Вечное сияние чистого зла

                    Он ждал гибели или схватки — но пала тишина; ждал слов темной сущности, соткавшейся перед ним из ночной мглы, — она оставалась молчалива, и странные чары заставили нолдо оцепенеть. Майа Майрон, некогда прозванный прекрасным, взирал на обоих сверху, и, казалось, источал ужас и смрад, заставлявший задыхаться и вместе с тем не дающий даже пошевелиться. Келегорм хрипло вдохнул, стараясь сбросить с себя наваждение, потянулся к клинку, но так и не смог его взять. Ещё миг — и звенящее безмолвие окончилось. Послышался лай оборотней, хриплое рычание и лязгание зубов. Один больно перехватил запястье, потом сверху разом навалилось две или три огромные туши, не давая сдвинуться; тут подоспели прислужники-орки, связывая обоих.       Оборачиваясь, нолдо видел, что Берена ведут за ним. Однако верного Хуана он, как ни старался, отыскать не мог — видно, умный пёс понял, что в одиночку хозяина не отобьет, и даже если справится с волколаками, то сражения с самим Сауроном может и не выдержать. «Он поможет», — с надеждой подумалось Келегорму, и эта мысль немного согрела, заставив постепенно отойти от первого потрясения.       Их беспощадно гнали вперед, изредка подгоняя бичами. Орки хрипло смеялись, переговаривались на своем дрянном наречии, но тень Саурона исчезла. Стоило быть благодарным и за это — подобного сокрушающего ужаса нолдо не ощущал уже очень давно, и почти никогда — в пылу битвы. Да, сейчас Гортхаур исчез, но что толку? Он увидел их и узнал в них врагов своего господина, Моргота, и теперь наверняка заточит их надолго. Или, того хуже, станет пытать, или просто глумиться: в самом деле, отправиться сюда вдвоем, безо всякого плана, в надежде пройти незамеченными там, где каждый ворон или лесной зверь был соглядатаем Саурона, где зло отравило землю! Отправиться без дружины, с которой можно было хотя бы с честью погибнуть в бою! Быть взятым безоружным, во сне… Келегорм бы не сдался и в одиночку, но разорвать железные цепи, сковавшие его руки, не мог, и любая попытка раскидать окружавших его орков оканчивалась одним: его снова валили на землю, а под конец решили, что непокорного пленника проще тащить волоком или везти на варге. Тогда его заковали в цепи, обвязав ими все тело, и взвалили на спину матерому волколаку. То же сделали и с Береном — его волокли следом, но чуть поодаль, и Келегорм лишь догадывался, что тот где-то рядом, и ненавидел себя за бессилие и врага — за вероломство. Что ему стоило предвидеть опасность встретить волколаков в узком месте и выдумать путь обхода?       Словом, ему было за что корить себя, но бешеный темп бега не давал особенно углубиться в эти мысли и пасть духом — и Келегорм поневоле начал осматриваться. Их вывели на дорогу среди болот, окружавших мелкую и зловонную речку, отравленную когда-то трупами тех эдайн и эльдар, что Саурон уничтожил, заняв эти земли. Дорога была отсыпана мелким гравием и, надо сказать, по ней они добрались до берега, отделявшегося протоком от острова Тол Сирион, куда быстрее. Потом переплавили туда на грубо сколоченном широком плоту. Остатки бывшей крепости Ородрета выглядели жалко и мрачно, а ведь когда-то он помнил их цветущими, с яркими знаменами белого и желтого цвета. Своды башни из белых превратились в черные и были покрыты хлопьями сажи от сигнальных костров; но пленников провели через ней, показав лишь мельком, после чего обоих сбросили вниз, в темницы. Насколько Келегорм помнил, когда-то давно Ородрет хотел устроить здесь погреб, чтобы хранить припасы и вин, но потом оказалось, что весной его подтапливает, и подвал обыкновенно стоял пуст. Стены сочились влагой и теперь. Из маленьких узких окошек под самым верхом падал свет — слишком тусклый, чтобы хоть что-то разобрать, как показалось Келегорму вначале.       Цепи с него сняли, хотя руки оставили скованными; он упал наземь и некоторое время лежал неподвижно — так затекли за время дороги все части тела. Скоро неприятная ломота прошла, и ему удалось приподняться. Едва глаза стали видеть в темноте острее, он разглядел упавшего навзничь в нескольких шагах Берена, а вдалеке — чужие смутные тени. Он поднялся, подходя к адану. Тот перенес путь тяжелее: судя по рассеченному лицу и рукам, он тоже пытался биться. Келегорм, как мог, привел его в чувство и помог привстать.       — Ну вот и всё, мой добрый друг.       Тьелко нахмурился.       — Бороться никогда не поздно.       Что ж, это тоже было верно — и он кивнул. Потом обернулся: к ним несмело подобралась одна из тех серых теней, что прятались вдали. Он всмотрелся в осунувшееся бледное лицо и не сдержал горького возгласа, узнав в подобравшемся эльда одного из дворцовых слуг — но как он изменился! От одежды остались одни лохмотья, а на лице будто навечно застыло страдальческое выражение. Тем не менее, они обнялись, хотя радостного во встрече было мало. Эльф обернулся:       — Это не орки, друзья!       — А что, бросают сюда и орков? — спросил Турко.       — Бывает, если те провинятся. Хотя чаще убивают: я слышу это по крикам, что доносятся сверху.       Келегорм подвел Берена к дальнему углу, где тоже лежало несколько закованных, как и они; все казались истощены и измучены, но причиной тому были не голод и пытки, а растянутое во времени долгое ожидание смерти и близость тьмы, что питалась ими и разрушала их фэар. Келегорм содрогнулся, едва представив, что та же медленная смерть ждёт и его, и теперь был уверен, что нет конца ужасней подобного медленного угасания. Ему поднесли немного холодной собранной со стока дождевой воды, после чего он немного расспросил их о прошлом и о днях конца крепости; ему поведали, и краткий рассказ ничем его не утешил, а только возбудил ещё больше злости. Нескольких самых слабых из числа бывших верных Ородрета держали не связанными, полагая, что те и без того не смогут сбежать, а сбегут — так всё равно не выберутся из топей незамеченными. Он всматривался в их лица — и тем сильнее ему хотелось отпрянуть в страхе, а ещё сильнее — сбежать прочь. Но его обезоружили, и он, рассуждая здраво, понимал, что не проберется в одиночку мимо сотен волколаков, что обитали в крепости. Пока что он был намерен дождаться ночи или предрассветного часа (должны же когда-то эти творения тьмы спать?) и бежать или через продух под сводом потолка, или выбив дверь; меньше всего ему хотелось лечь и медленно умирать. Потому он вскочил и, направившись к низкому проходу, откуда его привели, и ударил массивную дверь плечом из желания немедля опробовать её прочность; как оказалось, снаружи сторожили, и в приотворившейся щели почти сразу показались мерзкие морды двух волколаков и орка-стражника.       — А, ты никак не уймешься? Хорошо же, — пообещал он хрипло на ломаном нолдорине.       И захлопнул дверь, но довольно скоро привёл подмогу. В темницу вошли разом с десяток орков и с дюжину оборотней; Келегорм бросился на них, равно как и остальные пленные, но что он мог поделать, когда слуг врага было настолько больше? Некоторое время борьба шла на равных, и он сбрасывал их с себя. потом принимался за новых, но и его силы иссякли. Вниз привели орка-кузнеца, который, зло осклабившись, приковал их обоих с Береном цепью к дальней стене. Длина её позволяла лечь или сидеть, но не давала отдалиться от места и на пару шагов. Что ж, теперь он мог себя поздравить ещё и с тем, что сам лишился шанса на свободу — пусть и призрачного. Утешившись тем, что у него есть время всё обдумать, в том числе и способы для побега, а заодно вспомнив про Хуана, Келегорм немного успокоился. Он обернулся к Берену, и оба, поговорив, сошлись на том, что не стоит ни в коем случае открывать врагу истинной цели похода; но в то же время и один, и другой ясно осознавали, что Саурон наверняка заподозрит, что они появились тут не с целью поохотиться или поглазеть на бывший Минас Тирит.       Долго отдыхать им обоим никто не позволил: почти сразу дверь отворилась вновь, и Берена потащили прочь, наверх, чтобы допросить. Келегорм это время провел, пробуя расслабиться, насколько позволяла стоявшие тут сырость и холод, не сильный, но пробирающий до костей. Трезво обдумать всё ещё раз и наметить новую тактику не удалось. Он понял, насколько сильно устал, и чуть было не уснул, укутавшись в плащ покрепче. Но тревога все-таки была сильнее, да и пережитое напряжение не отпускало; само по себе это состояние злило, и неизвестно, что ещё пришло бы ему на ум, если бы не вскоре вернувшиеся за ним слуги врага. Пара орков подхватили его, заставляя встать, завели локти за спину и повели наверх. По пути он увидел, как бредёт назад под надзором ещё нескольких Берен с окровавленным лицом; видно было, как он хромает — судя по всему, во время допроса ему крепко досталось. Келегорм кинул ему ободряющий взгляд и вгляделся в лицо пытливо. Оставалось надеяться, что под пытками этот адан сохранил свою твёрдость; со своей стороны Келегорм надеялся на то же самое: что его не станут слишком мучить и отступятся. В конце концов, у майа Майрона, прозванного ныне Жестоким, было в запасе время и любые средства. Ещё Келегорм надеялся, что тот не станет подозревать амбициозной цели и решит, что они направились сюда лишь с целью борьбы против его прислужников, волков-оборотней и прочей нечисти, а вовсе не надеялись пробраться дальше. Ведь делали они это так глупо и самонадеянно, что впору было поверить.       Отвлеченным размышлениям пришёл конец, едва они поднялись наверх. Там, где раньше была анфилада, часть арок обрушилась, и там, где темный майа устроил свой тронный зал, гулял ветер. Стоял холод, хотя у одной из торцевых стен горел огонь в камине — но его тепла ничуть не хватало, чтобы обогреть весь огромный объем. Там, где раньше стены были завешены цветными гобеленами, а в арках вились цветы, ныне всё стало чёрным и грязным. Несколько огромных волколаков грелись у огня. При виде пленника они вскочили, ощерившись, но тут же легли. Келегорма вели вперед, туда, где высился тёмный трон, на котором восседал сам падший майа. В этот раз надо было взглянуть в черный лик без страха, и нолдо вскинул голову, борясь с пронизывающим до костей его острым взглядом. Майа был доволен, хотя на мрачном челе не было улыбки. И Келегорму казалось, что весь воздух вокруг него пропитан кровью тех, кого он погубил; что смрад и гниение сопровождают его, проклятого прислужника врага всех эльфов, и отравляют всё, чего он касался. Телесным обликом майа ныне был схож с эльдар, столь же высок и статен, но и это казалось Келегорму особенно злой насмешкой над их благородным народом, помня всё беззаконие, что он творил. От того Келегорм ощутил при виде него ещё большую злость, но предпочел не выказывать её пока ни резким словом, ни презрительным жестом. Первые же слова развеяли надежды нолдо в прах:       — Ты думаешь, я не знаю, зачем вы сюда явились?       Келегорм сильно похолодел, услышав его, но решил держаться выбранной тактики и оставаться непреклонным.       — Если тебе всё известно — так что ж, в твоей власти казнить нас, — ответил Келегорм. Ответ был безрассудным и дерзким; майа и впрямь мог поступить с ними как заблагорассудится — но в этот раз расчет был верен.       — О нет. Так легко расстаться с жизнью тебе и твоему спутнику я не дам. И, как мне кажется, моему господину тоже будет любопытно взглянуть на тебя.       Вот тут стоило начать беспокоиться; но Келегорм хорошо представлял, что за расстояние отделяет их от железных гор и от обиталища Моргота. Конечно, майа смог бы одолеть это расстояние куда быстрей в бестелесной форме, но станет ли он делать это лишь ради того, чтобы дать хозяину поглядеть на отловленного им эльфа-нолдо? А ещё Келегорм начал понимать, что Гортхаур, похоже, не так уж хорошо представляет, кто он, и в кои-то веки радовался своему жалкому и потрёпанному виду. На пальце у него оставался перстень со знаком дома Феанора, но он был выкован из простого серебра и так прост с виду, что с тем же успехом мог принадлежать и любому лучнику из числа его верных.       Темный майа меж тем покинул трон на возвышении и легко спустился вниз, через миг пронзая нолдо испытующим взглядом. Келегорм выдохнул, призывая себя обрести спокойствие и быть стойким. Быть может, оттого даже первый брошенный на его спину по приказу Гортхаура удар не сорвал с его губ ни крика, ни протеста. Он сжал губы крепче, готовый прикусить язык до крови, но не выдать ничего.       — Ты расскажешь мне всё подробно о цели, из-за которой вы здесь. Что вы разнюхивали?       О, эти слова Келегорма обрадовали. Он и раньше готов был держаться сколь угодно долго, а теперь и вовсе ощущал слабое торжество.       Гортхаур же, глядя на то, что пленник держится стойко, велел прекратить наказание уже после первого десятка плетей. Ему приказали встать напротив майа на колени.       — Что ж, если ты упорствуешь, то посмотрим, как понравятся тебе мучения или гибель тех эльдар, которых ты не так давно, в темнице, называл своими друзьями. Или ты и ими готов легко поступиться?       — Жертва будет напрасной.       — Не думаю, что они согласятся с тобой.       — Их смерть станет избавлением от страданий, и ты ничего ею не добьёшься.       Майа насмешливо поглядел на него, как бы отвечая: «Посмотрим», — и на этом приказал отпустить, оставляя Келегорма наедине с мыслями о том, на что он обрёк сородичей; но тот быстро сказал себе, что то был единственный возможный выход.       Всё же обратно он вернулся мрачным и оставшуюся ночь не спал, вглядываясь во тьму, слушая вой оборотней вокруг замка и гадая, придет ли подмога. Обожженная плетью спина болела, но ему пришлось куда легче Берена — тот лежал рядом, стискивал зубы, но не стонал. Келегорм жалел, что не может до него дотянуться и перевязать раны, но, по крайней мере, сбросил с себя и кинул ему свой плащ.       — Спой что-нибудь, — нежданно попросил адан. — Я помню, Финрод пел нам, и голоса эльфов кажутся мне самым дивным, что я слышал на земле.       — Была бы рядом арфа или хоть лютня, — Келегорм улыбнулся, — я бы напел тебе что-нибудь. Но, боюсь, Эру не наградил мой голос той же мелодичностью, что у брата Макалаурэ. Но если моя охотничья песня тебя утешит…       И он начал напевать — негромко и не так звучно, как пел, наверное, к эдайн Финдарато, да и песня мало соответствовала месту и времени: то была веселая баллада о погоне за дичью в лесах Валинора; но по крайней мере Келегорм хорошо помнил её и любил. Остальные эльфы, что сидели поодаль, слушали его, потом те из них, что не были в оковах, подошли ближе. За одной песней последовала другая, о светлом крае, что все они покинули, потом песнь войны, что затеял их народ, и много других, что немало подняли его дух. Негромкий хор голосов был нарушен грубым окриком орков-стражей; остальные притихли, но Келегорм в угоду Берену напевал ещё некоторое время, пока крики с другой стороны и обещания натравить на пленников стаю волколаков не стали слишком угрожающими.       На следующее же утро, едва ночная мгла превратилась в утреннюю туманную серость, им предстояло грустное расставание: Келегорма и Берена вывели наверх, равно и нескольких других пленников, что томились тут раньше. После чего их казнили у него на глазах: нескольких растерзали волки-оборотни, других майа приказал забить до смерти. На сердце у Келегорма было тяжко, но он не отворачивался. Берен сказал ему: «Помни о нашей цели», но у нолдо была своя единственная цель — добыть сокровище отца, хоть он и не открывал её. Смотреть на смерть других эльдар было страданием, но он не оставлял надежды, что в чертогах Мандоса души их найдут исцеление и возродятся вновь, — он же связан клятвой и не может допустить для себя подобного конца. Ему удавалось сохранить призрачное спокойствие. Берен злился куда сильнее, кидал проклятия Саурону — впрочем, тот не удостаивал его ни вниманием, ни плетью, ни иной попыткой заставить замолчать; он видел, что пленник разгневан и взволнован, и это радовало его черную душу, поскольку он причинил боль врагу своего господина. После долгой растянувшейся на весь день казни обоих их отвели назад, приковав на прежнем месте.       — Неужели все они обречены? — Берен тревожно оглядывался на немногих оставшихся. Он явно не хотел подобного конца.       — Не позволяй себе слабости, которой враг ждёт от нас. Да, они страдают, но за страданиями придёт облегчение.       Келегорм не хотел показаться ему бессердечным и потому отыскивал подходящие слова, чтобы ободрить его — как мог. Подобравшись ближе друг к другу, они недолго поговорили, надеясь, что за беседой отыщется путь к побегу, но тщетно. Ослабшие и безоружные, они могли бы улизнуть, но не сбежать далеко, если бы не было возможности скрыться надёжно, и пока оставались всецело во власти майа. Келегорм недолго и безуспешно пробовал вырвать цепь из каменной кладки, расшатав крюк, вделанный в неё — тот вроде бы поддавался, но на то, чтобы разбить или расшатать сам камень, требовалось времени куда дольше, да и к чему это привело бы?       Поэтому следующий вечер был проведен в молчании, и все пленники ощущали общую подавленность: одни в ожидании смерти, другие из-за осознания того, что станут её причиной. «Я тоже не хочу обрекать своих сородичей на гибель», — отвечал Келегорм Берену, но в глубине души он понимал, что поступится этим — и многим ещё — ради исполнения клятвы. Он не сломался, но сильно пал духом, понимая, что майа Майрон, прозванный Жестоким, не оставит расспросов и разузнает рано или поздно, кто они, как их имена и к чему они шли в Ангбанд. Иногда он угрожал туда их и отправить, раз это было им так надо, но не торопился с этим: может быть, рассчитывал извлечь свою выгоду. Однажды он узнает, что перед ним — сын Феанаро, и тогда его торжество станет ещё сильнее. А пока каждым днём майа всё сильнее терял терпение, а угрозы его становились всё изощренней. Он мастерски пытал эльфов, заставляя Келегорма наблюдать, как он причиняет им боль, раз за разом спрашивал его имя, говорил, что и так догадывается о многом. Он уже знал, что перед ним нолдо высокого рода, и время работало на него. Так шла неделя за неделей, и Келегорм успел оставить всякую надежду на быстрое избавление от плена.       Огромный серебристой масти пёс в это время мчался вдоль окраины леса, скорее покидая равнину близ реки. Он отыскал тропу вглубь, и здесь, под сенью деревьев, бег его замедлился. Он часто поднимал голову и принюхивался, точно ожидая чего-то: ему не было пути вглубь, за завесу, но вместе с тем он чувствовал, что отыщет там верного себе союзника.       И Хуан оказался прав. Смутно в ночи доносились до него отголоски чудного пения, а ещё через три дня, рыская по окраине леса Бретиль, он повстречал деву Лутиэн, сбежавшую от отца ради того, чтобы спасти Берена. Дева вышла к нему навстречу. Она укрывалась сотканным ею плащом, который мог усыпить любого врага, но на пса она не подействовала.       — Ты мой друг? Ты знаешь, где мой возлюбленный, и отвезешь меня к нему? — спросила она.       Хуан склонился перед ней, давая забраться на спину, после чего опрометью понесся назад. С каждым днём они были ближе к крепости Тол Сирион, но плащ укрывал их от взоров слуг Моргота и заставлял выскочивших навстречу волколаков падать замертво в крепком сне, а потому они подбирались к острову незамеченными.