели. А утром… Нога Сина под столом прижимается к моей. Хех, а физиономия такая сосредоточенная, ну чисто деловой капитан, обсуждающий детали операции. Кстати да, операция. От связистов будут пять человек плюс пилот, наших шестеро. Сикорски выбил нам командование, так что главным будет Син. Второй командир — младший капитан связистов. Следующим по старшинству идёт наш Йозеф Баум, лейтенант-майор. Вот его как раз и взяли ради красивых фото и интервью. Не хочу сказать ничего плохого про его навыки, но… В общем, будь моя воля, я бы обошёлся без него. Образцовый вояка из той же категории, что и Син, — с малолетства пошёл в учебку, всегда подтянут, — но он нацелен на карьеру, все знают, что он по ночам вместо девиц жарко мечтает о переводе в штаб. Как только получит «младшего капитана», сразу слиняет, а пока старается ничем не запятнать репутацию. Не тот, на кого можно положиться в сомнительной ситуации, а в поле может быть всякое. Далее — старший лейтенант от связистов, потом иду я — младший из офицерского состава. Уж я-то всегда буду младшим лейтенантом: после трибунала повышение для меня закрыто на десять лет — считай, навсегда, — и даже если бы не это, у меня всё равно нет ни образования, ни желания подниматься по карьерной лестнице. Меня более чем устраивает быть помощником Сина. По трое рядовых от каждого подразделения. Из наших — сержант Юхас, рядовые Фергюссон и Малек. Все они перешли под командование Сина то ли восемь, то ли девять месяцев назад — после той чёртовой серо-скалистой планеты, на которой полегло два подразделения, а я остался без ног. По традиции после крупных потерь командиру не дают новобранцев, а «сливают остатки»: проштрафившихся, любителей нарушать дисциплину и рядовых, которые после стандартных двух лет решили продолжить службу, но в штаб за карьерой идти не хотят. Зачастую это бывают какие-то сомнительные элементы, которых устраивает за паёк и минимальную плату пинать балду в казарме, время от времени стреляя в кого скажут. Однако Лайош Юхас вроде не из такого контингента, хотя болтается рядовым уже четыре года. Вообще, он мне даже нравится — во всяком случае, больше Баума. Конечно, поёт отвратительно, зато может прикрыть если надо и лишних вопросов не задаёт. Его сообразительность даже удивительна — то есть он действительно умный, и этот факт вовсе не очевиден по его внешнему виду. У Юхаса не только голос как у медведя, но и габариты тоже: он только по сравнению с нами, мутантами, выглядит не так впечатляюще, а рядом с обычными людьми — тот ещё шкаф. По первому впечатлению кажется далеко не интеллектуалом, а вот поди ж ты: уже который месяц подряд Син назначает его сержантом и даже сам предлагал подать прошение на перевод в офицеры. Юхас отказался, сказал, что не хочет связывать свою жизнь с армией, так что ему эти карьерные плюшки без надобности, только лишняя морока. В общем, понять его можно, по деньгам ставка лейтенанта равна сержантской, зато если что случится, дрючить будут «по-взрослому», а вот с сержанта спросу нет — он ведь рядовой, только с дополнительными функциями. Из-за того, что Юхас настолько нравится Сину в качестве сержанта, командир и выбил ему офицерскую комнату — хоть какое-то вознаграждение. И вот отсюда проистекает то единственное, что меня смущает в отношении Юхаса, — наше с ним соседство в душе. Конечно, мы стараемся не шуметь, и выбираюсь я из комнаты Сина предельно осторожно, пока что сержант нас не подловил… И вроде всё в порядке… Но кто знает, как оно может повернуться. Рядовой Фергюссон. Сказать о нём особенно нечего — обычный, нормальный парень. Звёзд не хватает, но хоть ответственный. Старается. Рядовой Малек — серьёзный малый, такое ощущение, что он никогда не улыбается, да и с остальными эмоциями плохо. Его веснушчатое лицо абсолютно спокойно даже если напоролись на засаду, вокруг гремят взрывы, сержант Юхас ревёт своим фирменным басом: «Бегом!», а кто-то сбоку всхлипывает от ужаса. Иногда мне кажется, что у Малека что-то с мозгами — может, после травмы? — потому что не может нормальный человек никогда не испытывать страха. Лично меня, сколько я ни выходил на арену, всегда накануне трясло, а то и рвало. Зато после этого чувствуешь себя таким пустым и лёгким, мыслей в голове нет. В бою помогает. Когда все кандидатуры утверждены, а коньяк допит, Главный с явным сожалением вздыхает, поднимается из-за стола и потягивается, хрустнув позвоночником. — Что, Блэйк, ящерицу-то будете ловить? Син бросает взгляд на меня. — Если есть вероятность, что это мутант, тогда лучше нам с Эриком присутствовать. — Логично. Тогда сейчас я вас отпускаю, поспите, а к двадцати трём — сбор в холле.

глава 7. Разговор в темноте

Темнота. Тишина. Мы сидим на диване в холле и ждём, когда рядовой Праджапати откроет окна в нашем кабинете в соответствии с привычным распорядком, — тогда мы аккуратно проберёмся внутрь и спрячемся под столами. На удобство рассчитывать не приходится — попробуй впихнуть двухметрового мужика в такое маленькое пространство, — но Син настоял. Мол, кабинет наш, и мы сами разберёмся с любым, кто посмел на него посягнуть. План таков: окно будет открыто только в приёмной, поэтому там будет Син, а я засяду под его столом в кабинете — с закрытыми глазами, чтобы не светиться во всех смыслах. Ориентироваться по звуку для меня вполне привычно — у нас на аренах постоянно придумывали какие-то фишки, чтобы развлечь публику, — но неудобство в том, что нужно будет также ни о чём не думать: если это мутант, то он может услышать. В общем, вызов похлеще многих боев. Кроме нас, в «охоте» участвуют парни из спецподразделения внутренней безопасности, их штаб прислал. Собранные и деловые, абсолютно непохожие на новобранцев, которые составляют основной контингент нашей части. Подчиняются напрямую генералу Сикорски — вон он, скучает на соседнем диване. Чёрт, зачем он поставил всё на такую рань? Сдохнуть от скуки. Лучше бы поспали вместо этого. Вскоре сидение в потёмках на мягком диване окончательно сбивает рабочий настрой, и мои мысли уезжают в совершенно другом направлении. Понимаю, что сейчас не самый подходящий момент, но слишком велико желание высказать Сину все аргументы, крутящиеся в голове. Всё равно сидеть ещё долго, а я как раз обдумал, сформулировал, сейчас разложу ему всё по полочкам, и он непременно согласится. Глубоко вдохнув, начинаю рассудительно: «Я подумал насчёт квартиры. И я считаю, что не стоит этого делать. Это слишком серьёзно». Хоть и темно, но я чувствую его взгляд. «Не готов к серьёзным отношениям?» — тон легкомысленный. «Син, хватит шуток! Это же твоя работа… Надеюсь, ты хоть генералу Смит не сказал эту чушь? Только испортишь отношения со всеми». «Какую “чушь”? Что мы вместе — это “чушь”?!» О, какое знакомое ощущение от его сознания, обычно в такие моменты мне прилетает тычок под рёбра. Но сейчас мы соблюдаем тишину, так что драки не будет. Жаль. Может, так бы и у меня лучше получилось ему объяснить, а вместо этого я подбираю слова — и хотя казалось, что подготовился к разговору, снова неуверенно блею, заикаюсь и краснею. Хорошо хоть в темноте не видно. «Ну какое “мы вместе”… Сейчас вместе, а потом… Всё это ненадолго». «Ты меня бросаешь?» «Что?! Нет! Просто… Ну, такие вещи долго не длятся. Все эти гормоны, эйфория…» Лёгкое движение в темноте холла: Син вскочил с дивана и подошёл к генералу. Неразборчивый шёпот. Движение по направлению к левому коридору. «Ну-ка пошли». Поднимаюсь и следую за ним. Син сворачивает к спортивному залу. Неожиданное осознание: я живо помню первые дни в этом корпусе, когда привыкал к планировке и опасался заблудиться, а теперь уже и без света ориентируюсь. Большое помещение, густо наполненное темнотой, только в окошках высоко под потолком иногда мелькает свет дальних прожекторов. Стоит закрыть дверь, как руки хватают меня за китель и прикладывают спиной о стену. Лицо Сина — светлое пятно в темноте — утыкается мне чуть ли не в нос. Раздражённый шёпот: — Если ты собрался меня бросить, так и скажи! И я не собираюсь слушать всякую хуйню из бабских журналов! Просто скажи! А я неожиданно чувствую — непонятное, безумное — желание и правда сказать, что всё кончено. Ведь всё равно через неделю… Так зачем тянуть, от этого только больнее… Руки отпускают, и он отодвигается. — Ты вчера сказал, что любишь меня. Зачем врал? — Я не врал! Но ведь нужно думать о будущем! У тебя карьера… Син снова хватает меня за плечи и умудряется встряхнуть — да уж, сильно его выбесило. — Хули ты доебался до моей карьеры?! — он аж рычит от ярости. — Я не собираюсь в штаб! Меня устраивает быть капитаном! Меня устраивает всем, блядь, сказать, что мы вместе! Да ебать твою с погонами, хоть сейчас вернусь туда и Главному прям в морду скажу, понял?! А теперь говори, что это за хуйня? Но я молчу, не зная, как сформулировать. Все подготовленные аргументы окончательно вылетели из головы, осталась лишь пустота. Кулак Сина бухает в стену рядом с моим плечом. — Говори! Думаешь, можешь вот так пиздануть про какие-то гормоны и всё? Я должен проглотить и утереться? Давай говори, что всё это значит! — Я читал… — Конечно, читал! Ты ж умный, блядь, — поначитаешься хуйни, а я расхлёбывай! Он резко обрывает шёпот. Я тоже молчу. После паузы Син продолжает спокойнее: — Ладно. Так что ты читал? — Что такие… эмоции долго не длятся. Только полгода. — Какие «эмоции»? Желание жить вместе? — Да нет, всё… это. Я думаю, что скоро у тебя это пройдёт. — А у тебя? Уже прошло? — Да при чём тут я! Мы про тебя говорим! — А ты типа не при делах? — Ну, я… Что я-то… — То, что ты тут воду мутишь! Вот про тебя и поговорим, нехер на меня стрелки переводить! Хочешь съебать? Решим за пять минут — я только тебе в морду дам пару раз и всё, свободен. Но вместо обещанного «в морду» он раздражённо фыркает и отходит в глубину зала. Тишина. — Син, правда… — я всё же решаюсь подойти к нему. — Это же серьёзно, вот так прямым текстом… А если ты через неделю передумаешь — а уже всё? И Главный в курсе, и все… — Я, по-твоему, умственно отсталый? С чего я должен передумать? — Ну бывает же… Я читал, что сначала всем кажется, что это надолго, но это только гормональная реакция, и через полгода проходит. Он делает шаг ко мне и почти утыкается в лицо: — Хорошо. У меня пройдёт. А у тебя? От смущения отвожу взгляд — ну да, это мне Сина почти не видно, а мои глаза светятся как иллюминация и выдают эмоции с потрохами. — Это другое. — Какое ещё «другое»? У меня, значит, гормоны, а у тебя — другое? Альтернативная физиология, что ли? Но я молчу. Как можно объяснить такую неуловимую, но очевидную разницу? Тем более, в моём лексиконе вообще не хватает слов для всех этих «чувств». Син берёт меня за плечи, прижимается своим лбом к моему и шепчет уже тише: — Ру, скажи прямо. Как я должен ловить гигантскую ящерицу, если тут вот такое? Я буду отвлекаться, и она меня съест. — Я уже сказал. Я за тебя беспокоюсь. И не хочу, чтобы ты наделал глупостей. — Почему жить вместе — глупость? — Я уверен, что ты об этом пожалеешь. — Звучит как угроза, — судя по голосу, он улыбается. — Да вечно ты со своими шутками! Не знаю, с чего тебе вообще всё это далось, но… — А тебе с чего? — Ну… — подумав, я заявляю с уверенностью: — Ну, это же ты. — Отличное объяснение, — Син усмехается. — В любой другой момент я бы его принял, но сейчас мне грозит смерть от лап ужасной ящерицы, так что придумай получше. Я честно пытаюсь сформулировать что-то внятное, но не получается. — Не знаю. Ты… Да ты всем нравишься! И с Главным ладишь, и с этими своими, и даже с парторгом… Уж не говоря про женщин. — Мм, — он потирается о мою щёку и мурлычет как довольный кот: — Продолжай. — Ты так много для меня сделал, жизнь спас, уже сколько раз. Так что моё отношение к тебе не изменится. А я — что? Он отодвигается и заглядывает мне в лицо: — Что? — Вот именно, ничего. — Знаешь, у тебя такие сложные логические конструкции.... Я раздражённо вздыхаю, и Син фыркает от смеха: — Да ладно, шучу. Ты считаешь, что у меня нет причин тебя любить, а значит, всё объясняется гормонами, которые шандарахнули меня по башке. Так? — Типа того. — А то, что мне нравится с тобой разговаривать, драться и трахаться, не считается? Он сжимает меня в объятьях, находит губы, и я нехотя поддаюсь. Может, всё ещё обойдётся. Очень хочется в это верить. Хотя и страшно. Но держать отстранённость становится всё труднее: из-за того, что я весь день воображал грядущий разрыв — ну, чтобы морально подготовиться, — сейчас так и хочется наброситься на Сина. Зажать в угол и целовать, или даже кусать, или вообще сожрать целиком, лишь бы он никогда не ушёл. — Тише ты! Свет потом включат, а у капитан-майора Блэйка с чего-то губы покусанные и засос на шее. Так что, ты меня не бросаешь? Я мотаю головой, и Син целует напоследок. — Отлично. Тогда пойдём объясним этой ящерице, что она выбрала не тот кабинет.

глава 8. Охота

Через полчаса я уже жалею, что Сину вступило в голову лично участвовать в засаде: спина затекла, от холодного сквозняка замёрз и шмыгаю носом, сидеть с закрытыми глазами скучно, а тишина в голове так и норовит перетечь то в мысленную болтовню, то в дрёму. Слабый отголосок сознания Сина в моей голове тоже периодически вспыхивает раздражением: в приёмной стол даже меньше, чем этот, и открытое окно там совсем рядом — очередной порыв ветра аж до меня долетает. Днём было градусов двадцать, но сейчас не больше пяти. Вот это, пожалуй, единственное, что хуже относительно моей прежней жизни: на корабле всегда была ровная температура, я и привык, а тут — вечно какие-то перепады, днём жарко, ночью холодно... Хотя в тёплой одежде мы бы под столами тем более не поместились. Так, нужно молчать. Тишина, тишина… Веселее всего будет, если таинственное существо сегодня вообще не появится, а мы так и заснём тут. Впрочем, если оно придёт через пару часов — я по-любому уже не смогу выползти из-под стола без кряхтения. Тишина… Нет, Син, конечно, умный и вообще, но иногда такой упёртый. Зацепится за какую-нибудь идею, и хоть трава не расти. Молчать! Но всё равно он милый. И не так уж это и плохо. Вот что бы мы сейчас делали? Спали. Скучища. А так — приключение. Син обожает присказку про «устроим приключение», и мы устраиваем их, даже регулярно. Хотя конкретно это пока что не особо интересное. Единственное, что можно делать, — прислушиваться к звукам с улицы. Шелест листьев на ветру, крик ночной птицы, а вон самолёт летит… Чтобы хоть немного развлечься, прикасаюсь к сознанию Сина. Ишь ты, молчит. Чтобы он столько времени сидел неподвижно, да ещё и молчал? Небось, взорвётся там сейчас от напряжения. «Хорош пиздеть в моей голове!» Я злорадно хихикаю и сбегаю обратно под свой стол. Тишина. Звук с улицы. Главное, не броситься ему навстречу. Моё сознание — чистая неподвижная тишина. Снова тот же звук. Меня здесь нет. Абсолютно пустое пространство. Теперь уже очевидно, что с той стороны окна приближаются шорохи. Уровень адреналина повышается — медленно, я умею контролировать себя, — по телу разливается тепло, а мышцы тут же забывают о том, что они затекли. Губы невольно расползаются в оскале. Иди сюда, малыш. Вот так, забирайся внутрь… Еле слышимое «шлёп», «шлёп» — как будто босыми ногами — всё дальше от окна. Скрип дверцы шкафа — очевидно, открылась. Шорох. Закрылась. Пауза. Шаги назад. Громкий, режущий по нервам звук — это скрежет тяжёлой мебели по полу. И сразу внутри головы — крик на болезненно высоких нотах, чуть не взрывает мозг. Рациональные мысли выключаются. Я выкатываюсь из-под стола, перепрыгиваю через него по направлению к двери, вылетаю в приёмную — в голове раздаётся голос Сина: «Держи!» — и хватаю маленькую тёмную фигуру. Существо гладкое на ощупь и норовит выскользнуть, оно продолжает мысленно вопить. Грохот выбитой двери, помещение наполняет мечущийся свет фонариков — и в нашу сторону ощериваются автоматы. Искоса заглядываю в лицо своему «улову». Вроде бы это девушка, хотя из-за капюшона я не уверен до конца. Чёрная кожаная одежда. Это обтягивающий комбинезон. Во рту держит три карандаша. Не выдержав, выпаливаю: «Хватит орать!». Она тут же прекращает вопль, но морщится, как от боли, и стонет: «Капкан сними…». «Какой?..» — мы оба смотрим вниз, и оказывается, что её ногу держит зубами лежащий на полу Син, который, очевидно, так и застрял под слишком тесным столом. Вцепился в икру прямо через штанину и смотрит на нас снизу вверх — как ни в чём не бывало, будто у нас тут светский раут и сейчас мы будем говорить о погоде. А вот и гроссбух валяется рядом. Свет фонариков замер. Парни с автоматами молчат. Мы с девицей молчим. А Син, не выпуская ногу из зубов, приподнимает стол и снимает его с себя. Просто удивительно, как он вообще впихнулся в такое маленькое пространство. Перехватывает ногу девушки двумя руками и осторожно вынимает из тела зубы — девица шипит и даже всхлипывает. Поднимается с пола. Под потолком вспыхивают лампы, и я морщусь от яркого света. За спинами бойцов раздаётся шум. — Расступились! — в приёмную проталкивается Главный. — Доложить обстановку! Будто сам не видит: деваха растянута в воздухе между нами, я держу под грудью, Син — за босые ноги, на пол капает кровь. Ужас в её сознании. Судя по всему, она смотрит на Сина, который, кратко доложив, отвлёкся и теперь со вкусом облизывается. Даже каплю с подбородка подобрал пальцем и отправил в рот. — Кто такая? — генерал, видимо, решил пользоваться обстановкой и колоть сразу. — На кого работаешь? Однако девушка молчит, и я чувствую её дрожь. — На кого работаешь, стерва?! — орёт Главный в своём эффектном стиле и сдёргивает с девахи капюшон. Под ним оказывается копна лохматых рыжих волос, которые тут же топорщатся в стороны и лезут мне в нос. Пара мгновений, и девица всхлипывает, а затем и вовсе начинает реветь, не выпуская изо рта карандаши. Насколько я чувствую, вполне искренне, от страха. У меня внутри что-то сжимается — до странного знакомо, — и я бессознательно обнимаю щуплое тело крепче. — Может, перевязать? — указываю взглядом на лужицу крови на полу. Несколько секунд молчат все, кроме подвывающей девахи. И потом всё приходит в движение: генерал кивает крайнему бойцу, тот подскакивает к нам, на ходу вытаскивая пакет первой помощи, остальные покидают помещение, а мы с Сином опускаем девушку на пол. Я по-прежнему держу её, на всякий случай, а он поднимается, подходит к окну и закрывает. Главный топчется возле нас, но молчит. Да уж, ну Син и постарался: под разрезанной штаниной видно, что дырки в ноге глубокие, хотя крови не так много, крупные сосуды не задел. Я отпускаю руки девушки, держу только под грудью, и она вытаскивает карандаши изо рта. Теперь, когда я лучше вижу её лицо, становится понятно, почему она такая низкорослая, хоть и мутантка. — Сколько тебе лет? — Три… — она снова всхлипывает, — тринадцать… Поднимаю глаза на генерала, по-прежнему стоящего над нами, и он — взгляд растерянный — изображает пантомиму вроде «Откуда я мог знать?». Девушку трясёт, но она то и дело смотрит на тетрадь, валяющуюся рядом. Подумав, я тянусь к гроссбуху, пролистываю — пустой — и отдаю девахе. Схватив, прижимает его к груди вместе с карандашами. — Ну что, в лазарет? — Син делает шаг к нам. Девица сразу вздрагивает и сжимается в комок, и я — опять! — непроизвольно стискиваю её крепче. — Лучше я отнесу. Ничего тёплого нет? Мы все переглядываемся, и Главный быстро расстёгивает китель. Ишь, пробрало его раскаяние. Сикорски в принципе мужик нормальный, даже добрый. Орёт, конечно, много, но за свою часть всегда горой стоит, в любой ситуации прикроет, за каждую мелочь переживает. И тут — понятно, что он не ожидал орать на ребёнка, у него самого две дочки. Завернув девчонку в китель, вместе с тетрадью и карандашами, поднимаю на руки. Мелкая, лёгкая. Такое странное ощущение. Не помню, чтобы я кого-либо носил на руках, так что с непривычки вцепился в деваху, страшась уронить. Кажется, что она очень хрупкая, — будто это не она только что залезла сюда по стене здания. Син мне рассказывал, что раньше медики дислоцировались в отдельном большом здании, но с тех пор как неподалёку построили больницу — именно с расчётом обслуживать и военных, — местный штат сократили, а оставшихся раскидали по территории части. Сейчас наш дежурный занимает пару комнат на первом этаже соседнего корпуса. Одна комната — процедурная, вторая — хранилище медикаментов и заодно ординаторская, обычно дежурный медик обитает именно там, поближе к кофеварке. И вот наша процессия: два бойца для охраны, я с девчонкой, Син — заруливает в тёмную процедурную, кто-то включает свет, я укладываю девушку на одну из двух коек, а из задней комнаты вдруг выскакивает Като — в белом халате, совсем не сонная, а короткие тёмные волосы растрёпаны. В голову неожиданно приходит мысль: выглядят так, словно кто-то, не задумываясь, ерошил их пальцами. Официально медичку зовут Катерина, но ей чем-то не нравится это имя. В полётах обычно именно она сопровождает нас в качестве бортового медика, чем моё общение с ней и ограничивается, а вот Син сразу переходит на дружеский тон: — Като! Ты чего тут делаешь среди ночи? — Да вот, задержалась… — не глядя на нас, медичка торопливо приглаживает волосы и подскакивает к девушке на каталке. Вблизи губы Като кажутся одновременно припухшими и обветренными. — Боги, где вы её взяли? Милая, как тебя зовут? Опасливо оглядев всех нас, замерших в ожидании, девчонка бормочет: — Розамунда. — О, какое красивое имя! — женщина расплывается в улыбке. — Как ты себя чувствуешь? Есть хочешь? У меня есть ореховое печенье. Като бросается в заднюю комнату. Почему-то закрыв за собой дверь. Но это кажется странным ровно до того момента, как я улавливаю характерный тихий звук — вряд ли медичке нужно открывать окно для того, чтобы взять это своё печенье. Значит, я был прав насчёт растрёпанных волос. Ладно, это не моё дело, так что когда она возвращается с жёлтой упаковкой, которую кладёт на койку Розамунды, я строю физиономию совершенно безразличную. — Держи. А что это тут у нас? Давай я аккуратно посмотрю… Тем временем Син как ни в чём не бывало гнёт свою линию: — Так всё-таки, почему ты не дома? Медичка продолжает ворковать над ногой девахи, игнорируя вопрос, а я мысленно шикаю на Сина — девчонка тоже сразу зыркает на меня. Зато Син смотрит недоумевающе, однако расспросы прекращает. Он, конечно, умный, но иногда не улавливает очевидные вещи — вот и тут в своём репертуаре. Даже я заметил, что в столовке Като всегда сидит за одним столом с сержантом Юхасом, хотя при этом они не разговаривают и делают вид, что случайно оказались рядом. Интересно, почему они скрывают? Вроде уж не то что мы с Сином… Теперь, в более спокойной обстановке, можно внимательнее рассмотреть наш «улов». Я специально старался не гадать, кто это окажется, — предположения опасны, они успокаивают и этим притупляют восприятие, — но этой девчонке, пожалуй, всё же удивился. Какая-то она с виду простая, слишком обычная и вовсе не похожа на такую, которая промышляет лазаньем по стенам военной части. Волосы рыжие, но не особо яркие. Мелко вьются. Нос и щёки в веснушках. Глаза — не «искрящиеся изумрудно-зелёные», как пишут в романах, а самые обычные, серые. Разве так бывает? Стоит одному из бойцов поправить автомат, как девчонка сильно вздрагивает — я тут же делаю шаг к ней — и, выпутав руку из кителя, хватает упаковку печенья. Но на этом и останавливается, только сжимает её в пальцах. Да что это нашло на меня? Незнакомая деваха, особых симпатий у меня к ней быть не должно, но так и хочется закрыть её ото всех потенциально опасных людей. То есть вообще ото всех. И что-то такое мерзкое шевелится внутри — будто склизкие щупальца страха, стыда, вины. Воспоминание о прошлом, о совсем других ситуациях, но они настолько похожи, что прежние чувства оживают со всей яркостью. Как будто я по-прежнему там — в том далёком прошлом, когда не мог защитить ни себя, ни кого-либо другого. Зыркнув по сторонам — непосредственной угрозы нет, — решаю всё же остаться рядом с её койкой. На всякий случай. Тем временем Като уже сноровисто зашивает ногу. Девчонка иногда морщится, однако не отвлекается от своего занятия: бросая короткие взгляды то на одного, то на другого из присутствующих в комнате, осторожно подтягивает упаковку печенья выше, к своему животу. Её рука выглядит непривычно: на пальцах нет ногтей, только ровная кожа. «Можешь показать ладонь?» Розамунда косится настороженно, но затем всё же вытаскивает вторую руку из рукава кителя и растопыривает пальцы. На подушечках нет папиллярных линий, они ровные и явственно выступают над поверхностью. Слегка отливают влажным. Полагаю, вполне похожи на источник отпечатков, которые мы нашли на стекле. «Такие маленькие руки. Удивительно, как ты забираешься так высоко». Она пожимает плечами и снова принимается бродить взглядом между жёлтой упаковкой в своих руках и сосредоточенным лицом Като, которая склонилась над раной. Не делая попыток открыть и поесть. Просто держит печенье и опасливо смотрит на медичку: словно ждёт, когда та передумает и потребует его обратно. Или, может, кто другой заберёт. Такой знакомый взгляд. Я видел его раньше. Да блядь, я видел его тысячи раз — и от этого тошно. Като уже почти закончила с раной, бойцы из службы безопасности следят за происходящим, а нам, в общем-то, здесь больше делать нечего. Однако когда Син кивает в сторону выхода, девчонка вскидывает глаза на меня. «Вы уйдёте?» — раздаётся в голове. «А что?» «Я думала, вы останетесь». Я всегда узнаю скрытую просьбу. Ну, хотя бы потому, что сам с большим трудом прошу о чём-либо, даже Сина. «Ты хочешь, чтобы мы остались?». На самом деле мне тоже не хочется оставлять её здесь одну — опять же, что за глупость, ведь она вовсе не «одна», и никто не причинит ей вреда... То есть не должен. Я знаю, что не должен, но почему-то это не успокаивает. Другой вопрос, что подобная инициатива с моей стороны будет выглядеть странно, а вот если девушка сама попросит — вполне себе предлог. Она так знакомо мнётся, не решаясь сказать. Снова с опаской оглядывает всех прочих в комнате. Всё же говорит тихое: «Только вы. Если можно». — Господин капитан-майор, можно с вами поговорить? — указываю Сину глазами на дверь и мысленно добавляю для Розамунды: «Я скоро вернусь». В отличие от площадки перед нашим шестым корпусом, которую по ночам освещают лишь прожекторы КПП в отдалении, здесь у выхода горит свет. Я на пару секунд замираю, разглядывая фонарь: уже осень, и мошек, бьющихся в матовое стекло, больше нет. Жаль. После долгой жизни в космосе мне нравится наблюдать, как вокруг всё живёт, мельтешит, постоянно меняется. Зимой слишком мертво. Мы с Сином отходим дальше, в темноту под деревом. Прислушавшись к ощущениям — сознания девчонки не слышно, — на всякий случай всё же говорю вслух, шёпотом: — Я останусь с ней. Прикажешь? — Как хочешь. Завтра тебя ждать? Мне нужно будет распоряжение о стрельбах. — Можно взять стандартное, оно на рабочем столе слева. Син задумчиво смотрит в сторону окон лазарета: — Что думаешь о ситуации? И я, прежде чем успеваю нормально всё обдумать, уже выпаливаю раздражённое: — Я думаю, что ты напугал ребёнка до смерти. — Вообще-то не такой уж она и ребёнок. И нехрен лазать воровать у военных. Хорошо ещё, что мы её поймали, а если бы стрелки сняли — бухнулась бы с шестого этажа. — Всё равно, необязательно было устраивать спектакль. Схватили и ладно, а ты начал облизываться, будто собираешься её пополам перегрызть! — Чё ты взъелся на меня?! Ну облизнулся разок — сам знаешь, что вкусно. Гарантирую, ты бы тоже так сделал! — Нет, не сделал! Я выбираю из своей весовой категории! Син сжимает меня за плечи и заглядывает в лицо: — Что тебя цепануло так, а? — Да просто… — я отвожу глаза. — Нельзя так с детьми! Но он, конечно, прав — я реагирую слишком болезненно. И даже знаю почему. Я видел слишком много подростков в клетках, бывали среди них и мутанты. Так странно: я хорошо помню, как приводили новичков, но не помню, как сам там оказался. Вот я был в приюте, а потом — уже несколько побед за спиной, уверенность в себе. Но между этими двумя точками — обрывки, неразборчивые словно сон. Впрочем, я и приют не то чтобы в подробностях помню, лишь отдельные моменты. Остальное расплывается и ускользает. Больше всего раздражает, что не могу точно вспомнить своё свидетельство о рождении, только знаю, что там было написано: «Эйруин» и ещё дата рождения. Насчёт октября я почти уверен, а вот число — кажется, что третье, но... Если честно, я ведь даже не помню, как оказался в кабинете директора. Где нашёл это свидетельство. Как оно выглядело. Вообще ничего. Может, я всё это выдумал. Или видел похожий эпизод в фильме, а теперь считаю его событием из собственной жизни. Я читал, что так бывает, люди помнят такое прошлое, какое хотят. Может, меня на самом деле зовут Эрик. Просто мне бы хотелось представить, что я совсем другой человек. Не тот, у которого было это имя, да и вся эта жизнь. Имя «Эйруин» я мог вычитать в книге — ага, как Син и говорил, в фэнтези про бородатых волшебников. Я кучу всего читал, уже и не помню. Например, откуда я знаю его значение? Этого явно в документах не могло быть, так откуда вообще я взял эту «Белоснежку»? Тем не менее, от приюта остались хоть какие-то воспоминания. А от тех первых лет, когда меня продали, — лишь кусочки. Ощущение бетонного пола, на котором я лежал. Алюминиевая миска с кашей, помятая и поцарапанная, — картинка тут же возникает перед глазами. Уверен, я и через пятьдесят лет буду видеть её так же чётко, будто это было даже не то что вчера, а пару часов назад. И сразу же из глубин памяти расползается чернота: страх, одиночество, отчаяние — такие яркие, как будто я снова там. Отвлекает неожиданное — для того времени и тех эмоций — ощущение: кто-то обнимает меня, крепко сжимая, гладит по спине. Но поддаваться я не тороплюсь. Ощущение даже раздражает, принуждая вынырнуть из воспоминаний, — а они хоть и болезненные, но... Не знаю, они мои. Там, в глубине, настолько больно, что даже приятно. Привычно. Всё предсказуемо. В отличие от этой новой жизни, где нужно переучиваться, стараться соответствовать, пытаться угадать, как правильно. К уху прижимаются тёплые губы, щекочут дыханием: «Ру?..» Приходится приложить усилия, чтобы вернуться в реальность. Закопать воспоминания обратно. Глубже. Прошлое нельзя трогать, иначе оно меня разорвёт и сломает окончательно. Хотя, если честно, иногда этого хочется. Чтобы всё стало просто. Ладно, Син ждёт меня. Сейчас я здесь, рядом с пятым корпусом, вокруг октябрьская ночь, и у нас есть дела. Прошлое ушло. Син ещё раз проводит пальцами по моей спине, вдоль позвоночника, прикасается к сознанию — вопросительно. Шепчу: «Всё нормально». Он кивает. «Сиди с девчонкой сколько нужно, с работой я разберусь. И с Главным поговорю, он будет только рад свалить на нас ответственность за мутантку. Но, Ру… — он отстраняется и заглядывает мне в глаза, — не давай ей манипулировать тобой. Да, мы хорошие парни, мы не мучаем детей, но также мы не разрешаем всем желающим лазать в окна, будто это какой-то аттракцион. Ты её не знаешь, она может оказаться кем угодно за этим милым личиком. Мы со всем разберёмся, но сейчас — не поддавайся эмоциям». В окне лазарета верхний свет меняется на приглушённый, скорее всего, от настольной лампы. «Я постараюсь». «Спокойной ночи», — он легко прижимается к моим губам, не целуя, и сразу отодвигается. «И тебе». Хорошо, что Син так и поддерживает эту традицию с пожеланием спокойной ночи: сам бы я не решился его попросить, но всякий раз эти слова отзываются теплом в груди. Как будто теперь у меня есть семья, и мы можем говорить друг другу такие интимные вещи. *** В лазарете командир строит официальное выражение лица и приказывает мне остаться охранять девушку, а вскоре после его ухода двое бойцов из эс-вэ-беза прислушиваются к сообщению в наушниках — судя по непроизвольным взглядам на меня, это там Главный устанавливает субординацию. Девчонку мы пристегнули за здоровую ногу, но больше решили не привязывать. Будем дежурить по очереди. Немного смешно: трое мужиков на такую пигалицу, которая выглядывает из кителя будто нахохлившийся воробей. Один из парней укладывается на свободную койку, я — на полу, тут хоть и холодно, зато можно вытянуться в полный рост. Като сказала, что тоже останется с нами, и ушла спать на своё официальное место в задней комнате. Прикасаюсь к сознанию Розамунды: «Спокойной ночи». Пауза, но потом девчонка всё же отвечает: «Угу. Спасибо».