Идеальные звёзды (4)

глава 17. Эльф, мутант и цыплёнок

К утру наша поездка из рабочей командировки превратилась в выездное собрание анонимных алкоголиков. Като и Гимли хмуро поглядывали друг на друга красными глазами, потом медичка вытащила из своих запасов какие-то ампулы, которые они и разделили на двоих. Розамунда вообще не хотела просыпаться, так что я перенёс её из кабины в кузов, где она тут же снова свернулась калачиком в углу скамейки. Сам я втихаря несколько раз кусал себя за руку повыше запястья: и чтобы проснуться, и чтобы взбодриться кровью. На всякий случай я всё-таки предложил повести, но рядовой, к моему облегчению, ответил, что минут через десять будет в кондиции. Тут я, конечно, напрягся — какими ещё волшебными средствами он планирует обрести бодрость за столь короткое время? — однако Гимли не стал ничего принимать, а направился к большому валуну, в тени которого уселся в позу лотоса, закрыл глаза и принялся шевелить губами. Като посмотрела на это зрелище, хмыкнула: «Везёт…» и продолжила, морщась, растирать виски. Через некоторое время рядовой вернулся к машине и полез на водительское место. Снова такой серьёзный, от вчерашнего гуляки не осталось и следа. Не знаю, насколько этот метод ему помог, тем не менее, мы погрузились и выехали. Минут двадцать я ещё боролся со сном, но, рассудив, что Гимли выглядит сосредоточенным и в кювет не съезжает, позволил себе расслабиться, прислонился головой к боковому окну и тут же вырубился. Рядовой разбудил меня на въезде в пригород Данбурга. Кафе. Нужно позавтракать. Розамунда, очевидно, тоже спала всё это время: волосы топорщатся рыжим одуванчиком, лицо мятое, через щёку идёт ярко-красная полоса — отлежала на чём-то. Я непроизвольно тоже щёку потёр. От мысли, что вот уже и Данбург, приедем совсем скоро, настроение стало ещё более пакостное, и в кафе я скупил Розамунде всё, на что она только посмотрела: и большую порцию мороженого на сейчас, и жевательные конфеты с запасом на будущее, и чипсы, и три бутылки газировки… Ясно, что командировочных не хватило, но я не стал об этом говорить, оплатил из своих. Зато при виде счастливой физиономии Розамунды чувство вины немного отпустило. После завтрака наши дамы снова переоделись в летнее, Като попросила её отпустить, а девушку мы пересадили в кабину, между мной и Гимли, — без наручников и взяв обещание не пытаться сбежать. Не то чтобы я до конца верил её обещаниям — мало ли, что ей придёт в голову, каждый борется за себя, — но всё же какой смысл бежать в незнакомом городе, окружённом пустыней? *** Однако Розамунда ведёт себя спокойно. Наконец-то пристроив в ногах шуршащий пакет, набитый бутылками и перекусом, она тут же поворачивается налево, к Гимли за рулём, и принимается его разглядывать. Прям демонстративно так изучать. Когда рядовой отвечает ей утомлённо-вопрошающим взглядом, выдаёт: — Где ваша борода? Я пялюсь на них в недоумении — уже встречались раньше? — а Гимли тяжело вздыхает. — Да я и ростом выше положенного. — Именно! — Розамунда хмурит брови и кивает осуждающе, ну прям взрослая. — Как это так?! — Мои родители познакомились на конференции толкинутых, влюбились, поженились, вдвоём взяли новую фамилию. Как знак новой жизни, — тон у рядового скучающий, будто он повторяет всё это в тысячный раз. Заметив мой недоумевающий взгляд, добавляет: — Кольца?.. Толкин?.. Качаю головой. Так, по ходу я снова не в курсе каких-то общеизвестных моментов. Гимли невесело усмехается: — Хоть кто-то не знает. — А почему не эльфийскую? — Розамунда напирает, будто допрос ведёт. — Без понятия. Но вообще, какой из меня эльф? — Ну... — девушка прищуривается и оценивающе разглядывает его лицо. — Тёмный? — Ага, конечно, — Гимли кивает снисходительно. — А что? Про них всякие есть истории. Дроу красивые. Рядовой косится на неё как будто с опаской: — Не надо про меня «всякие» истории. Розамунда улыбается довольно и тянет: — А-а-а, знаете, значит? На этот раз Гимли не отрывает взгляда от дороги впереди: — Я не настолько красивый. К моему сознанию прикасаются — совсем легонько, — и тут же, не дожидаясь разрешения, Розамунда с искренним интересом бормочет: «А что, у него нет какого-нибудь там… начальника?». Я против воли улыбаюсь, кошусь на сосредоточенного Гимли. «Думаешь, в армии все по парочкам? Вообще-то это не приветствуется». «Ну и зря. Было бы очень мило». Сдерживать ухмылку становится труднее. «Я его не знаю, так что не в курсе». Розамунда тут же поворачивается к рядовому и невинно вопрошает: — А у вас девушка есть? — Хочешь на свидание позвать? Тон Гимли нейтральный, но девчонка заметно смущается и выпаливает уже обиженно: — Больно надо! В кабине повисает тишина. Вскоре Розамунда принимается рыться в своём пакете с сокровищами, достаёт оранжевую упаковку и начинает хрустеть — судя по звуку, орешками. Предлагает мне. Это и в самом деле оказывается арахис, с сырным вкусом. Нужно запомнить на будущее, что она любит всё сырное. А Гимли не предложила. Вообще больше на него не смотрит. Поди вот разбери, чего она обиделась. Парковка приюта расположена неочевидно, в глубине узких переулков, так что нам приходится покрутиться, чтобы её найти, и всё это время в кабине стоит такой хруст, словно Розамунда вознамерилась сломать себе зубы. Наконец-то заруливаем на маленькую квадратную парковку, окружённую высотками. Солнце стоит прямо над головой, так что тени нет. Даже думать не хочу, в какую печку превратится наш фургон к тому моменту, когда нужно будет ехать обратно. Пока Гимли устанавливает сигнализацию, мы с девчонкой топчемся на краю парковки. Чувствую её взгляд, но сам изучаю верхние окна зданий. Интересно, кто там внутри, прячется за стёклами? Как оттуда, сверху, выглядит этот квадрат асфальта, фургон и мы? Точнее, я-то знаю. Как удобная мишень. И вроде понятно, что там наверху нет никакого стрелка, максимум обычные жильцы, но… Всё равно некомфортно. Закончив, рядовой подходит, и мы выдвигаемся. Узкая улочка идёт сначала между высоток, затем справа начинается металлическая ограда приюта, за ней — лохматые пальмы, пышные кусты, между зеленью мелькают аккуратные невысокие здания. Видок у нашей компании ещё тот: по бокам — мы с Гимли, два конвоира в чёрном, а в середине — худенькая и взъерошенная девчонка в жёлтом сарафане. Лично я чувствую себя то ли придурком, то ли садистом, а в целом — полным дерьмом. Редкие прохожие откровенно пялятся, некоторые даже останавливаются и провожают нас осуждающими взглядами. Надеюсь, никто не вздумает устроить разборки, потому что сейчас я совершенно не в настроении для этого. Калитка. Мы с Гимли предъявляем видеокамере удостоверения, и калитка распахивается, пропуская нас на территорию, — в этот момент моё сердце падает куда-то в желудок. Честно говоря, я надеялся на чудо: что нас просто не пустят внутрь, скажут, что это ошибка, что нас тут не ждут. Однако нет, вот мы уже топаем по широкой светло-брусчатой дорожке. Нужен главный корпус. Можно мы сделаем вид, что не нашли его, и просто уйдём отсюда? Но заблудиться невозможно, дорожка ведёт прямо, через аккуратную лужайку к зданию с белыми стенами и зелёным скатом крыши. Всего лишь три этажа, но выглядит оно солидно, а длинный ряд колонн и башенка наверху окончательно убеждают, что это и есть главный корпус. По бокам дорожки через равные промежутки стоят кусты, выстриженные в виде львов, — как суровые охранники, под взглядами которых я обречённо бреду к зданию. Сердце колотится, в горле пересохло, ладони холодные и липкие. Розамунда рядом откровенно трясётся, мнёт в пальцах шуршащий пакет. Очень хочется взять её за руку, но я, конечно, этого не сделаю. Когда поднимаемся по ступеням крыльца, я всё-таки не выдерживаю, врываюсь в сознание Розамунды, торопливо повторяю, что сделаю всё возможное. Спрашиваю, помнит ли она номер, осознаю, что называл ей лишь телефон Главного, ведь у нас в кабинете только внутренняя связь, из города не дозвониться, а свой номер я не дал, потому что тогда ещё не особо ей доверял, а теперь, в этой суматохе, она уже не запомнит, и блокнота, чтобы записать, нет — какого хрена я подумал об этом всём только сейчас?! Розамунда в ответ бормочет цифры, из-за сумбура в голове я даже не сразу понимаю, что это номер генерала Сикорски. Запинается на середине — меня окатывает её паникой, — но в итоге называет всё правильно. Внутри главного корпуса прохладно, сумрачно и пахнет дезинфекцией. Наверное, недавно мыли пол. Останавливаемся в фойе, озираясь, но к нам тут же подходит пожилая женщина: полная, с мохнатыми заострёнными ушами. Здоровается, улыбается Розамунде, предлагает проводить до кабинета директрисы. Удивляется, когда я выпаливаю: «У вас есть блокнот?», но всё-таки приносит разноцветную пачку листиков для записи. Не обращая внимания на неё и на Гимли — плевать мне, кто что подумает, — записываю свой номер телефона и отдаю Розамунде, которая судорожно сжимает розовый листок в ладони. — Звони в любое время. Глядя мне в глаза, девчонка мелко кивает. По контрасту с бледной кожей синяки под глазами кажутся ещё темнее. — Ну что, пойдёмте? — голос ушастой дамы. Я не отвечаю. Скажи спасибо, тётка, что я умею держать себя в руках, а то как дал бы тебе в зубы, по всему полу собирала бы. Да, я знаю, что это не мой приют, это не одна из моих воспиталок, и, может, конкретно эта ушастая — неплохой человек, но эти соображения ничуть не уменьшают моё желание убить кого-нибудь. *** В кабинет директрисы Гимли не пошёл, остался под дверью. Впрочем, сдаётся мне, что меня и в коридоре было слышно. Перед тем как Розамунду увели, она ещё напоследок глянула на меня мокрыми глазами, а сама этот несчастный пакет чуть не обнимает — ну, меня и сорвало. Нарычал и на директрису, и на её секретаря, наговорил какого-то сумбура, а под конец заявил, что если я услышу, что госпожу О’Брайен кто хоть пальцем тронул, хоть посмотрел в её сторону, или пакет этот у неё забрали, или что — у них всех будут проблемы. И сказал ещё так угрожающе, как Син обычно говорит: «ПРОБЛЕМЫ». Ну, то есть не мог же я незнакомой женщине старше меня выдать что-нибудь типа: «Я вам рога-то пообломаю! Если узнаю, что вы тут конфеты у детей отнимаете, всех урою!», это вам не армия. Тем не менее, директриса вроде и так впечатлилась: всё кивала своими рогами и повторяла, что у них ничего подобного нет. Ага, «нет». Как же. Но в приюте для мутантов, может, девчонке будет получше, чем у людей. А дальше я обязательно что-нибудь придумаю. За ограду еле вышел. Внутри всё тянет, самому от себя противно. Теперь, получается, и я вот — отвёл человека в приют и оставил там. И никакие разумные аргументы не помогают. Напомнил Гимли, что встречаемся в четыре на Центральной площади, дождался, пока он отойдёт, и всё-таки обернулся на белое здание, виднеющееся среди зелени. Порыскал глазами по окнам. Мысленно поискал сознание Розамунды. Такая мешанина, что ничего не разобрать, слишком много мутантов вокруг. Ладно, нужно идти, не буду же я весь день тут стоять. Можно посмотреть город. Син с Бертой как-то раз устраивали мне экскурсию: памятники, фонтаны, налево часовня, направо музей, — но из-за обилия впечатлений я тогда не особо что запомнил. Так, культурный винегрет какой-то. Впрочем, сейчас сосредоточиться ещё труднее. Побродил по улицам. Много зелени, деревья и цветы, после пустыни удивительно видеть такое разнообразие красок. Зашёл в кафе со странным названием «Крамбулет», заказал чашку чая. Хотел было спросить официанта, что значит название, но не стал. Да и чай допивать не стал. Какой может быть чай, когда беспокойство поперёк горла стоит? Выскочил из этого «Крамбулета» и направился к горам, нависающим над городом. Авось найду нужный дом.

глава 18. Идеальный дом

Ради себя я бы никогда не стал бегать в поисках решений, кого-либо напрягать и прочее, с какой стати кто-то должен мне помогать? Но для Розамунды — совсем другое дело. Если я не помогу девчонке, то кто? Правильно, никто. Вот поэтому я и топаю к дому родителей Сина. Нужно с кем-то посоветоваться, а у меня не так много знакомых. Хотя вряд ли они придумают решение. Я уже сам в голове прокрутил и так, и эдак. Где взять доказательства, что Розамунде и правда причинили вред? Всё только в её воспоминаниях, этого не хватит, чтобы обвинить сотрудников приюта. Ну ладно, по крайней мере, я попрошу их в случае необходимости сходить в приют и проверить, как она там. Ненавижу просить о чём-либо, но тут деваться некуда: если что-то произойдёт, то мне добираться далеко, это отнимет слишком много времени. На первый взгляд родители Сина кажутся нормальными, доброжелательными, но я не особенно доверяю всем этим маскам. Понятно, что они из вежливости будут улыбаться, это ещё ни о чём не говорит. Ситуация осложняется тем, что я-то должен произвести на них хорошее впечатление, а как угадать, что понравится незнакомым людям? Конечно, стараюсь вести себя воспитанно, скребу по закоулкам памяти правила этикета, всегда предлагаю помощь и всё такое, вот только моих познаний явно недостаточно для этого культурного семейства: за обедом каждый раз миллион приборов на стол выкладывают — вилки такие, ложки эдакие, ножи разные, — а я и не знаю, зачем оно всё. Хотя Син тоже игнорирует эти изыски. Но ведь ему-то простят, а мне — непозволительно. Син, конечно, говорит, что я им нравлюсь, но, с другой стороны, разве он бы сказал честно? Например, что они потом наедине ему высказывают: мол, таскаешь в наш дом какое-то необразованное уёбище, которое в ложках не разбирается. Или вот как сейчас — прямо не пошлют, они же вежливые, но потом Сину скажут: что это твой мужик ходит к нам с какими-то просьбами, требует чего-то, где ты выкопал такое наглое чмо? Но тут, ради Розамунды, я всё же рискну. Решимости моей хватает даже на то, чтобы подняться по лестнице к оранжево-бежевому дому и нажать звонок на калитке, но когда из дверей показывается Гунтер, отец Сина, я теряюсь. Я-то рассчитывал поговорить с Брунхильдой — мне казалось, она, в отличие от своего витающего в эмпиреях науки мужа, уделяет больше внимания практическим вопросам, к тому же тут такое эмоциональное дело, лучше бы с женщиной… Но отступать некуда, так что я здороваюсь и прохожу внутрь. Дом с порога окутывает запахом каких-то пряностей, кажется, корицы. Хотя, может, и нет, просто это единственная приправа, название которой я помню. Обстановка с прошлого раза совсем не изменилась: картины по стенам, и всё такое изысканное, но в то же время уютное. Интересно, за счёт чего получается такой эффект? Я раньше подобного жилья не видел, всё больше обычное, простое: где барахло по углам, и мебель стоит как-то неловко, словно не на своём месте. А здесь всё как с картинки, ещё и чисто до неприличия, хотя вряд ли так совпало, что они именно перед моим приходом устроили большую уборку. Наверное, у них всегда опрятно. Не лень же людям. Господин Блэйк выдаёт мягкие белые тапочки с помпонами и проводит на кухню. Здесь пряный запах чувствуется сильнее, а температура выше, чем в прихожей. Приглашающе взмахивает рукой в направлении круглого стола. Заглядывает в духовку, достаёт противень с печеньем, придирчиво оглядывает и, кивнув сам себе, перекладывает выпечку на большое блюдо. Ставит на середину стола. — Чай, кофе? Или, может, нормальной еды? Есть суп, рыба, пирожки с мясом… — Спасибо, я завтракал. Чёрный чай, если можно. Понятно, что горячего я не хочу, особенно по такой жаре, но нужно хоть чем-то занять руки. — Со льдом? Замираю в напряжённом недоумении. Чай со льдом? Хочу ли я такую странную фигню? Если отказаться, это будет очень невежливо? — Я сделаю кувшин на всех. Если не понравится, есть лимонад. — Кхм… Да. Конечно. Пока господин Блэйк возится с напитками, я откусываю печенье — осторожно, однако хрен что у меня получается, на идеально чистый стол тут же сыплются крошки. В самом деле, с корицей и какими-то орехами, очень вкусное, но не для моих кривых рук. Пока Гунтер не видит, я спешно заталкиваю остатки печенья в рот и смахиваю крошки в салфетку. Не успел прийти, как уже насвинячил. Лучше обойдусь без еды. Чтобы чем-то заняться, принимаюсь разглядывать фотографии на стене. В середине — свадебное фото, вокруг — улыбающиеся дети. Син в детстве был вообще смешной, особенно вон на той фотке, где у него в руках огромный моток сахарной ваты, а в довольной улыбке не хватает верхнего зуба. Берт раньше была похожа на него гораздо больше. Теперь-то она уже вся такая из себя девушка, к тому же сделала коррекцию зубов — единственная из всех, — так что они выглядят обыкновенно. Да и длинные когти на женских руках не так бросаются в глаза. К тому же лаком покрашены — ну и нормально, можно подумать, что это специально маникюр такой, мало ли что там женщины выдумывают. А в детстве, конечно, это были просто два пацана. Очень похожие на мать. Господин Блэйк — типичный южанин, смуглый, худощавый и жилистый. Даже, можно сказать, изящный. Брунхильда и внешностью светлее, и мощная такая, ширококостная — сразу ясно, в кого Син с Бертой удались, не говоря уж про эти их зубы и когти. Но если присмотреться, то сходство Сина с отцом всё же заметно. Форма носа точно его, а разрез глаз — нечто среднее между обоими родителями. Ну да, и ещё цвет: у Брунхильды и Берты глаза серые, а у Сина — тёмно-карие, хотя всё равно светлее, чем у Гунтера. Тем временем господин Блэйк ставит на стол два кувшина, с чаем и с лимонадом, и садится напротив. Конечно, я наливаю себе чай с кусочками льда. Да какая разница, что пить, в его присутствии мне всё равно ничего в горло не лезет, только и думаю, как бы не опрокинуть стакан, не разлить или не уронить. Без Сина вообще тяжко. Господин Блэйк тоже наливает себе чай и откидывается на спинку стула. — Какие-нибудь новости? Вот чёрт, я настолько погрузился в историю Розамунды, что даже не сообразил: они ведь не знают, что Син в больнице. Кстати, а как мне его называть? Раньше мы были здесь вместе, и я просто избегал этих обозначений, но сейчас — нужно подумать... «Син» звучит как-то панибратски. Они — семья, это совсем другие отношения, и тут я, знакомый с ним только два с половиной года, делаю вид, что мы на одном уровне. Но и «капитан-майор Блэйк» будет странно. А «Синхард»? Я так его и не называл никогда. Как кость в горле. Помявшись, всё же решаюсь: — Син сейчас в больнице. Но вы не беспокойтесь, всё вроде нормально. — Что случилось? — тон вполне спокойный и даже без удивления. Подумав, как лучше сформулировать, выдаю самое простое: — Очередное задание. Неудачное. Гунтер поднимает брови, изрекает философски: — Как обычно в армии. Интересно, он бы отреагировал по-другому, если бы знал, что Син мог вообще не вернуться? Господин Блэйк берёт с тарелки ещё одно печенье, разглядывает. — Это его выбор. За пятнадцать лет мы успели привыкнуть. Хотя Берт всё равно бесится. — Кстати, как у неё дела? Свадьба не ожидается? — О-о... — Гунтер многозначительно закатывает глаза. — Синберт и свадьба — понятия несовместимые. Но мы с Хильдой уже настроились, что с внуками не понянчимся, так что всё нормально. По ходу в этой семье только мы стремимся жить в собственном доме, в покое и уюте, а детям какая-то вожжа под хвост попала, сплошные приключения в голове. То ли от недостатка сна, то ли от накопившегося напряжения, но я не успеваю сдержаться и расплываюсь в чересчур радостной улыбке. Нервное. Приходится пояснить: — Да Син тоже... Говорил насчёт того, чтобы снять квартиру. Господин Блэйк оживляется: — Обязательно сообщите! Передам пирог на новоселье. Вы предпочитаете тыквенный, апельсиновый или с мангостинами? — Эм... — я задумчиво кривлюсь. — Любой? — Значит, апельсиновый. Мы обмениваемся понимающими улыбками. Син обожает цитрусы. — Вы здесь по работе? — Гунтер проходится взглядом по моей униформе. — Да. Собственно, — набираю побольше воздуха, — я хотел поговорить с вами. Мне казалось, что сбивчиво рассказывать господину Блэйку историю девушки, которую я сам знаю только несколько дней, будет неловко — она мне никто, как объяснить, с чего вдруг я проникся её судьбой, к тому же пришёл просить его, малознакомого человека? Но с Гунтером оказывается на удивление комфортно: в нужных местах он хмурится, кивает, улыбается, а в конце через стол протягивает мне ладонь. Не сразу понимаю, что для рукопожатия. — На таких людях, как вы, держится мир! — он сжимает мою руку и даже накрывает второй ладонью. — И, глядя на подобное участие в судьбе ближнего, я верю, что в итоге мы достигнем-таки прогресса, придём к настоящему гражданскому обществу и искореним насилие. Пусть не сейчас и даже, наверное, не в этом десятилетии, но всё же надежда есть. Это самое главное в жизни! Вот умеет же господин Блэйк говорить, ему бы политиком быть: как с листа читает, без запинки, с выверенными паузами и переходами интонации. И столько чувства, что мне даже становится неловко — будто это что-то неприличное. Хорошо хоть нас никто не видит, хотя я всё равно, кажется, краснею. Отвожу глаза, киваю, желая только, чтобы господин Блэйк побыстрее договорил о том, какой же я распрекрасный человек. Наконец, выдав, что он спокоен за своего сына — я от смущения вообще уже не соображаю, что конкретно он имеет в виду, — Гунтер отпускает мою руку. — Приют на Мирной, Розамунда. Сегодня поговорю с Хильдой и завтра сходим. В голове мелькает: «Лучше бы сегодня», и он кивает. — Постараемся сегодня. Проклятье, я всё время забываю, что в этом доме реагируют на мысли. А о чём вообще я думал рядом с ним? Надеюсь, всё было прилично? Син прав, когда привыкаешь жить среди людей, мутантские повадки уже раздражают. То есть это он отвык от подобного за годы в армии, а я среди генномодифицированных вообще не жил. Но господин Блэйк, видимо, замечает мою реакцию. Или снова чувствует её, вот чёрт. — Извините, вредная привычка. Я преимущественно бываю дома, с семьёй… — он улыбается с извинением. — Постараюсь больше так не делать. — Спасибо. За всё. Ну вот, ещё один повод высказать Сину претензии по поводу меня: припёрся в чужой дом, его хвалят, а он вместо признательности ещё и права качает. Хамло невоспитанное. — Вы уже скоро домой? Или задержитесь? — Выезжаем в четыре от Центральной площади. До этого времени я свободен. Посижу где-нибудь в парке. — Ну, если вы настолько любите единение с природой... А то оставайтесь. Я пойду работать, а вы располагайтесь со всем удобством. Только в мастерскую Хильды не ходите, это общее правило. У неё новый проект, везде разложены материалы, и она уверена, что они перепутаются даже от случайного взгляда. Там на двери висит табличка «Не влезай, убьёт!», — он заговорщицки понижает голос: — И это не метафора. Мысль о том, чтобы бродить по их дому без сопровождения, вызывает ощущение словно я вор. Но и отказать хозяину неловко. Ладно, соглашусь и сразу пойду в комнату Сина, там и пересижу. Мы поднимаемся, господин Блэйк улыбается, берёт со стола блюдо с печеньем и протягивает мне: — Возьмите, перекусите ещё. И если что, берите в холодильнике всё, что найдёте. — Спасибо, — бормочу я, хватаю блюдо и поспешно ретируюсь в сторону лестницы на второй этаж. Фух, вроде бы это испытание я прошёл. И даже заполучил вкусное печенье!