Идеальные звёзды (4)

глава 9. Утренний кофе

Открыв глаза, в первое мгновение не могу сообразить, где я. Небольшая комната, освещённая лишь тусклой настольной лампой. Зябко, жёстко, перед носом — металлические ножки с колёсиками. Пол. Я на полу лазарета. Дежурство. Ярко-зелёные цифры на экране часов. Минута до звонка будильника. Всё-таки приятно контролировать своё тело настолько хорошо. Кошусь наверх, на бойца эс-вэ-беза, который на стуле у стены запахнулся в куртку, обняв свой автомат так, словно это что-то тёплое и приятное. Парень легко кивает в ответ. Поводит плечами, разминая спину. Удивительно: с виду лет не так уж много, но он такой собранный, деловой. Я за последнее время привык, что молодёжь — это шумное и безответственное стадо баранов, которое без строгого командования тут же разбредётся кто куда и ещё непременно вляпается в драку. Но по этому парню сразу чувствуется, что из спецподразделения. Пара секунд, чтобы потянуться. Поднимаюсь с пола, и мы с эс-вэ-безовцем меняемся местами. У того, который дежурил первым, а сейчас спит на койке, волосы посветлее и топорщатся «ёжиком», а у этого — чёрные и мелко вьются. Поблёскивают в слабом свете лампы. Интересно, это они сами по себе такие или чем-то намазаны? Хм-м... Не, вряд ли мне подойдёт такой блеск на голове, так что и похрен. С другой стороны, у меня ведь есть ещё один объект для экспериментов с внешностью — Син, у него типаж больше похож на этого парня. Да уж, представляю, какую морду он скроит, если я притащу банку геля для волос, или что это там такое, и начну накручивать ему укладку. Обидится ещё — капитан-майор Блэйк же у нас и без этих «финтифлюшек» идеален, хе-хе. Ему ведь только самому можно себе ногти красить, а если я что-то предлагаю, он воспринимает это то ли как критику, то ли как вторжение на свою территорию. В общем, хрен знает, чего он там оскорбляется, но лучше его внешность вообще не трогать. За окнами светлеет предрассветная серость, однако она не убеждает мой организм в том, что уже утро — глаза так и съезжаются в кучу. Да и после сна на холодном полу мышцы задеревенели. Нужно выпить горячего. Цепко оглядываю бесформенный свёрток на койке: Розамунда с головой завернулась в китель и покрывало, только копна волос торчит. Вроде спит. Дверь закрыта на замок, окна тоже выглядят надёжными. Значит, я могу сходить в другую комнату, к кофеварке. Главное, прокрасться тихонько, чтобы никого не разбудить, но с этим у меня обычно проблем не бывает. В ординаторской от кушетки у окна доносится размеренный звук дыхания Като. Она отдала покрывало девчонке, а сама накрылась курткой — такой же чёрной форменной, как у парня из эс-вэ-беза. Чёрт, почему я не догадался захватить свою? Как был в кителе, так и хожу, а ведь мог бы сейчас тоже кутаться в приятное тепло куртки. Вот же тормоз. Так, а чая здесь и нет. Ну блин... Придётся пить кофе. Ещё и свинство какое-то: подсохшая коричневая лужица на столе, остатки кофе в кофеварке… Что за люди. Пока аппарат тихонько фырчит и булькает, я подвис, глядя в окно. Сумрак на улице светлеет на глазах. Приятное ощущение: все спят, один я стою и прислушиваюсь к тишине. Вокруг так спокойно... Хотя медичка иногда вздрагивает во сне и шевелит губами, словно бормочет беззвучно. Отпиваю маленький глоток. Кофе без сахара — та ещё гадость. Подумав, всё-таки беру дозатор… но ставлю обратно. Я говорю всем, что не люблю сладкое, но на самом деле всё немного сложнее: я не могу его проглотить. Нет, то есть заставить себя могу, но зачем? Как только чувствую во рту вкус шоколада или конфет — любых, от карамелек до мармелада, — сразу так мерзко становится, будто это… не знаю, насекомое какое-то. Или червяк — их ведь можно есть, однако большинство людей не обрадуется такой перспективе. Вот так и у меня с конфетами. Сладкий чай я в принципе не люблю, он невкусный. Кофе — могу выпить, если мне его где-то в кафе подадут или Син принесёт. То есть чтобы я не видел, как туда сахар положили. В таком случае могу притвориться, что его там нет. А вот если я собственными руками насыплю сахар — пить расхочется, точно знаю. Что ж, придётся давиться горьким. Бросив последний взгляд на спящую Като, возвращаюсь в процедурную и занимаю «наблюдательный пункт» напротив койки Розамунды. Кофе идёт неплохо: если задержать дыхание на глотке, то остаётся лишь привкус горечи. Иногда от него передёргивает, но я буду считать, что любое движение согревает мышцы, так что на пользу. Хм, такое ощущение, что я у Сина набрался: это он норовит во всякой гадости разглядеть то пользу, то выгоду, то ещё что-нибудь приятное. Полагаю, это неплохая черта. И горячий кофе наполняет приятным теплом. Жизнь удалась, почему нет. Звука дыхания Розамунды не слышно за шумным сопением двух мужиков, не определить, спит или нет, но она не шевелится. Рыжие волосы рассыпались по чёрному кителю Главного. Серебряные звёзды на погонах. Ниже — тёмно-красное покрывало. Что-то есть в этом сочетании цветов, ей подходит. И девчонка она симпатичная. Несуразная, конечно, как все подростки, но потом, наверное, будет ничего. Интересно, у неё есть парень? Говорят, нынешняя молодёжь — не то что прежде, уже с ранних лет в отношениях. Возможно, и она встречается с кем-то, ходит на свидания… В кино, например, или куда там принято… Я вот никогда не ходил. В приюте мне нравилась одна, Лизандра её звали. У неё были похожие кудряшки, только тёмные. Мне нравились её волосы и ещё что она всегда была весёлая. Шутила над всем: и над тем, что мы жили в приюте, и над тем, что кормили хрен знает как — рис и картошка всегда были недоваренные, а курицу давали малюсенькими кусочками, да ещё с перьями, — и над тем, как однажды ночью потолок в женской спальне протёк и дождь начал капать прямо на кровати. Я бы, конечно, никогда не пригласил её на свидание, об этом и речи не шло, просто в коридоре следил втихаря. Ну, какие там у нас были «свидания», в религиозном-то приюте. Обычно ходили в парк под окнами здания и гуляли туда-сюда по дорожкам. Смелые сидели вдвоём на скамейке — монашки-воспитательницы так и прилипали к окнам, следили, чтобы близко друг к другу не сели. Самым шиком считалось положить посередине какую-нибудь одежду, кофту там или что, и под этим прикрытием держаться за руки. Ходили слухи, что раньше некоторые отчаянные головы пробирались в женскую спальню, но в наше время за этим уже следили. А может, это были просто байки. В общем, я видел Лизандру несколько раз в парке с разными парнями, а потом её удочерили. Это и понятно — миловидная, яркая, улыбчивая… Таких быстро забирали. А я, значит, оказался у какого-то деда. Почему-то кажется, что он был китайцем, но я без понятия, откуда это взял, помню только редкую бороду с проседью и морщинистую шею. Дед быстро сплавил меня тётке — та ещё была бабища, огромная, руки такие будто она ими сваи забивала. Вот от неё я как раз только руки запомнил: рельефные, с выступающими венами, ногти короткие и обкусанные. Дальше уже пошла череда каких-то людей без лиц, я не пытался их различать. Всё слилось в бесконечный липкий страшный день, хотя, думаю, это были месяцы или даже годы, судя по тому, что я жил в разных... Как это назвать... Ёмкостях? Были и ржавые клетки, и деревянные ящики, и даже одно время сидел в бочке, воняющей вроде как гнилой рыбой с уксусом, — думал, сдохну там, но потом ничего, привык. Где-то среди всего этого начались бои. Сину я бы никогда не рассказал подобное, но такой образ жизни мне быстро понравился. Впервые я стал кем-то заметным, меня хвалили, давали больше еды — когда убиваешь кого-то, тебе достаётся его паёк. Не то чтобы я хотел это делать, но я рассудил, что у меня нет выбора. Вас выпускают в круг, и тут есть только два варианта: или ты успеваешь схватить разбросанные вокруг арматурины и палки с гвоздями, или стоишь, хлопая глазами в шоке, а потом тебя убивают. Умирать я не хотел. И вот здесь мне пришла на помощь вся злость, которая долго копилась внутри. Когда жил в приюте, даже и не думал, что я такой. Да я вообще считал себя скромным тихоней, который не умеет за себя постоять, — ну да, потому что я не отличался красноречием, а воспитательницы требовали решать конфликты словами. Сами бы попробовали договариваться с этими угрёбышами. А если толкнёшь кого — у него сразу то зуб вылетел, то вывих, а то и перелом. В общем, я в любом случае огребал. Но в принципе я считал себя добрым. Даже не предполагал, что, оказывается, до такой степени ненавижу других. Завидую им. Тем, кто попал в приют после смерти родителей, — они хотя бы успели отхватить кусок любви и нормальной жизни, их не выбросили, как мусор, сразу после рождения. Тем, кого усыновили, — ну, здесь всё ясно, мне-то это не грозило. Тем, кто занимал первые места в соревнованиях, получал грамоты и награды, — казалось, если бы у меня были такие достижения, это помогло бы мне стать достаточно хорошим для людей, которые приходили выбирать себе ребёнка. Но нет, ничего у меня не получалось, и те люди меня не замечали. Их я тоже ненавидел. Дни, когда они приходили, мы между собой называли ярмаркой. К назначенному часу всех вели мыться, потом стригли, затем выдавали опрятный костюм. Конвейер. И вот выходите вы в игровую комнату, разговариваете между собой, изображаете непринуждённость, но каждый знает, что вас оценивают, как в магазине. И я каждый раз оказывался ненужной вещью. Как это говорят — залежавшимся товаром? Таким пыльным и с выцветшей биркой «скидка 90%». Те люди старались на меня даже не смотреть, будто я мог заразить их одним своим видом. Конечно, все знали, что они выбирают или самых жизнерадостных, с милыми ямочками на щеках, или самых способных. Я не был ни тем, ни другим. Хотя в первое мгновение я притягивал взгляды, да. Вот эти любопытные взгляды с нотками отвращения — типа «что это за уродец такой?». Поэтому я быстренько брал настольную игру, садился с ней в углу и ждал, когда ярмарка закончится. Годы шли, я превратился в нескладного подростка, а такие потенциальных приёмных родителей уж точно не интересовали, поэтому их пристраивали куда получится. Тут было даже хорошо, что я не вышел внешностью, — не хотелось попасть в постель какой-нибудь старой тётки. Вместо этого я оказался на арене, где вдруг понял, что имею право — впервые — выразить всю свою злость. Отомстить им всем. Здесь меня не будут ругать за то, что я кого-то ударил, даже наоборот — чем больше бьёшь, тем больше хвалят. Кормят досыта. Конфеты дают. И другие в клетке смотрят на тебя уже не с презрением, а с опаской. Да, мне такой расклад понравился гораздо больше прежнего. Неожиданно я стал ценным, за меня платили огромные деньги. Ну, в то время я считал «огромной» сумму, на которую можно купить три кило сыра и пять палок дешёвой колбасы, — по меркам приюта это было целое состояние. Постепенно цена выросла в сотни раз. А теперь у меня снова нет никакой ценности. Просто человек, один из тысяч, из миллионов. Вообще никто. От прежних времён осталось только отвращение к сладкому. Не особенно критичное — например, если Син грызёт там свои шоколадки, то я спокойно к этому отношусь. Может, оно в итоге и отпустит. Если получится переучить себя. Син, да… Он, конечно, нормально ко мне относится, но такое ему рассказывать нельзя. Да и никому нельзя, это могут понять лишь те, кто сам там был и всё видел изнутри. А Син слишком хороший для этого. Герой, борется с врагами. Верит, что делает мир лучше. Иногда меня удивляет, что он не сомневается в приказах, — ведь в штабе разные люди могут быть, мало ли... Но Син верит, что все это в итоге служит на благо общества. А я — нет. Убийство есть убийство, даже если оно в красивой идеологической обёртке. Всего лишь ещё один труп — и как это мёртвое тело должно улучшить судьбу человечества? Над ним не всплывает статистика как в компьютерных играх: «Поздравляем! Убив этого человека, вы предотвратили десять взрывов, смерть тысячи людей и одной маленькой собачки!». Конечно, есть откровенные уроды, которых знаешь в лицо и их хочется задушить на месте, но таких единицы. Основная масса — обычные с виду люди, не карикатурные злодеи из комиксов, при этом они наверняка тоже уверены, что делают мир лучше. В общем, я не вижу высокого смысла во всей этой мясорубке. У меня нет красивых целей и желания спасти человечество. Просто хорошо получается убивать, потому я люблю это делать, вот и всё. Если бы я умел хоть что-нибудь другое — и если бы не Син, конечно, — в гробу бы я имел всю эту армию с их пафосными лозунгами. С другой стороны, Син ведь где-то раскопал несколько записей моих боёв и ничего плохого не высказал. То есть даже наоборот, ему вроде как понравилось. Я, конечно, категорически отказался их смотреть — я же не совсем псих, чтобы смотреть такое вдвоём с ним. И не спрашивал, кто там был, но, судя по всему, обошлось без женщин и малолеток, Син вряд ли оценил бы подобное. Вообще, я предполагаю, что если записи просочились, то тут не обошлось без самих владельцев арен — например, решили рекламу сделать таким образом, — а они бы уж не стали сливать всякую жесть, которая может окончательно взбесить полицию и власти. Да и любителей на такое всё же меньше, насколько я видел по количеству публики. По-настоящему многолюдными были бои глянцевые, эффектные, где участников представляли как каких-нибудь маньяков или преступников-рецидивистов. Я поначалу думал, что это, может, и правда, а потом мне тоже сочинили легенду. Даже ироничную, кстати. Поскольку до матёрого уголовника я уж точно мордой не дотягивал, меня записали в психи: якобы в восемь я убил своих родителей и младшую сестру, а следующие десять лет прикидывался милым ребёнком и потрошил несчастных, которые пускали меня в дом. «И вот теперь, дамы и господа, этот выродок наконец-то получит по заслугам!». Восторженный рёв публики, адреналин и непередаваемое ощущение того, что все эти люди смотрят на тебя. Нельзя говорить Сину об этом, но если честно — та, прежняя, жизнь мне чем-то нравилась. Местами даже больше нынешней армейской чуши с мелочными придирками и идиотскими фразочками по уставу. Не знаю, как это возможно, но всё же. Да, там было много отвратительного. Вообще мерзкого. И боли. И страха. И всякой дряни. Но тем не менее. А может, дело в том, что мне не с чем было сравнивать, так что и это казалось не таким уж плохим. В основном терпимым. Иногда даже приятным. Думаю, это главное, почему я до сих пор жив. Как только человек сломался внутри — сломается и в бою. А я держался. Приятно быть звездой, хотя бы даже в таком дерьме. Пусть ты валяешься на полу арены — переломанный так, что можешь только ползти, — но ведь противник и вовсе мёртв, а это значит, что ты чемпион. Номер один. Этого ненадолго хватает. А потом — доказывать всё по-новой. Ладно, пора бы выпить ещё кофе, а то подъём скоро. Как же не хочется, чтобы это умиротворённое сопение переходило в дневной шум и суматоху. Поднимаюсь осторожно, чтобы стул не скрипнул. Каждый шаг кажется слишком громким. Кофеварка. Хрен с ним, не буду сыпать новый, заварю по-второй — всё равно гадость что так, что эдак. Нужно торопиться, чтобы эти деловые парни из эс-вэ-беза не подловили меня за распитием кофе на дежурстве — хоть это вроде как нормально, они и сами пили, но почему-то кажется, что меня они посчитают безответственным недоумком.

глава 10. Скованные цепью

Я как раз успеваю допить кофе, отнести чашку и вновь занять пост, когда обе комнаты наполняет многоголосый писк будильников. У темноволосого парня браслет выдаёт такой громкий и противный верезг, что я аж морщусь, а ему хоть бы хрен — разлепляет глаза лениво, потягивается и только потом выключает. Розамунда осоловело моргает из своего свёртка. В соседней комнате скрипит кушетка медички. Далее следует препирательство, в каком составе вести девчонку в туалет. Вот тут я даже рад, что Като вчера не ушла домой, — как бы мы решали подобный вопрос мужской компанией? В итоге с ними иду я. Хотя почему, спрашивается? Типа, из-за того, что я мутант, я должен сопровождать женскую делегацию в туалет? Повезло ещё, что окно там глухое и с толстым стеклом, а иначе пришлось бы прямо в помещении с ними торчать, чтоб деваха, оставленная без надзора, через окошко не сбежала. Вообще, это интересный вопрос, сбежала бы или нет, потому что Розамунда ведь по-прежнему без обуви. Медичка выдала ей одноразовые тапки, но далеко в таких не убежишь. А может, она просто всегда ходит босая? Или всё-таки разулась чтобы лезть по стене, а так у неё, наоборот, ступни чувствительные? Спрашивать о таком, конечно, неловко, так что я просто задумчиво кошусь на ноги девчонки. Слишком большие для неё белые тапки выглядят несуразно в сочетании с чёрным обтягивающим комбинезоном. Ещё и разрезанная штанина, которую медичка вчера скрепила парой стежков через край. Умываются они бесконечно долго, потом ещё принимаются зубы чистить. Ну да, конечно, кого волнует, что я тут мнусь на заднем плане — от звука текущей воды мочевой пузырь припоминает мне весь выпитый кофе, однако приходится терпеть. Когда я наконец-то довожу их до процедурной, тут уже поджидают Син и генерал Сикорски, готовые начать допрос. Да что за бля! Пробормотав: «Капитан-майор, я на минуту», несусь обратно к туалету. Наконец-то... Стоит открыть дверь лазарета, как все люди в комнате смотрят на меня — будто на сцену вышел. От неожиданности замираю на пороге, и, как ни странно, Главный в самом деле изрекает: — Наконец-то, лейтенант! Звучит так, словно они тут все просто стояли и ждали, когда же я вернусь из сортира. — Извините, — так и тянет нервно вытереть о штаны руки, чуть влажные после мытья, но я сдерживаюсь. — Итак, — Син поворачивается обратно к девушке, которая в ответ на это движение делает шаг от него, — вы просили подождать лейтенанта Смита, он на месте. Садитесь и приступим. — Я постою, — пищит та. — Садитесь, — рычащий тон Главного недвусмысленно выдаёт его восприятие ситуации. — Пожалуйста. Девчонка бросает взгляд на меня, но всё же присаживается на койку. Нет уж, нечего тут строить мне грустные глаза. Ты, конечно, милая, но я не собираюсь за тебя бросаться коршуном на руководство, которое всего лишь хочет выяснить, с какой стати ты полезла в окно военной части. Поступки имеют последствия. Допрос, судя по всему, будет вести Син — по всей видимости, генерал и в самом деле повесил на него полномочия и ответственность за происходящее. Командир указывает светловолосому эс-вэ-безовцу на стул у стены — наш ночной «наблюдательный пункт», — и тот переносит запрошенное к койкам. Усевшись напротив девушки, Син включает запись, произносит все положенные формальности — дату, номер части, собственное звание, номер инцидента — и обращается к ней: — Имя, фамилия. Она мнётся, оглядывает всех испуганно — конечно, столпились вокруг вооружённые мужики и давят авторитетом. Като сидит на стуле в углу комнаты, за спинами её и не видно. — Розамунда. — Фамилия. Однако она поджимает губы и неожиданно твёрдо выдаёт: — Не скажу. Син реагирует спокойно: — Генномодифицированных граждан не так уж много, найти человека по внешности и описанию труда не составит. Рядовой Гимли, сделайте фото. Розамунда тоже вскидывает глаза на темноволосого эс-вэ-безовца — брови подняла удивлённо, на губах мелькает лёгкая улыбка, — но тот не реагирует, сосредоточившись на своём электронном браслете. Я тоже прохожусь по нему взглядом, задерживаюсь на нашивке «С. Гимли», но не замечаю ничего, достойного столь пристального внимания. Может, он просто внешне ей понравился? — Родители или официальные опекуны, адрес регистрации. От строгого тона Сина девушка вздрагивает и отрывается от заинтересованного изучения рядового Гимли — видимо, вспомнила, зачем мы здесь. Снова склонилась, поглядывает исподлобья то на Сина, то на бойца, ловящего подходящий ракурс для фото. Молчит. Затем качает головой. — Где и с кем фактически живёте? Выпаливает с истеричными нотками: — Не скажу! Они хорошие, а вы их в тюрьму посадите! — С какой целью проникли на территорию военной части номер 217-5 сегодня ночью? Девчонка молчит и шмыгает носом, но Син так же размеренно продолжает: — Вам может показаться, что заплакать — хорошая идея, но это не так. Мы на работе, поэтому в любом случае будем сидеть здесь и ждать, пока вы успокоитесь. Коротко говоря, чем быстрее мы закончим, тем всем будет лучше. И вам в том числе — сможете позавтракать. Так что давайте: с какой целью проникли на территорию? — Хотела взять тетрадку, — из-за того, что она склонила голову, голос звучит ещё тише. — У вас их много. — И зачем она вам? Девушка снова запинается, потом втягивает голову в плечи и бормочет: — Порисовать. Там листы белые. Син продолжает терпеливо: — Порисовать что? Вот тут Розамунда поднимает на него глаза с удивлением — я бы назвал это выражение «ты чего, дядя, с дерева рухнул?» — Рисунки. Син тяжело вздыхает, переглядывается с Главным, затем — с рядовым Гимли. Тот кивает, подтверждая, что фото сделал. — Когда вы впервые проникли на территорию военной части номер 217-5? Девушка неуверенно переспрашивает: — Это здесь? Син подтверждает, и она задумывается, беззвучно шевелит губами, затем отвечает: — Девять дней назад. — Что ещё брали, кроме гроссбухов и карандашей? — Ничего. — Где они сейчас? Если вернёте украденное имущество, это поможет в вашей ситуации. Даже я с лёгкой надеждой смотрю на девчонку. Полагаю, в армейском протоколе этот вопрос подразумевает, что военные и в самом деле не любят с кем-то делиться своим имуществом, однако он может стать зацепкой. Если бы девушка назвала конкретное место. Хотя ясно, что этот вариант слишком хорош, чтобы стать правдой, — только дурак будет честно отвечать на подобные вопросы. Интересно, этот протокол допроса хоть раз помог? Ладно мы тут, с девчонкой, но в случае с очевидными выродками — представляю, как военные скрипят зубами, подавая им кофе с печеньками и мечтая о прежнем протоколе. Вот там был настоящий допрос! Конечно, сейчас такие методы запрещены как «бесчеловечные и варварские», но ведь они были действенные. А теперь — только вопросики, вежливое обращение, напитки по требованию и всё на камеру, потому что допрашиваемый ещё может и в суд подать. Девушка косится исподлобья и молчит. Вот, даже такая пигалица не желает пойти навстречу, а уж взрослые мужики откровенно ржут над подобными «допросами». Н-да, права человека — это как бы хорошо, но в некоторых случаях не очень. Син смотрит на Главного, у того на лице мелькает выражение утомлённого страдания. Спрашивает скучающим тоном — понятно, что для проформы: — Копировали ли вы любую информацию на территории военной части номер 217-5? Передавали кому-либо полученные данные? Розамунда неуверенно качает головой. — В ближайшее время мы передадим вас на попечение приюта для несовершеннолетних генномодифицированных граждан в Данбурге. Вы будете под круглосуточным наблюдением, покидать территорию приюта запрещено. В случае нарушения этих предписаний переведём вас в исправительный лагерь для несовершеннолетних номер Д-11. Подтвердите, что поняли. — Я поняла, — голос на границе шёпота. Син выключает запись и поднимается. Остальные в комнате тоже приходят в движение. Розамунда с опаской косится на генерала — возможно, она по-прежнему прячет под его кителем гроссбух и карандаши, я нигде их не вижу, — но тот свою форму назад не требует. Сделал индифферентное лицо и будто бы не замечает, что из-под скомканного покрывала выглядывает чёрный рукав. Командир кивает мне на дверь, но стоит сделать шаг, как в сознании вспыхивает паника, и я делаю шаг назад, к девушке. Она вытирает щёки, будто от слёз, и на меня не смотрит. «Розамунда. Что такое?» Поднимает глаза. Да, блестят. «Он сказал, будет еда». Син тоже останавливается, оборачивается ко мне. Я киваю на девчонку, но он хмурится в недоумении. Разве он не слышит её? «Ты обещал завтрак». — Рядовой Гимли, сходите в столовую и принесите госпоже Розамунде завтрак. Однако девушка неожиданно повышает голос — впрочем, он явно дрожит: — А можно мне?.. Я же всё равно не сбегу. Син кивает рядовому, но Розамунда не успокаивается: — Можно мне сходить… — она запинается и бросает взгляд на нашивку на моём кителе, — с лейтенантом Смитом? В сознании раздаётся насмешливое: «Ах ты, сердцеед!», но внешне Син серьёзен: — Хорошо. Рядовой Гимли, наденьте наручники. *** Да уж, ну и зрелище: моя правая рука прикована к левой руке Розамунды, и в таком виде мы топаем к столовке. Большинство встречных откровенно пялятся, и не нужно быть телепатом, чтобы понять, о чём они думают: откуда здесь взялась малолетняя мутантка, с какой стати она в наручниках, и почему рядом с ней я — это что, шоу уродов на выезде? Ещё и тапками этими несуразными загребает, хотя они всё равно норовят свалиться. Жаль, что на ней нет генеральского кителя, я бы посмотрел на физиономии окружающих: насколько я понимаю, они должны были бы выдать воинское приветствие — ведь честь оказывается не человеку, а военной символике. А может, я понимаю неправильно. Но даже если и так, здесь хватает малолеток, которые разбираются в подобных вопросах ещё меньше моего, так что можно было бы подшутить: наорать на них за то, что не отдали честь, и отправить в наряд на кухню. То-то повара бы удивились: толпа новобранцев с недоумевающими мордами припёрлась чистить картошку. К сожалению, сейчас тепло, и Розамунда оставила китель под покрывалом — это окончательно убеждает меня в том, что она прячет там свою добычу. Интересно, она и правда рисует? Или соврала? В очереди на раздачу тоже шепчутся, озираются на нас, но дежурный по столовой — само спокойствие, будто каждый день выдаёт еду скованным парочкам генномодифицированных. Я веду Розамунду не к нашему с Сином столику рядом фикусом, а к дальней стене, вообще в угол. Снова это навязчивое ощущение, что я должен защищать её от опасности, а здесь удобное место: помещение хорошо просматривается, поблизости только пара человек, окно рядом, и даже без сетки — если что, сбежать вообще легко... Чёрт! Что опять за странные идеи! Есть левой рукой неудобно, но ладно уж, дамам — все привилегии. Несмотря на её страх и беспокойство, которые я прекрасно чувствую, девчонка держится молодцом: спина прямая, лицо нейтральное, не торопится, не жмётся, то и дело спокойно поглядывает по сторонам — как будто мы зашли перекусить в обычное кафе, а она не прикована наручниками. Это вызывает уважение. Попивая чай, Розамунда впервые за время, что мы вдвоём, подаёт голос: — Когда меня повезут в приют? — Я не знаю. Когда договорятся с руководством. — А кто? Вы? — Я не могу. У нас завтра выезд. Сейчас отведу тебя обратно, ну, могу посидеть ещё полдня, но потом мне нужно работать и собираться. — Мм… Жаль, — она делает несколько глотков. — Прямо совсем уедете? — На несколько дней. Говори, что хотела. Она зыркает на людей неподалёку и, наклонившись ко мне, понижает голос: — А вы можете проверить… Ну, чтобы со мной нормальные люди поехали? — Что ты имеешь в виду? — Ну вы знаете. Не какие-нибудь там. — Не беспокойся. Думаю, генерал лично будет контролировать, и все будут стараться, и всё в порядке. Она кивает, но лицо невесёлое. Впрочем, с чего ей радоваться? — Может, всё-таки скажешь, откуда ты? Мы не хотим тебе навредить. Ты ведь понимаешь, просто нужно разобраться в ситуации. Розамунда оглядывает столовую, мнётся, ещё больше грустнеет. — Я не могу. Пару минут жду, но она молчит. Глаз не поднимает, ковыряет ручку чашки. — Ладно. Тогда пойдём. Когда в поле зрения появляются окна лазарета, девчонка вдруг резко останавливается, тянет меня за наручники и, когда я склоняюсь к ней, шепчет: — Проверьте, пожалуйста. Ну… вы понимаете. Вы же можете с кем-то поговорить — вот с этим своим начальником или тем старым. И потом — позвоните мне в приют, пожалуйста! Она просительно заглядывает в глаза, и я киваю. — Обещаю. Когда вернусь в часть, я узнаю номер и позвоню. Но тут на лице Розамунды отражается страх — словно в голову пришла неожиданная мысль. — А они вам скажут? Они же не могут куда-нибудь меня?.. Не удержавшись, я сжимаю её плечо. — Всё будет хорошо. Здесь, конечно, странно, но за порядком следят. Как у тебя с памятью? Телефон сможешь запомнить? Она торопливо кивает, и я называю цифры. — Звони только в крайнем случае — это прямой номер генерала Сикорски. Это тот старый, он здесь начальник. Ответит его помощник, скажешь, что тебе нужно поговорить с генералом по семейному делу. На этот номер ему звонят члены семьи, так что должны соединить. Даже если не соединят — не нервничай. Назовёшь себя, скажешь, откуда звонишь, что генерал Сикорски должен быть в курсе, и чтобы ему сообщили о твоём звонке. Говори чётко и уверенно. Поняла? — А если… если я забуду номер? — Тогда… — я задумываюсь, — в сети или в любом справочнике должен быть телефон нашей части, номер 217-5. Звони хоть в хозчасть, хоть в бухгалтерию, скажи, что тебе нужно найти капитан-майора Блэйка. Ну, можно, конечно, и меня, но его — надёжнее. То же самое — назовёшь себя и прочее. В любом случае, не паникуй. Тебе помогут. Хорошо? Она глубоко вздыхает, кивает, и мы продолжаем путь к лазарету. *** Разобравшись с рабочей текучкой, я и в самом деле зашёл к Главному, сказал, что девушка беспокоится за свою безопасность. Генерал ответил — даже как-то оскорблённо, — что он уже проинструктировал всех причастных, подписал командировочные, чтобы девчонке в дороге покупали «чипсы, жвачки и всю эту хрень, которую они едят», а также на крайний случай договорился одолжить штабной вертолёт. Рассудив, что я выполнил свой долг, я направился в комнату Сина. Вообще-то мы с ним обсуждали, что накануне боевых операций нужно отсыпаться, в смысле — по отдельности, но сегодня мне хочется остаться у него. О чём я и заявил ему с порога — слишком агрессивно, потому что ожидал отказа. Думал, что за такой тон и недовольную морду он тем более меня пошлёт. А он согласился, даже с охотой. Это успокоило. Немного. Операция совсем короткая плюс четырнадцать часов на дорогу, но всё равно — нельзя даже посмотреть друг на друга лишний раз, и чем больше нельзя, тем больше хочется. От этого я начинаю вообще беситься. Сначала не мог понять, почему у меня делается такое поганое настроение, что хочется рвать всех вокруг на куски. Потом заметил связь. Догадался, что это я, видимо, настолько скучаю по нему. Раньше смущался дать Сину понять это, да и вообще я стараюсь не навязываться, но в последнее время стал смелее. Может, от отчаяния — потому что долбаные «шесть месяцев» не выходят из головы, хоть я и стараюсь не думать об этом. Срок наших отношений подходит к концу, каждый день на счету — и каждая ночь, — так что плевать мне на разумность и правила, я хочу побыть с ним хотя бы ещё немного. В общем, совсем неудивительно, что я набросился на него так, будто вконец оголодал, причём в буквальном смысле — даже за задницу цапнул. Не, ну а чо она такая… кусательная… Син, видимо, так же это понял, потому что чуть мы закончили — побежал на кухню заказывать еду. А может, почувствовал беспокойство в моём сознании. В общем, он забрался на кровать спиной к стене, усадил меня верхом на свои колени, обернул в покрывало и принялся кормить — я даже прифигел от такого сервиса. Но согласился. Приятно. Хотя и странно. С Сином мне вообще постоянно странно — от того, что ему хочется проводить со мной время, что нравится на меня смотреть, а теперь он вот ещё и про любовь говорит. И в нос целует. Я всегда думал, что так только собак целуют, но ладно, ради такого дела я готов хоть собакой побыть, хоть кем угодно. Кормёжка кончилась тем, что мы начали друг другу пальцы обсасывать, а дальше уже и другие части тела. Облизали ВСЁ. В душе я, конечно, опять полез, но тут уж Син сказал, что пора бы и совесть поиметь, а не только его — спать пора, завтра в дорогу. Однако ближе к утру, когда нужно было уходить, я не удержался и снова начал облизывать это мило-сопящее тело, прижиматься, покусывать за плечи и ненавязчиво гладить по всяким чувствительным местам. Нет, я честно старался не мешать Сину спать, но как удержаться, когда вот оно, всё такое жаркое, прямо под руками, и достаточно лишь слегка нажать пальцем, чтобы аккуратно… скользнуть… внутрь… М-м-м, как же сладко он сжимает, так крепко и горячо… В конце концов Син бормочет сквозь сон: «Давай быстрее…», и я с энтузиазмом тянусь за смазкой и презервативами. Он как-то умудряется кончить — такое ощущение, что и не проснувшись до конца, — и тут же вырубается обратно, а я выбираюсь из постели и, по-быстрому ополоснувшись, ухожу к себе. Обычно я засыпаю когда нужно, но сейчас не смог. Всё думал, что делать дальше, если — когда — разойдёмся с Сином и придётся уволиться. Провалялся час и, вымотанный круговертью рваных мыслей, встал. Лучше приеду на вылет пораньше.