Идеальные звёзды (4)

глава 11. Не порвутся ли связисты

ПРИМЕЧАНИЕ: в конце этой главы — список всех участников. *** Утром, невыспавшийся и одновременно нервный, я не стал ждать Сина, а отправился автобусом. Несмотря на то, что все обычно ругают медлительность общественного транспорта, тут он доставил меня неожиданно быстро. Ну, пока ещё до транспортной базы дошёл... Всё равно слишком рано. Однако это как раз таки хорошо: предпочитаю везде приходить первым, чтобы разведать обстановку и осмотреть помещения. Это успокаивает. Думаю, я никогда не избавлюсь от привычки оценивать любое пространство как арену для боя. Очередь на вылет небольшая, только одно подразделение, так что через пятнадцать минут я уже на корабле. Микроскопический, всего два помещения для команды: комната отдыха и общий зал. Потолки низкие, и мне приходится наклонять голову. Шея явно не рада такому неестественному положению. Быстро осмотрев комнату отдыха и застолбив одну из коек — естественно, слишком короткая для меня, — возвращаюсь в зал и занимаю удобную обзорную точку в дальнем углу. Раньше всех прибывают столичные связисты, видимо, тоже общественным рейсом. Открываю список позывных. Учитывая, что больше я этих людей, скорее всего, никогда не увижу, запоминать имена и фамилии смысла нет. Так, где я... А, вот, рядом с сержантом Юхасом, Фокстрот. Я, значит, Эхо. А как раз за мной в списке идут связисты. Двое рядовых что-то обсуждают между собой, смеются. Внешне удивительно похожи, при этом даже не только чертами, но и общим впечатлением — улыбчивые крепкие парни. Значит, это вот эти, с одинаковой фамилией. Тот, который с нашивкой медика, — Альфа, его брат — Джульетт. Третий рядовой сам по себе, то и дело зыркает на меня — это у нас Ромео. По контрасту с позитивными братьями он весь настороженный и вообще какой-то мутный. Нужно будет на всякий случай держать его в поле зрения. Офицеров двое, держатся вместе. Младший капитан — Виски, лейтенант — Чарли. Оба обычные, можно даже не пытаться запоминать их внешность, по нашивкам отличу. Офицеры малолетние, что меня раздражает. Сразу кажется, что это наверняка из-за их привилегированного столичного положения: и условия комфортнее, и требуют поменьше, и выслугу дают охотнее. Нет, я-то, конечно, не знаю, это я наслушался, пока с Сином и Главным выпивали. Мол, «ну это ж столичные...» — и снисходительные усмешки. Но даже если я воспринимаю их предвзято — всё равно раздражают. У нас офицеры в основном постарше будут, а в таком возрасте опыта мало, только самоуверенности дохрена. И ещё кажется, что для них эта операция — всего лишь повод получить красивую запись в личное дело. С таким подходом люди плохо соображают, как оно работает на самом деле, в бою. Подтверждая моё хреновое о них мнение, капитан связистов возмущается: почему до сих пор нет командующего операцией, что за бардак, они теряют время. Лейтенант поддерживает. Набурчавшись, капитан предлагает сходить на базу в столовую, и они уходят вместе. Остальные тоже разбредаются. Скидываю сообщение Сину: «Столичные штучки прибыли. Рвутся обсудить план». Мигает ответ: «Авось не порвутся. Буду к положенному времени». Вскоре появляется Фергюссон. Замечает меня, кивает. Бухается на стул — тот с противным скрежетом проезжается ножками по полу, — зевает, сильно трёт ладонями лицо. Рассеянно оглядев комнату, лезет в карман за привычными наушниками, включает. На такой громкости даже мне слышно. Какая-то танцевальная хрень. Лейтенант Баум. Задерживается взглядом на Фергюссоне, который развалился на стуле, разглядывая потолок и стуча ногой в ритм, однако молчит. Сдаётся мне, что когда Баум станет командиром, придираться будет к каждой пылинке. Садится, барабанит пальцами по бедру, вскакивает, спрашивает: «План уже раздавали?». Я качаю головой. Он угукает и начинает бродить вдоль стен, осматривая их столь тщательно, будто ищет потайной ход. Интересно, чего психует? Кто-то намекнул, что в случае успеха этой операции есть шанс получить повышение и сразу пойти в его драгоценный штаб, которым он бредит? Или есть другие причины? В зал заглядывает Като, здоровается. Радует, что корабельным медиком назначили именно её, она в курсе наших с Сином особенностей и в случае чего сделает всё правильно. Постепенно возвращаются связисты, рассаживаются вокруг стола. Капитан смотрит на часы и демонстративно вздыхает. Тяжёлые шаги Юхаса я узнаю ещё в коридоре — чёрт, да я уже давно привык различать их на подходе к комнате, чтобы избежать встречи с сержантом. Садится неподалёку от меня, цепко оглядывает связистов. Без десяти семь включаются двигатели: техники начали проверку. Баум тут же подходит к Фергюссону и барабанит пальцами ему по плечу, тот послушно вынимает наушники. Ишь, Баум разошёлся: по-хорошему следить за поведением рядовых должен Юхас, но нет, нашему дотошному лейтенанту уже охота покомандовать хотя бы в мелочах. Я же говорю — не нравится он мне. Хотя работает хорошо, тут не подкопаешься. Наконец ровно в семь в зал входит Син, за ним по пятам следует рядовой Малек — как всегда, с непроницаемым выражением на веснушчатой физиономии. Все на месте. Капитан связистов вскакивает и гаркает: «Смирно», все торопливо поднимаются. Син сразу же направляется к экрану проектора, на ходу козырнув и бросив: «Вольно». Включает его — возникает общая схема — и заявляет: — Отряд, вольно. Пять минут на изучение плана. Наше подразделение усаживается обратно. А связисты стоят. Я в первое мгновение даже не могу сообразить почему, но потом их капитан повторяет команду: «Вольно», — вот тогда все опускаются и принимаются рыться в электронных браслетах. Чёрт, мы обычно своей компанией летаем, и Син позволяет не соблюдать некоторые формальности, так я и забыл уже об этом. Надеюсь, они не вздумают в своём отчёте написать, что мы не соблюдали субординацию и вообще оскорбили их командира? Нужно быть внимательнее. Син изучающе смотрит не на схему, а на людей в комнате. Через отведённые пять минут спрашивает: — Замечания, предложения? Баум тут же поднимает руку: — Предлагаю подойти к объекту один с севера, по оврагу. — Поддерживаю, — Син оглядывает сидящих за столом. — Возражения? — Вообще-то да, — капитан связистов всем видом демонстрирует возмущение. — Есть план, и я предлагаю следовать ему. Командир смеряет его спокойным взглядом: — Что вы знаете о полевых операциях? Связист исподлобья косится на своих парней и бормочет: — Я знаю, что к тридцати у меня будет звёзд побольше. На лице его лейтенанта мелькает усмешка. Рядовые себе такого не позволяют, но следят за разговором с очевидным интересом. Однако Син спокоен, как удав: — Для того, чтобы дожить до этого момента, младший капитан, сейчас вам нужно соблюдать субординацию и принимать адекватные решения. Как считаете, справитесь? Или мне отменить операцию и затребовать другое подразделение? Губы связиста на мгновение кривятся, но в голосе никаких эмоций: — Да, капитан-майор. Я справлюсь. — И за ваших бойцов ручаетесь? Я не хочу посреди боя остаться с голой жопой, если вдруг они решат, что прикрывать командира без красивых звёздочек ниже их достоинства. Капитан зыркает на своих парней. — Ручаюсь. — Отлично, продолжаем, — Син поворачивается к большой схеме на экране. — Есть ли разумные возражения против севера? На этот раз руку поднимает лейтенант связистов: — Извините, а что плохого в восточном направлении? Подход к объекту под прикрытием растительности — обычное дело. Син кивает Бауму: — Лейтенант-майор, обоснуйте. Ну да, Баума макаронами не корми — дай внести конструктивные предложения, а уж обсуждать их он может часами, потому Син и не спрашивает его об этом. Но тут, раз такое дело, придётся слушать нашего умницу-лейтенанта, который сразу вскакивает и принимается тарабанить как по бумажке: — На данный момент мы не знаем, как указанная на схеме растительность выглядит в реальности, однако можно предположить, что рядом с городом, даже разрушенным, растительность редкая. Это значит, что... Можно подойти? — получив согласие, Баум подскакивает к схеме. — Что с высокой долей вероятности нас будет видно с этой возвышенности. В такой ситуации разумно рассмотреть альтернативы. Как мы видим, с севера довольно близко к объекту один подходит овраг. Во-первых, он обеспечивает более высокую степень скрытности. Во-вторых, в случае обстрела сыграет роль окопа. Баум замирает, глядя на командира, — ну чисто собачка, ждущая поощрения. Син кивает ему и поворачивается к офицерам. — Ещё вопросы? — Никак нет. Лейтенант связистов переглядывается со своим капитаном, но больше они не возражают, так что дальше обсуждение идёт привычным чередом. Я одним глазом кошу на схему, а другим — на связистов. Кажется, им странно, что можно критиковать детали штабного плана, и что необходимо проговорить запасной план действий — обычно он написан где-то в конце мелким шрифтом и подразумевается, что все читают его самостоятельно, — и что нужно в первую очередь ориентироваться не на выполнение задачи, а на безопасность людей. В общем, принципы командования капитан-майора Блэйка — и если учесть, насколько хорошо относятся к Сину его подчинённые, я думаю, что он всё делает правильно. Хотя я долго не мог привыкнуть к тому, что командир спокойно отдаёт приказ об отступлении, если альтернатива требует сопутствующих потерь. Как мне казалось, любой нормальный человек предпочёл бы выполнить задачу, чтобы получить похвалу, а то и премию. В личное дело запишут, какой ты молодец, эти самые звёздочки выслуги быстрее дадут. Это же разумно. А люди… Ну, нехрен было в армию идти, если не готов умереть. Но нет, у Сина везде принципы. Видите ли, подчинёнными он не жертвует. В его подразделении, действительно, в среднем держится низкий процент сопутствующих потерь. В итоге я постепенно смирился, что он руководствуется не логикой и разумными соображениями, а… Да я даже не знаю чем! Вот этой своей собственной логикой, вывернутой наизнанку! Если он такой уж гуманист, надо было в медицину идти, жизни спасать. А он вместо этого в армии всех спасает, раненых не бросает и вот это всё. Лезет за ними сам, под огонь, заебал уже. Герой хренов. Но ладно, я прикрываю. Помогаю. Куда деваться, раз он такой. В итоге я даже себя уже иногда ловлю на том, что рассуждаю как он: «Никакая цель не стоит жизни человека». Чёрт знает что такое. Всю жизнь я прожил по другим принципам, да и все вокруг ориентировались на успех, а теперь всё с ног на голову. Нынче я в команде гуманистов-неудачников, которые совершенно не стесняются проигрывать. В зал заглядывает пилот, предупреждает о взлёте, так что мы закругляемся с обсуждением и топаем в эвакуационный отсек пристёгиваться. Тут уж ворчат и наши, и связисты, что создаёт атмосферу взаимопонимания: пристёжка раздражает, на современных кораблях в этом нет необходимости, но даже устаревшие правила — всё равно правила. Даже тут — Като заняла своё официальное место с краю, рядом с парой медицинских каталок, а сержант Юхас ненароком оказался рядом с ней. Друг на друга не смотрят. Ну и я в их сторону не смотрю, не стоит смущать людей, если уж они не хотят афишировать свои отношения. Целый час, потраченный на сидение в эвакуационном отсеке, где единственное развлечение — разглядывать друг друга, серые стены и металлическую сетку пола. Когда мы летаем своим подразделением, то не тратим на это время, — и я подозреваю, что так делают все, — но поскольку у нас тут показательная операция, приходится соблюдать инструкции. Даже смешно: получается, что мы со связистами рисуемся друг перед другом, хотя эта пристёжка нахрен никому из нас не сдалась. Поскорее бы уже перебраться в комнату отдыха. *** ПРИМЕЧАНИЕ: Список участников (с позывными) в порядке старшинства: 1. капитан-майор Синхард Блэйк (Танго) 2. младший капитан связистов (Виски) — ходит вдвоём с Чарли 3. лейтенант-майор Йозеф Баум (Дельта) — мечтает о переводе в штаб 4. старший лейтенант связистов (Чарли) — держится своего капитана (Виски) 5. младший лейтенант Эрик Смит (Эхо) 6. сержант Лайош Юхас (Фокстрот) — сосед по душу, огромный как медведь и любит петь 7. рядовые: Фергюссон (любит музыку), Малек (безэмоциональный парень с веснушками); из связистов — молчаливый (Ромео), медик (Альфа) и его брат (Джульетт)

глава 12. ВЫКЛ / ВКЛ

ПРИМЕЧАНИЕ: в конце этой главы снова будет список всех участников с пояснениями. *** Одиннадцать часов свободного времени в пути прошли быстро, по большей части я валялся в комнате отдыха и читал. Почему «одиннадцать», если в предварительном плане было указано «двенадцать»? А потому что Син всегда, без исключений, проводит тщательную предварительную проверку: и функционирование связи, и визуальный осмотр бойцов, и даже в магазин каждой винтовки лично заглянул. Конечно, проверка предписана инструкциями, но многие подходят к ней формально и вообще считают пустой тратой времени. Мол, слишком уж перестраховка. Однако я поддерживаю Сина в этом «занудстве». Он как-то рассказал, после чего стал таким осторожным: поначалу, когда его только назначили, он стеснялся перепроверять вроде бы опытных бойцов, но однажды — буквально наступив на горло своему смущению — всё ж таки решил посмотреть магазины. Ну, и у одного оказались холостые патроны. Хрен знает, как оно вышло, но повезло, что выяснилось заранее, а не в бою. После того случая Син решил действовать по принципу «Если от этого зависят жизни людей, никакая перестраховка не будет лишней». Снова пристёжка. Только серо-металлический отсек и гудение двигателя. К исходу часа я бы уже даже согласился послушать музыку Фергюссона, лишь бы хоть чем-нибудь развлечься. Высадка. Тут я не могу удержаться от удовольствия понаблюдать за связистами: капитан взглядом указывает своему лейтенанту на ту самую «растительность», по которой предлагал идти штабной план — она и в самом деле довольно редкая. Овраг однозначно выглядит более надёжным укрытием, а это значит, что Син в итоге оказался прав. Что, выкусили? Погода ясная, на небе редкие облака, но большую часть времени местность освещает низко висящее над горизонтом утреннее солнце. Что плохо для нас, потому что мы слишком заметны. Ладно хоть не жарко, и на том спасибо, а то я бы семью потами изошёл волочь всё, что Син посчитал нужным на меня навьючить. Ну, я ж мутант, такой сильный — давайте этим пользоваться! Конечно, я люблю крупный калибр, но я вообще-то предпочитаю стрелять из этого пулемёта, а не таскать его на себе вместе с металлическими ящиками, полными патронов. Опять же, спрашивается, зачем его переть, если контакта с противником не ожидается? А вот как раз потому, что Син любит перестраховываться — и отчего бы не заставить меня тащить эту дуру, раз уж я могу? Но ладно, тут я с ним тоже согласен. Просто когда обтекаешь потом — риск обезвоживания, между прочим! — волоча целую кучу дополнительного на весь отряд, хочется поныть. Это угнетение мутантов, блин! Проход по оврагу. Цель, полуразрушенный нежилой город, всё ближе. Здания не выше четырёх-пяти этажей, пустые коробки стен, сквозь окна которых видно небо. Вот на этом этапе микроскопические размеры корабля радуют: на малых оборотах двигателя он, как и мы, тихо подкрадывается к городу, хотя, конечно, по другой траектории. Вскоре в наушнике раздаётся голос пилота: «Это база. Я на месте», — значит, получилось спрятаться где-то в тени домов и развалинах на окраине, однако в случае необходимости корабль сможет быстро добраться до нас и прикрыть огнём бортовой пушки. Боезапас там небольшой, ведь это корабль для разведки, а не для боя, но всё равно — мысль о возможной огневой поддержке успокаивает. Итак, мы уже рядом, пора переходить к выполнению поставленной задачи. Выглядит всё просто: связисты тащат свои ящики, устанавливают передатчики в трёх зданиях на окраине города, и мы отходим. По данным разведки противник в этом районе бывает редко, именно поэтому его и выбрали для создания первой базы на этой планете. Первый передатчик установлен. Второй. Всё идёт отлично, осталось совсем немного, и самое время невольно расслабиться. Вон, у Фергюссона время от времени взгляд плывёт мечтательно, как будто он мысленно уже вернулся домой, получил премию и пошёл её тратить. Братья-связисты переглядываются, снова чего-то там улыбаются между собой. Что такого смешного они нашли? Один другому указывает глазами на их лейтенанта, Чарли, говорит что-то одними губами, беззвучно — брат прыскает от смеха. Хрен знает, может, у них там какие-то свои шутки, понятные только им. Малек собранный, как всегда. Держится рядом с сержантом Юхасом, то и дело размеренно, как часы, бросает на него внимательный взгляд, чтобы не пропустить возможную команду. Сина я мысленно не трогаю, не стоит его отвлекать. Когда Баум и Джульетт бегут к третьему зданию, я вдруг замечаю нечто странное: на стене разрушенного здания неподалёку от них вздымается облачко пыли. Хотя среди этих обломков всё пылится... Но в следующий момент рядовой роняет ящик с передатчиком, хватается за шею и, давясь текущей изо рта кровью, валится на обломок стены рядом. Сползает вниз, цепляясь слабыми пальцами. Последующее сливается в быстро мелькающий калейдоскоп. Син орёт: «Стрелок!». Баум падает на землю, как и все вокруг меня. Особенно эпично бухаюсь я, навьюченный тяжестями будто скотина какая-то. Однажды я себе сломаю что-нибудь об эти чёртовы ящики с патронами. Теперь уже выстрелы очевидны, хотя звука не слышно и разброс слишком большой. Я бы сказал, что это мелкий калибр — скорее всего, с верхних этажей дома через дорогу от Баума и Джульетт. Вот так и доверяй разведданным: говорили ведь, что в этом районе наткнуться на противника маловероятно. Или это просто мы такие невезучие. С другой стороны, стрелок один, у него там какая-то мелкокалиберная хрень вместо снайперки — никто не будет устраивать засаду с таким оружием. Пользуясь паузой — скорее всего, стрелок перезаряжает, — Баум бросается к раненому Джульетт, хватает его ящик с оборудованием и буквально закатывается с ним в низко расположенную дыру в стене — видимо, там подвал. Вот только сразу после этого в наушнике раздаётся его болезненное шипение. Син спрашивает мнение капитана связистов, тот отвечает: «Это Виски. Квалифицирую огонь как неприцельный. Это не засада. Рекомендую продолжать операцию». Ну да, у нас же тут образцово-показательное мероприятие! Давайте вместо того, чтобы что-нибудь делать, будем расшаркиваться друг перед другом! Тем временем огонь становится более уверенным и кучным — калибр побольше. Выстрелы поднимают пыль по стене и вокруг дыры, в которой спрятался Баум. Так, стрелков уже двое, утро перестаёт быть томным. Голос Сина: «Дельта, запрашиваю твой статус». Баум бормочет придушенно, словно ему больно: «Это Дельта. Проткнул ногу. Я донесу, но не знаю, как поставить». Но также в наушнике явственно слышно, как Джульетт — раненый рядовой связистов — то сипит на вдохе, то булькает кровью. Пока ещё живой. Неожиданно, против правил субординации, раздаётся голос кого-то из рядовых — голоса офицеров я уже запомнил, — и в нём явно слышна паника: «Танго, это Альфа. Разрешите помочь Джульетт». Брат раненого, медик. Син запинается лишь на секунду — пожертвовать людьми или успехом операции? — и командует: «Танго — отряду. Забираем своих и отступаем к точке сбора. Альфа, берёшь Джульетт, я — Дельту. Остальные — огонь на подавление». О, не зря я тащил эту махину! Хоть постреляю в своё удовольствие. У Баума от раздражения даже голос прорезается: «Мы почти закончили!», но Син бормочет: «Заткнись, Дельта, штаб тебя подождёт». Да уж, без третьего передатчика нам не дадут ни звёздочек, ни повышений — вот такие идиотские правила. Конечно, можно было бы продолжить, но Син не будет рисковать своими бойцами ради того, чтобы всего лишь организовать связь на будущее. Если бы мы, допустим, прикрывали кого-то или в доме были бы заложники — другой вопрос, а так... «Никакая цель не стоит жизни человека». Тем временем Син и медик забрасывают свой маршрут дымовыми шашками — вот сейчас даже хорошо, что погода ясная и ветра нет, — и под прикрытием дыма отправляются за ранеными, а мы открываем огонь. Моя «детка» наконец-то приятно бухает отдачей, и приходится держать себя в руках, чтобы не увлечься азартной пальбой. Это вам не полигон, тут нужно думать не о развлечении, а о том, что я прикрываю Сина. Двое стрелков — мало, это хорошо. Пока всё идёт нормально, и у меня хватает внимания не только контролировать их, но и отслеживать образы в сознании командира. Серый дым, тут и там пронизанный солнечными лучами. То справа, то слева видны препятствия. Хрустящее крошево под ногами. Раненый рядовой: его трясёт лихорадочной дрожью, видимо, шок от большой кровопотери. Брат бухается на колени рядом с ним, дёргает застёжку своей аптечки. Но Син двигается дальше. Дыра в стене, на уровне земли, ведёт вниз. Запах сырости. Темнота, ослепляющая на пару мгновений. Тяжесть тела Баума. «Передатчик!..». «Нахуй передатчик, идём!». В окошке подвала — приглушённый дымом свет улицы. Выбираются. И вдруг краем глаза я замечаю движение — слева, в верхнем окне, далеко от двух основных стрелков. — Цель на десять, триста метров! Бессознательно тянет дёрнуть пулемёт в ту сторону, но я не могу, у меня свой сектор огня. Тупые армейские правила! А выстрелы автоматов почему-то бродят вообще не там где нужно. Они там слепые, что ли?! Только тут соображаю — я ведь не сказал, что «цель» на четвёртом этаже, вот они и ищут на земле. Спрашивается, зачем нужна моя скорость реакции, если я не умею понятно сообщать о том, что вижу?! Придурок хренов. Но только открываю рот, как челюсть заедает, а внутри всё холодеет от внезапного осознания: это не просто кто-то с мелким калибром, у него там… — РПГ! Только что толку от моих воплей — и даже от того, что автоматы наконец-то находят верное направление, — если он уже выстрелил. Секунды липко растягиваются. Стрелка всё же достала одна из пуль, он валится из окна безжизненной тяжестью. Я замечаю это краем глаза, однако взгляд будто приклеился к летящему снаряду, пока пальцы сами собой продолжают нажимать на спуск — вообще уже похрен, куда я там стреляю, потому что гораздо важнее граната. Граната летит в направлении Сина, Баума и связистов. Для неё не имеет значения ни дымовая завеса, ни даже точность попадания — людей разнесёт в любом случае. Я знаю, что Син этого не сделает, но не могу сдержаться и ору мысленное: «Бросай и беги!» И тут же их накрывает взрывом. В сознании Сина — раскалённый свет, но он не сжигает полностью, а подхватывает и впечатывает боком во что-то твёрдое, сминает рёбра, оглушая болью и меня. Всё исчезает. Чёртов ёбаный герой! Ведь мог, мог бы рвануть — наверняка он увидел выстрел в моём сознании, — но нет же! На кой хрен ему нужна эта скорость — чтобы не пользоваться ею и просто тупо сдохнуть?! В наушнике раздаётся голос капитана связистов: «Это Виски, принимаю командование. Виски — отряду. Отступаем к точке сбора». Гул — то ли в ушах, то ли внутри сознания. И пустота. Мыслей нет. Пальцы словно сами собой бродят по телу: щёлкают застёжками, сдёргивают с тела весь лишний груз. Мне нужна мобильность. Даже шлем снимаю, сейчас он только мешает. Я по-прежнему прячусь за каменным обломком, и меня не интересует ни Виски, ни прочие, ни их корабль. У меня есть задача, и мир сузился до неё одной. Чьи-то руки хватают за плечи и тянут вверх, а над ухом раздаётся сиплый крик: — Приказ отступать! Улетаем! Через мгновение руки отпускают — потому что они сломаны. Голос, сдавленный от боли: «Ахуел, блядь?..». Почему-то именно в таком варианте я его узнаю — это голос лейтенанта связистов. Но я всё равно даже не смотрю в его сторону. Пусть валит на свой корабль. Моя единственная задача — выбрать подходящий момент. Вот он. Я швыряю очередную дымовую шашку и бросаюсь к Сину. Опалённые чёрным обломки. Мерзкая вонь поджаренной плоти. Два года прошло с тех пор, как горел я, но стоит почувствовать этот запах, даже слабый, — меня тут же выворачивает. Отплевавшись, продолжаю движение по каменным обломкам. Хочется бежать, но вместо этого ползу медленно, внимательно глядя под ноги, — после гранаты мусора здесь прибавилось, а травма сейчас недопустима. Вот и братья-связисты. Можно даже не проверять, с такими травмами не живут. Сквозь звон в ушах слышится голос пилота: «Это база. Движение с юга, восемь человек». Тут же отзывается капитан связистов: «Где Чарли и Эхо?!», ему отвечает придушенный голос его лейтенанта: «Это Чарли, скоро буду». Син. По-прежнему в обнимку с Баумом — то есть с его безголовым телом. Кровь. На чёрной штанине Сина светлеет острый обломок кости. Вторая штанина целая, хотя нога вывернута ещё более неестественно. Аккуратно снимаю шлем. Ни дыхания, ни какого-либо ощущения от его сознания. В голове по-прежнему пусто. Как будто меня нет — только лишь тело, механически решающее задачи. Одну за другой. До моего сознания доносится приглушённое: «Эхо, корабль на последней точке сбора. Ждём тебя десять секунд». Звуки, не имеющие значения. Весь мир сузился до тела Сина и пары метров вокруг. Рыскающий взгляд цепляется за оранжевое пятнышко среди дыма, обломков и окровавленных тел. Нашивка медика. У него должна быть аптечка. Вернуться назад, к останкам связистов. Схватить сумку. Бухнуться обратно над Сином. Открыть аптечку. Пальцы скользят от крови. Вытряхнуть содержимое. Какие шприцы нужны? Пустота в голове. Стоит увидеть красные — руки хватают их быстрее, чем я успеваю анализировать происходящее. Сейчас я не помню название того, что там внутри, но это неважно — моё тело знает, что делать, и я привык ему доверять. Секундный взгляд на Сина — по-прежнему не дышит, — и я срываю упаковки сразу с трёх. Вокруг раздаётся шум — гул двигателей, выстрелы, голоса в наушнике, — но меня это не интересует. Словно помехи на периферии сознания. Один укол, второй, третий. У Сина вздрагивают ресницы — и сердце. Выхватываю нож, распарываю запястье вместе с рукавом — плоть идёт легче ткани — и прижимаю к его губам. «Син, нужно есть». Несколько долгих секунд — и он всхрипывает, давясь текущей в горло кровью. Кашляет, отфыркивается — мой рукав тут же покрывает россыпь красных пятнышек, — но всё равно хватает меня единственной целой рукой и вгрызается острыми зубами. Очередная задача решена. Следующая: не дать ему порвать мою руку слишком сильно, мне кровь вообще-то тоже нужна. Меня наполняет облегчением, и вместе с эмоциями в сознание, как по команде, врывается окружающее. Будто его включили. Мир снова стал прежним: мы на задании, вокруг развалины города, а бьющий по ушам грохот — это выстрелы корабельной пушки. Дым плотный, но кое-что видно: впереди слева, под прикрытием большого каменного обломка, прячется Малек. Заметив мой взгляд, подаёт знак ладонью: «статус раненого?». Я показываю: «тяжёлое состояние». Оглядываю окружающее на предмет укрытий. Малек передаёт сигнал дальше влево — за дымом не видно, кому именно. Хотя видеть и не нужно, потому что тут же в наушнике раздаётся голос — приглушённый грохотом выстрелов, но я и по обрывкам слов узнаю Фергюссона: «Танго тяжело ранен, бортовому медику приготовиться». Теперь у нас осталась одна Като. Главное, дотащить Сина до корабля. Ну, это я смогу, лишь бы прикрыли. Даю Сину ещё три — ладно, четыре — секунды и сжимаю его челюсть с боков, чтобы заставить выпустить мою руку из зубов. Мутант без сознания, дорвавшийся до крови, — то ещё животное, и отнять у него еду не так-то просто. Обмотать руку жгутом — две секунды. Перехватить Сина поудобнее, чтобы можно было нести, — четыре секунды. Смотрю на Малека. Он указывает направление движения — налево, машет ладонью над головой: «я прикрываю». Показывает обратный отсчёт: два, один... Малек начинает стрелять, а я поднимаюсь вместе с Сином — твою ж мать, да он тяжёлый как бронетанк! — и бреду к кораблю, внимательно глядя под ноги. Теперь нужно быть вдвойне осторожным: если с таким весом на плечах нога соскользнёт в щель между обломками, то вывихом ступни не отделаешься. Следующим из дыма показывается Фергюссон. А дальше — тёмно-серая махина — наш корабль, с бешеной скоростью засыпающий землю под собой гильзами. Да уж, такими темпами его скромный боезапас закончится совсем скоро, а это значит, что нужно спешить. Голос Фергюссона в наушнике еле слышно за шумом двигателя, лопастей и выстрелов, я скорее угадываю: «Эхо и Танго на подходе, нужна помощь». К моему изумлению, сквозь грохот прорывается женский голос: «Принято». И в самом деле, из эвакуационного отсека выпрыгивает Като, пригнувшись торопится ко мне и ныряет под вторую руку Сина — сдурела?! Он же тяжеленный! Тяну его на себя — ещё не хватало, чтобы обычная, не особо сильная женщина тащила двухметрового мутанта, — но медичка ощутимо пихает кулаком мне в бок и кроит недовольную морду. Говорить что-либо в таком шуме не имеет смысла — лично у меня уши болят вместе с головой, — однако и без слов выражение лица у неё вполне красноречивое. Ну, как хочет. Так, вдвоём, мы и проходим последние шаги до корабля. Като первой забирается в эвакуационный отсек, ловит руку Сина и — тянет, твою ж мать, вообще безумная женщина! Пыхтит, рычит, но держит. Ясно, что поднять его, чтобы затащить внутрь, она не сможет в принципе, но всё ж таки удерживает, давая мне время тоже запрыгнуть на бортик. Однако в этот момент вокруг сильно бухает — взрыв совсем рядом, — и меня прикладывает рёбрами о металлическую кромку. В последний момент успеваю зацепиться пальцами за неровность на полу и подтянуться, всё-таки забравшись внутрь. Мы затягиваем Сина через бортик на корабль, Като что-то кричит — скорее всего, не мне, а в микрофон — я смутно различаю звуки, но из-за гула в голове они не складываются в слова. Зато взгляд цепляется за уже подготовленную медицинскую каталку. Следующая задача: затащить Сина туда. Теперь пристегнуть ремни… Палец всё соскальзывает с последнего фиксатора — руки после выброса адреналина и перенапряжения дрожат, — а Като уже шлёпает Сину на виски датчики анализатора. Утыкается в экран, на котором скачут цифры показателей. Движение справа, на краю зрения. Фергюссон перемахивает через бортик и буквально влетает в отсек — глаза безумные, на лице потёки крови и грязи, — и я больше по губам угадываю: «Все на борту!». Я было делаю рывок к выходу — какое «все», там же ещё Малек был! — но Фергюссон, продолжая движение, несётся прямо на меня, перехватывает за талию и буквально таранит к сиденьям для пристёжки. Хренасе его на адреналине растащило! Со всей силы толкает меня на сиденье — вообще-то мимо, в поясницу больно прикладывает металлом, а я съезжаю задницей на пол — и сам бухается на место рядом, одним рывком опускает крепления. Бортик отсека поднимается, и корабль взлетает. Стойте, каталку-то не закрепили! Я вскакиваю обратно. Пол под ногами тут же наклоняется, и это живо напоминает прошлое, несколько боев, когда пол арены вот так же раскачивался. Ничего, если я тогда удержался — и победил, — то и сейчас смогу. Корабль крупно трясёт. Я допрыгиваю до середины отсека, но не успеваю поймать каталку — она проезжает мимо, волоча за собой Като: медичка вцепилась в поручень, но сил остановить эту металлическую дуру ей явно не хватает. Чёрт, в этой суматохе мы даже тормоз застопорить не сообразили! Внезапно пол наклоняется в другую сторону — каталка едет обратно, и на этот раз я всё же хватаю поручень с другой стороны от Като. Нет уж, я не позволю Сину болтаться тут по всему отсеку! Корабль сильно встряхивает — колени простреливает болью, — и наклоняет. Като падает, скользя ногами по полу, окончательно повиснув на каталке. Мои руки дёргает так, что, наверное, суставы выбило: теперь я один держу весь этот вес — и каталку, и Сина, и медичку... А если корабль наклонится ещё больше, то мы просто покатимся кувырком. В отчаянии бросаю взгляд на Фергюссона. Нет, от него помощи ждать не стоит: вцепился в крепление своего сиденья и смотрит куда-то в пространство. Даже не замечает, что у него перед носом творится. Руки дрожат, как натянутые канаты, но тут — корабль наконец-то выравнивается. Сзади, из-за моей спины, поручень перехватывает рука: Юхаса сразу можно узнать по лапам лишь чуть меньше моих. Сразу становится ощутимо легче, и вдвоём мы уже приводим каталку в порядок: дотягиваем до её стандартного места у стены, по дороге сержант рывком поднимает Като на ноги, и я наконец-то дёргаю рычаг тормоза. Теперь уже корабль ведёт себя спокойно. Уф, кажется, мы наконец-то свалили оттуда. *** СПИСОК УЧАСТНИКОВ (звания без детализации) в порядке старшинства: капитан Синхард Блэйк (Танго) — ранен при первом взрыве капитан связистов (Виски) — в финале был на корабле, по возможности командовал всем этим хаосом лейтенант Йозеф Баум (Дельта) — погиб при первом взрыве лейтенант связистов (Чарли) — Ру сломал ему руки, в финале был в медкаюте лейтенант Эрик Смит (Эхо) — сеял хаос сержант Юхас (Фокстрот) — в финале был в кабине пилота, задерживая взлёт рядовые: Фергюссон — в финале прикрывал Ру, легко ранен вторым взрывом Малек — в финале прикрывал Ру, погиб от второго взрыва молчаливый связист (Ромео) — в финале был на корабле, стрелял из корабельной пушки медик (Альфа) и его брат (Джульетт) — погибли при первом взрыве

глава 13. «Образцовая операция»

Тем не менее, корабль всё ещё маневрирует, наклоняется и мелко подрагивает, так что на этот раз пристёжка точно необходима. Пока вожусь с креплениями, замечаю, что левый рукав противно-мокрый. Жгут развязался — наверное, пока я каталку ловил, — и ткань напиталась кровью. Проверяю рану: сам не ожидал, что разрезал настолько глубоко, но сейчас уже всё в порядке, даже корочкой покрылась. Как всё-таки хорошо иметь быструю регенерацию, а то не хватало ещё, чтобы посреди всей предыдущей суматохи я внезапно свалился от кровопотери. Наконец-то можно осмотреться. Кроме Фергюссона и Юхаса места на пристёжке заняли двое связистов — капитан и молчаливый рядовой. Оба на меня не смотрят. Лейтенанта, которому я сломал руки, нет. Он тоже погиб? Так повелось, что на обратном пути занимают те же сиденья, что и до этого, даже примета такая есть. И уж точно никто не сядет на опустевшее место. Сейчас их слишком много: нет не только лейтенанта связистов, но и Малека, Баума, а также двух братьев-рядовых. Если учесть, что Син лежит на каталке, — занято только шесть мест, в два раза меньше, чем на пути сюда. Меня аж трясёт от желания броситься к Сину — сесть рядом на пол, держать его руку, вслушиваться в сбивчивое дыхание, — но вместо этого я покорно сижу у дальней стены. Разглядываю отверстия металлического пола. Ничего, он должен справиться. Однако неожиданно ко мне подходят ноги, и над головой раздаётся низкий рык сержанта: — Лейтенант, поменяетесь со мной местами? Там движок, от вибрации голова болит. Здесь потише. Я поднимаю недоумевающий взгляд на Юхаса, а рядовой связистов раздражённо фыркает: — Может, у тебя ещё пмс там? Тампоны не нужны? Сержант, не отрывая взгляда от моего лица, бросает: — Заткни хлебальник. Так что, лейтенант? Да уж, ну и «образцово-показательная операция» у нас получилась, осталось только передраться. Я киваю и уступаю Юхасу своё место, а сам перехожу на его — рядом с медичкой, которая сосредоточенно жмёт кнопки на мониторе каталки Сина. Если не поворачивать к нему голову, то лица отсюда не видно, только грязную руку и подрагивающие пальцы, зато здесь я лучше чувствую его сознание — смутно-неповоротливое, но всё же очевидно живое. Интересно, зачем Юхас это сделал? Я раньше не слышал, чтобы у него болела голова от чего бы то ни было, хотя… Не так давно его приложило металлической балкой, в больнице лежал, вроде говорили насчёт трещины в черепе. Может, из-за этого? Мои мысли прерывает голос Като: — Что с рукой? Поднимаю взгляд. Медичка указывает подбородком на мою левую руку, и я вдруг замечаю, что, задумавшись, до сих пор ещё не пристегнулся — неловко дёргаю крепления, потому что из-за боли в локте руку не согнуть. — Ерунда. Если не шевелить, то и не чувствуется. Сейчас это не главное. — Дай сюда. — Потом. — Сюда дал, — по тону Като становится ясно, что она не отстанет. — У меня никто не будет ходить с вывихом. Ох уж эти военные — все, как один, принципиальные, за порядком следят. Проще уступить. Прощупав локоть — будто специально так, чтобы я поморщился от боли, — она укоризненно смотрит на меня и одним движением — ёб твою мать! — вправляет сустав на место. — Спасибо. Продолжая смотреть в глаза, Като отпускает мою руку и говорит: — Пожалуйста, — таким тоном, словно даёт понять, кто тут главный. Ладно уж, я и не сомневаюсь, что медики везде главнее всех. Какой бы ты ни был крутой главнокомандующий, но если геморрой прихватит — будешь ползать и умолять, чтобы эти важные ребята тебя спасли. Вскоре корабль ложится на обратный курс, его перестаёт трясти, и я оглядываю присутствующих. Юхас смотрит в ответ с ожиданием. Ладно, раз уж из наших я остался старшим по званию... Поймав взгляд капитана связистов, барабаню пальцами по креплениям — может, хватит? «Образцовая операция» явно не удалась, так чего уже выпендриваться с этой пристёжкой. Выражение лица у него нейтральное. Повышает голос: — Отряд, свободное время. Сам первый встаёт, и все присоединяются. Юхас снова возникает рядом со мной — помогает отстёгивать фиксаторы на каталке Сина и бормочет сквозь зубы: — Можете передать капитану, что я был рад служить с ним? Конечно, в душе он шумит будь здоров, но похуй, у всех свои недостатки, — в ответ на мой взгляд сержант ухмыляется. Дальше, к моему облегчению, Като сама попросила меня помочь транспортировать каталку. Не хочется при всех напрашиваться на переливание крови. А в медкаюте неожиданно оказывается лейтенант связистов. Фух, а то я уж уверился, что он тоже погиб, при этом наверняка из-за моего рукоприкладства. Но нет, растянулся на койке, свесив ногу на пол, а сломанные руки положил на живот. — Это ещё что?.. — Като подскакивает к лейтенанту и заглядывает в лицо. Тот пьяно улыбается и тянет: — Привет, красотка… Медичка хватает раскиданные на полу пустые одноразовые шприцы — многовато их, — изучает названия. Хлопает лейтенанта по щеке, держа пару шприцов на уровне его глаз. — Ты всё это уколол? — Ага, — тон становится вообще довольным. — Ты ж ушла… А мне больно… Интересно, как он это сделал, со сломанными руками? Зубами, что ли? — Ну отлично… — Като бросается к одному из шкафов и начинает рыться на полках. — На пять минут нельзя оставить… Возвращается к койке с несколькими ампулами и размашисто шлёпает по щеке лейтенанта, который выглядит так, словно уже погрузился в счастливый сон. В ответ на удар он вздрагивает, моргает щёлочками глаз — и замечает меня. — А-а-а... Гадина вампирская!.. Като сжимает его челюсть, поворачивает лицо к себе и говорит громко, стараясь докричаться до уплывающего сознания: — Не спать! Понял? Это приказ! Лейтенант бормочет, видимо, обращаясь ко мне, но по факту — в лицо медичке: — Стрелять вас надо... Его глаза сонно закатываются, и Като снова бьёт по щеке. Тем временем мне окончательно надоедает следить за судьбой обдолбанного связиста, так что я принимаюсь освобождать мою руку и руку Сина — левую, которая почти целая, — для переливания крови. — Като, дашь мне?.. Не то чтобы я любил обращаться к людям по имени, но она сама предпочитает такую манеру общения, а медикам лучше не перечить. Като тут же подскакивает, хватает меня за левое запястье, склоняется, разглядывая порез. — Много крови потерял? Голова не кружится? — Ничего не кружится, давай. Однако только она распечатывает набор для переливания крови, как у входа раздаётся шум. Мы синхронно поворачиваем головы. В медблок заглядывает капитан связистов, озирает происходящее, однако не комментирует. Вместо этого на пару секунд исчезает в коридоре и впихивает к нам Фергюссона. В каюте становится ещё теснее. Теперь мне бросается в глаза, что у рядового не только лицо грязное — чётко видна граница со светлой кожей, которую прикрывал шлем, — но и вся униформа. Это раздражает. Чёрт, на крейсере у нас было бы несколько просторных медпомещений, а тут ютимся в одной комнатушке, ещё и Фергюссон антисанитарии добавил. Като бродит вопросительным взглядом между рядовым и капитаном — что случилось? — и тот поясняет: — Плечо. Теперь уже и я замечаю, что в правом плече Фергюссона что-то торчит. Наверное, осколок, только он тёмный и потому незаметен на униформе. Однако рядовой — взгляд у него по-прежнему бессмысленный — неожиданно бодро выдаёт: — У меня всё в порядке. Его чересчур оптимистичный тон наводит на мысль, что он не до конца осознаёт происходящее. Будто выдал заученную фразу. Като бросает растерянный взгляд на меня, и я забираю из её рук набор вместе с дезинфектором. — Я сам. Занимайся. — Точно? — Ага. Кивнув, она тут же решительно набрасывается на рядового, усаживает на единственный оставшийся стул и берёт инструменты, чтобы разрезать комбинезон. Фергюссон, продолжая пялиться в стену расфокусированным взглядом, снова выдаёт уверенное: — Всё в порядке. Капитан напоследок оглядывает медкаюту и уходит. Ну и хорошо, мне совершенно не хочется оправдываться тут перед ним. И так ясно, что связисты в своём отчёте выставят нас козлами. Ну, в какой-то степени это правда, конечно... Установив все трубки-иголки для переливания, выдыхаю с облегчением. Теперь можно и расслабиться. Взгляд то и дело сбивается на лицо Сина, но я держусь, отвожу глаза. Ну кровь, ну и что? Подумаешь, переломы. Это ничего, он привычный, справится. Связист спит на койке. Да уж, дел у Като невпроворот: сейчас закончит с Фергюссоном и нужно будет лейтенанту сломанные кости фиксировать. На мгновение внутри шевелится чувство вины, но я отмахиваюсь. Это действительно вышло случайно. Глядишь, он бы так и не отстал от меня, а если бы я был мягким и тактичным, послушался бы старшего по званию вместо того, чтобы руки ему ломать, Син остался бы на той планете. Мёртвый. Руки лейтенанта — небольшая цена, всё с ним будет в порядке. Тем временем Като уже освободила Фергюссона от верхней части комбинезона и инструментами ковыряет кожу. Оказывается, есть и другие осколки, достаточно крупные, чтобы на близкой дистанции пробить лёгкий бронежилет. Ну да, ведь никто не рассчитывал на контакт с противником, оделись как на прогулку. Фергюссон по-прежнему смотрит в пространство, лишь морщится непроизвольно. Однако вздрагивает от резкого звука — Като бросила в металлическую кювету очередной осколок — и переводит туда взгляд. Кривится в какой-то неопределённой эмоции, начинает поднимать руку, но Като раздражённо хватает её, удерживая. Фергюссон повторяет это движение настойчивее, мышцы лица уже дёргаются — словно что-то рвётся наружу, а он пытается это удержать. Вот тут медичка, наконец, замечает происходящее, отрывается от своего занятия. Фергюссон вырывает руку из её пальцев, всхлипывает — громко, на срывающейся ноте — и закрывает лицо ладонями. Да уж, не хотел бы я сейчас быть на его месте, терпеть не могу эти рвущие изнутри истерики. Хотя бывало, конечно. Мерзкое ощущение. Като спокойно похлопывает рядового по плечу, бормочет: «Ну-ну...». Фергюссон быстро трёт лицо, как будто хочет что-то стереть с него, но только размазывает кровь и грязь ещё больше, полосами. Вперемешку со светлыми потёками слёз похоже на камуфляжную раскраску. Стоит Фергюссону бросить ещё один взгляд в сторону кюветы, как он зажимает рот ладонью, а тело дёргает характерным спазмом. С громким: «Так, только не тут!» Като деловито сдёргивает рядового со стула, пихает в коридор, где его сразу и выворачивает. Что ж, эту «образцово-показательную операцию» уже ничем не испортишь. Вот так обычно и получается: чем больше все ждут совершенства, тем хуже результат. Медичка куда-то уходит, и в каюту Фергюссон возвращается один. Бухается обратно на стул, обмякает, проходится рассеянным взглядом по стенам и потолку каюты, останавливается на мне. Неожиданно спокойно спрашивает: — Лейтенант, вы будете писать похоронки? Покосившись на Сина, киваю. Скорее всего. — Напишите, чтоб ему звезду дали. Ну, обеспечивая безопасность, пожертвовал собой... Как там это пишут. Чтоб красиво, — он переводит взгляд на стену. Вздыхает словно бы устало. Шмыгает носом. Возвращается ко мне: — Я уже думал, что всё. Уже рядом. А тут — граната. И я такой — ну пиздец... А он такой... Ну, бухнулся на неё... И пф-ф! Фергюссон взмахивает рукой, изображая взрыв, и лицо его снова идёт рябью сдерживаемых эмоций. Но нет, улыбается. Гыкает истерично. — Пиздец, мне прям в морду — пф-ф! Блядь... Вот это вот, — он хватает со стола кювету и демонстрирует мне содержимое. Одни осколки тёмные, явно искусственного происхождения, а вот другие, светлые кусочки, я узнаю сразу. Такого добра я за всю жизнь насмотрелся. Кости. — Пиздец, а? Пиздец... — он бухает ёмкость обратно на стол. Трёт лицо. Смотрит на свои ладони брезгливо. — Блядь, вот как теперь?.. Вот так вот, а?.. Я вообще думал, уж он-то, блядь, вечный. Всегда у кого что, а у него — ни царапины. Как заговорённый. Все шутили про это. А тут, блядь... Вот как?.. Издалека доносится голос Като, на повышенных тонах. Что ещё случилось? Тем временем Фергюссон снова отключается, погрузившись в себя, бродит рассеянным взглядом по стенам и потолку каюты, шепчет себе под нос: «Пиздец...», качает головой. Прислушиваюсь к шуму из коридора. Скандал набирает обороты. Рычание Като: «Так что, мне самой?.. Единственный...». Отвечает раздражённый мужской голос, но не разобрать кто. О, рявкает кто-то другой — с командной интонацией. Должно быть, капитан связистов. Вскоре приближаются шаги двух человек. Одна из них — Като, которая влетает в каюту будто разъярённая фурия, с новыми силами набрасывается на Фергюссона. А кто второй? В коридоре, под дверью, раздаётся какое-то шуршание. Свешиваюсь сильно вбок, чтобы разглядеть, что там происходит. А, ну ясно, «единственный» — это последний оставшийся в строю рядовой, Ромео. Медичка подрядила его мыть пол. Не повезло. Вскоре Като заканчивает обрабатывать Фергюссона, и он так и уходит — полуголый, с болтающимися вокруг ног рукавами комбинезона. Теперь медичка принимается колдовать над сломанными руками лейтенанта. Она не обращает на меня внимания, а я сижу себе тихонько. Нехватка крови уже чувствуется: противная слабость во всём теле, сердце тяжело бухает, и голова кружится. Но можно потерпеть ещё минуту. Или две. Три? Зато Син выглядит гораздо лучше, дышит уверенно. Кожа стала нормального человеческого цвета, а то на меня уже был похож. Уходить, оставив Сина здесь одного, не хочется, но всё-таки пора заканчивать с переливанием. В ответ на моё движение медичка вскидывается: — Подожди. Поможешь с отчётом? Завтра проверка из штаба, нужно всё пересчитать, а у меня тут, — она обводит каюту широким кругом, — завал. Ну, и подписать. Из наших офицеров ты один остался, а к ним не хочется идти. Хочу ли я остаться здесь, под любым предлогом? Да это единственное, что мне сейчас нужно. — Конечно. — Только... Хорошо бы как-то... — Като изображает неопределённый жест ладонью. Я хмурюсь вопросительно, и она, сморщив нос, указывает на россыпь пустых шприцов — тех, которые лейтенант вколол себе щедрой рукой. Ну да, за такое не похвалят. — Хорошо, подпишу. Она кивает с облегчением. *** В итоге я так и просидел с Като всё оставшееся время. Медикаментов оказалось неожиданно много для такого с виду маленького помещения, и процесс переписывания затянулся до той степени, что уже начал бесить. Дорога домой прошла быстро. А там уже снова пристёжка, посадка, и Сина тут же захапала медбригада из больницы, я только и успел увидеть задние колёса каталки, мелькнувшие между фигурами в белой униформе. Меня же Юхас предложил подбросить до части, вместе со всеми. В другой раз я бы наверняка отказался — хоть и понимаю, что держаться с коллективом полезно для репутации, но всё равно не могу заставить себя поддерживать разговор, улыбаться в ответ на шутки и прочее подобное. Однако сейчас не хочется оставаться одному. Может, шум и суматоха отвлекут. Хотя никто и не шумит. Юхас рулит, сосредоточенно глядя на ночную дорогу. Фергюссон, не отрываясь, смотрит в боковое окно. Сзади со мной сидит Като, листает фотографии. Ну, и я молчу. В груди шевелится какое-то незнакомое чувство. Возможно, это печаль. Я обычно специально не обращаю внимания на людей вокруг, жизнь научила, что нельзя ни привязываться к кому-либо, ни даже симпатизировать — чтобы не пришлось потом разочароваться. Но Малека жалко. Нормальный парень был. Да и Баума жаль, конечно. Вечно строил из себя что-то там, но, по сути, дерьма не делал. Выпендривался, но так-то... Тоже жалко. При виде парковки нашей части Като неуверенно просит Юхаса подбросить её до дома: тут недалеко, автобусы уже не ходят, а одной в темноте идти не хочется. Тот кивает. Мы с Фергюссоном выбираемся из машины в холодный свет прожекторов и, держась в неловком отдалении друг от друга, топаем к КПП. На проходной шестого корпуса киваем друг другу на прощание и расходимся, я — в офицерское крыло, а Фергюссон — в спальню казармы. Как только захожу в свою комнату, наваливается одиночество. Син — не у себя, а в больнице, далеко отсюда. Стараюсь не думать об этом, но в голову так и лезет: вдруг я его больше не увижу? А если та ночь вместе была последней? Повалявшись пару часов, вскакиваю, одеваюсь и сбегаю вниз по лестнице. Рядовой на проходной сонно следит, как я прикладываю электронный браслет к экрану турникета, кивает. Небось, решил, что я по бабам пошёл, — те, кто работает по контракту, вольны распоряжаться свободным временем как угодно, чем многие и пользуются. Хоть всю ночь не спи — если на работе сможешь нормально держаться, то это никого не волнует. Воздух холодный, и я кутаюсь в китель. Какого хрена не догадался взять куртку? Ведь ещё несколько дней назад, когда мы сидели в засаде под столами, чувствовался холод, а сегодня вообще пар изо рта. На тёмном небе ярко сверкает белый кружок луны. Вон и звёзды — тоже холодные и колючие. Не слышно звука фонтана. Непривычно. Хотя что странного, уже конец октября, его отключили на зиму. Брожу среди тёмных силуэтов деревьев и кустарников, голова пустая — движение хотя бы отвлекает от всей этой херни, — а потом вдруг всплывает чёткая мысль: нужно сказать Сину, что я согласен жить вместе. Немедленно. Вот прямо сейчас пойду пешком в больницу, попаду к нему как угодно — хоть прорвусь с боем через стройные ряды медперсонала, хоть в окно залезу — и скажу, что согласен. Сейчас же. Даже если он без сознания или спит — скажу мысленно, он поймёт. Ладно, конечно, это я загнул. Завтра позвоню в больницу, узнаю, как он. А потом, когда пустят, скажу. Если всё нормально, то неделю продержат в изоляторе — стандартная процедура после ранения на другой планете. Значит, пустят к нему только в следующую пятницу. И если он к тому моменту не передумает, соглашусь. Поживу с ним сколько получится, хоть даже пару дней. Хватит быть разумным. Как только выйдет из больницы — только бы вышел, — в тот же день начнём искать жильё. Всё, что он хочет. Да я сам перед всем отделением скажу, что мы вместе. И Лане Смит. И Главному. Вообразив морду генерала если бы я действительно пришёл в его кабинет с подобным заявлением, нервно хихикаю — слишком громко в ночной тишине. Чёткий план успокаивает, и, оглядев напоследок ночное небо, я возвращаюсь в тёплый корпус.