Вечное сияние чистого зла

                    Келегорм позволил себе уснуть, намеренно впав в забытье, чтобы на время покончить с тревогами, что преследовали его днём. Но ощущение бесперспективности дальнейшего похода не отпускало его; сквозь сон послышался зов, сперва далёкий, потом ставший ближе и ощутимее. Один рывок — и он очнулся. В вечном полумраке видно было контуры фигуры Берена, который привстал, вслушиваясь в шум наверху.       — Ты слышишь? — спросил он. Даже сквозь полутьму заметна была его улыбка — еле явная — и выражение недоверчивой надежды на его лице.       Келегорм навострил уши, чутко улавливая любой звук извне; и да, что-то творилось в крепости. Гневные крики орков и быстрые приказы темного Майа мешались с рычанием волколаков, которые точно взбесились, решив рычать все разом. Творился какой-то переполох, но чем он был вызван?       — Думаешь, это подмога?       Келегорм рванул цепь с утроенной силой: она так и не поддалась. Но он хотел дать понять тем, кто пришел на помощь, что они здесь, внизу, а потому, обернувшись к Берену, начал напевать песню — сперва негромко, но постепенно повышая голос. Надсмотрщикам, если они и сторожили их до сих пор, было не до пленников. Лай волков часто обрывался тихим визгом или предсмертным долгим хрипом, и Келегорм был теперь уверен, что слышит, как подаёт голос его верный Хуан. Улыбка осветила его лицо.       — Ты пришел, друг! — он повернулся к остальным. — Он справится, я уверен, — прошептал он скорее себе самому, ожидая услышать и боевой клич нападавших на Тол Сирион. Но его не было, а затем раздалась ответная песнь, и цитадель Саурона медленно задрожала, а стены ее начали оседать вниз. Узкие щели окон превратились в глубокие разломы, и Келегорм, рванувшись в последний раз, понял, что цепи уже ничего не держит.       Они с Береном помогли оставшимся выбраться и сами вышли наружу, и каким бы тусклым не было солнце Эндорэ над этими топями, сейчас оно ослепило их, сияя обжигающе ярко.       Затем он увидел стоящую перед собой деву и Хуана, который лежал у ее ног, и долго стоял напротив нее, не в силах вымолвить ни слова. Как бы ни был он измучен — но склонился в поклоне, учтивом и в то же время достойном сына Феанаро. Но она смотрела не на него, а будто бы сквозь него. А ещё через мгновение наружу вышел Берен, и она бросилась к нему; влюбленные крепко обнялись, Келегорм же стоял рядом, пораженный ее дивным обликом, и до сих пор не мог отыскать слов. Ему смутно казалось, что они теперь уже и ни к чему. У него перехватывало дыхание, и даже Хуана, ткнувшегося мордой ему в плечо, он заметил не сразу. Рассеянно потрепав верного пса по загривку, Келегорм проводил обоих взглядом. Они тихо переговаривались, и он сильно опасался, что дева убедит его спутника, что продолжать столь рискованный путь на север ни к чему.       Берен обернулся к нему.       — Лутиэн готова стать моей и без сильмарилла. Наши судьбы связаны, — ответил он, и дева словно в подтверждение его слов смотрела на Келегорма из-за его плеча своим глубоким проникновенным взглядом. Келегорм охотно стоял бы так вечность; ее лица он не видел, но сам по себе взгляд заставлял все внутри замирать. Она казалась до странного тихой, и уже не верилось, что ещё минуту назад ее пение обрушило эти стены. Все остальное сразу отступало назад в сравнении с этим обращённым на него взором. Всё? Теперь они удалятся, оставив его? Нет, нет, этого он не допустит; Келегорм ощущал самую острую необходимость следовать за девой хоть на край земли, и мысленно обращал к ней свою мучительную просьбу в расчете на то, что адан не услышит его мольбы через осанвэ.       Лутиэн молчала. Зато следующие речи Берена звучали глухо, как сквозь толщу воды:       — …но я считаю себя связанным клятвой, равно как и ты, сын Феанаро. Я дал обещание владыке Тинголу и исполню его во что бы то ни стало, а потому хочу отправиться на север. Мне приходилось бывать там: путь будет тяжким и долгим.       — Я отправлюсь с тобой, — механически ответил Келегорм; но он вполне осознавал, что говорит, и был бы готов отправиться куда угодно, хотя в его памяти живо воскресали рассказы родичей из дома Финголфина о тяжести перехода через Хелкараксэ и дороги к вратам Ангбанда.       Лутиэн перехватила руки Берена, смотря на него умоляющим взглядом, но, видя его решимость, согласилась; она тоже готова была идти с ним куда угодно. Келегорм огляделся. Он чувствовал себя несказанно окрылённым этой вестью и этой встречей, и даже избавление от плена не так окрыляло его, как то, что он узрел красоту Лутиэн.       — Я только опасаюсь, что Гортхаур станет нам мстить. Не мог ли он затаиться от тебя?       — О, он лишился этой возможности. Думаю, после утери власти здесь он долго не решится показаться ни нам, ни своему черному господину! — она рассмеялась, и Келегорм слушал ее смех как прекраснейшее из всего, что было на земле; он заметил, что не только солнце проглядывало меж туч, но и сама земля под ее ногами цвела, и вместо иссохшей травы на свет начинали выглядывать острые стрелки зелёных листиков и побегов. Они освободили пленников и сами освободились от оков. Отныне их ждал путь на север, сперва через топи, а потом через ужасающую безлюдную пустыню к Железной твердыне, но Келегорму казалось, что если сюда они шли по пути мрачному и полному тягот, то дорога дальше станет и легче, и светлей, и ее они преодолеют так стремительно, как только возможно. Он уже предвидел расставание и чувствовал от него лёгкую печаль; сердце у него сжималось, точно его сковывал холод. Но сворачивать с избранного пути сын Феанаро не собирался.       Берен поднёс ему шкуру волколака.       — Если мой путь стал также и твоим, то вот наша с тобой защита. Лутиэн своей силой обратит нас в этих зверей и, приняв их обличье, мы сможем достичь ворот Ангбанда незамеченными.       Келегорм кивнул. Над ними были произнесены слова заклятия, и он ощутил, как на его руках вырастают когти, и как лицо становится мордой зверя, заставляя его утыкаться в землю под ногами, при помощи нюха отыскивая путь к северу.       Через некоторое время можно было заметить, как бегут вдоль редких чахлых зарослей через топи три серые, будто бы волчьи тени, а над ними реет четвертая, с широко распростертыми крыльями, похожая на летучую мышь огромных размеров. Путь на север был холоден и суров, но теперь Келегорма грела шкура оборотня, намертво приросшая к нему, и он бежал, радуясь своему бегу и забывая обо всём, как мог бы настоящий пёс. Сбылась его давняя мечта мчаться с верным Хуаном наперегонки, и тот, признавая хозяина, часто дружески поддевал его клыками, прикусывал, играя, вырывался вперед, оборачиваясь, словно призывая себя догнать. В этих диких местах не было иных троп, кроме волчьих, и единственными разумными существами были орки, отряды которых были рассеяны здесь, делая своей добычей любого зверя или птицу.       И время пути показалось Келегорму таким коротким, словно они пустились в путь на закате дня, а к утру уже упирались в первые отроги скал, и на горизонте, сколько было видно, упирались в небо острые пики Железных гор, где воцарился черный враг всех эльфов. Пробираться вперед стало сложнее, но теперь все тропы сходились в одну — ту, по которой к железной крепости приводили пленников. Стены укреплений уходили в стороны от высоких главных ворот; они были отвесны, оканчивались нависавшими остроконечными навершиями, и казались гладкими и неприступными. Но чёрный провал ворот иногда раскрывался, впуская в себя нестройные ряды слуг врага, обозы или табуны животных, которых пригоняли сюда. Вырисовывались на фоне тёмных скал бурые ржавые потеки — точно кровь всех тех, кто был замучен врагом свободных народов Белерианда, проточила камень и металл и протекла сквозь них, и даже стальные стены крепости не были в силах её сдержать.       Взирать на крепость Моргота издали — и то холодило кровь. Если они не смогли совладать с Сауроном, то насколько же ясно то, что теперь испытают провал и здесь? В памяти Келегорма звучали до сих пор рассказы старшего брата, Маэдроса Высокого, и он не мог отделаться от мысли, что им не потягаться с коварством врага всех эльфов. Однако Берен не утратил прежней решимости, и Лутиэн обещала не оставлять его, несмотря ни на что. Улучив момент и пробравшись со стаей оборотней и несколькими орками внутрь, в широкий внутренний двор, что скрывался за воротами, они спрятались в загоне для скота, держа краткий совет. Проникнуть в Ангбанд обманом было можно, но как завладеть сильмарилями, выкрав их у Моринготто, носившего их на челе, в своей железной короне? Келегорм указывал на это, предлагая выждать и скрываться, а в случае опасности — бежать, но влюбленные верили в силы и могущество Лутиэн, а потому она предложила краткий и простой план: им троим остаться в обличье волколаков, ей же вновь стать принцессой синдар и назваться их пленницей. Келегорм смотрел на неё умоляюще и с надеждой, кусая губы. Быть может, он рад был тому, что они достигли цели пути и готовы добыть сокровище отца, но отныне вступала в силу и его клятва, и столько чувств разом боролись в его груди! Они и без того зашли слишком далеко, и пребывать здесь, в полной власти Моринготто (пусть он о том и не ведает пока) с его точки зрения было настоящим безумством, и он раз за разом спрашивал себя, не стоит ли вовремя остановиться?       — Не опасаешься ли ты, что Моринготто прежде захватит тебя в плен, и с ним, всесильным, ты тягаться не сможешь? Мы не должны идти туда — или же должны оставить снаружи подмогу, чтобы в случае неудачи тот, кто будет ждать, пришёл на помощь.       Так Келегорм предложил оставить в качестве дозорного себя или Хуана; он хотел показаться дальновидным, но был в его словах и иной расчет: слишком хорошо он помнил, чем переговоры с посланцами Врага закончились для брата, а потому не хотел повторять его судьбу и терпеть напрасный долгий плен, что не даст исполнить Клятву.       И Берену согласие далось с трудом: он не хотел рисковать любимой, несмотря на то, что не сомневался во всесокрушающей силе её любви.       — Я не могу отпустить тебя в одиночку и не хочу расставаться с тобой, а потому пойду внутрь в облике волка-оборотня, — заверил её Берен.       Хуан же, посмотрев на Лутиэн, согласился отправиться с ней внутрь, выдав себя за второго волколака, а потому Келегорму выпала роль остаться. Говоря вернее, он избрал её себе сам. У него было два оправдания: во-первых, бежать он не собирался, и решил это для себя совершенно точно, если только не станет ясно, что Берену с Лутиэн нужна помощь, а во-вторых, разве он договаривался биться за сильмарили, стоя перед лицом Моринготто? Второй довод казался не слишком красив, хотя он и впрямь вызывался лишь сопроводить влюбленных. Но не стоило забывать и о том, что бессмысленная гибель сделает выполнение его собственной клятвы невозможным. И от этого ему делалось горько: или Лутиэн, или камни будут для него потеряны, а прошедший путь уже казался горьким и напрасным. «Впрочем, Курво бы одобрил моё решение», — подумалось вдруг ему, и от этого стало немного легче.       Он замер на своём сторожевом посту, напряженно вглядываясь вперед, смотря на высокие ступени, что вели к замку, и на арку входа, и на узкие редкие окна, за которыми ничего не удавалось рассмотреть, и вскоре ему показалось, что он слышит звуки голосов и пение, далёкое и совершенное, такое же, какое поразило его в первый раз, когда он услышал его в темнице крепости Тол Сирион. И чудесный голос Лутиэн повествовал ему о любви, силе, что побеждала мрак, смерть и боль, и Келегорм хотел бы ответить ей ответной песнью, повествующей о том, что пробудила она в его душе, если бы не испытывал сейчас страх выдать себя перед слугами Моргота — и страх сей вынуждал его стоять тихо и хранить молчание. Постепенно стоять ему показалось во много раз тяжелей, и он, облокотившись о стену, смежил веки и погрузился в приятную дремоту, сквозь которую доносились до него отзвуки пения Лутиэн.       Меж тем уснул накрепко вовсе не он один. Голос, что вызывал в его сердце приятный отклик, обладал одновременно способностью и навевать сон, смежив веки всех, кто мог противостоять ему, и действовал он тем, что обнаруживал слабости всех врагов, которые стояли между Лутиэн и её любовью к Берену. Против неё не имели сил те, кто таил дурные помыслы. Уснул на своём троне враг всех эльфов, и ослаб в этот миг настолько, что упал с него, а железная корона покатилась по полу и, описав круг, остановилась, негромко звякнув, у ног девы.       Им вдвоём с Береном осталось последнее — завладеть камнями и покинуть крепость прежде, чем чары смогут рассеяться и ослабнуть. Келегорм, полагавший, что деяние это будет куда опаснее, понял, что так и произошло: они уносили с собой лишь один сильмариль. Но Моргот, несмотря на сморивший его сон, предвидел многое и не хотел дать беглецам далеко уйти: он не забыл о падении крепости Тол Сирион. Потому у дверей Ангбанда влюбленных ждал Кархарот, выкормленный врагом всех эльфов волк-оборотень, превосходивший размерами любого из волколаков Саурона, слышавший песнь Лутиэн лишь отдалённо и потому пробудившийся ото сна ранее других. Он бросился на Берена, но путь ему преградил Хуан, и началась схватка. Келегорм хотел броситься вслед, но увидел, как огромный волк откусил Берену ладонь, в которой был сжат сильмариль, и не смог сдержать разочарованного стона. У нолдо оставалась надежда выбежать, несмотря ни на что, прочь за ворота, но он, издали наблюдая за схваткой между Кархаротом, Хуаном и Береном, ожидал смерти последних. Чудовище, вскормленное Морготом, казалось ему огромным и непобедимым, и он не сомневался, что стоит лишь выйти, как Кархарот растерзает и его. Хуже всего казалось ему то, что единственный камень — и тот оказался потерян. Надеясь, что владеющее Морготом до сих пор сонное оцепенение оказалось сильнее, он решил остаться здесь и бежать назад, чтобы похитить оставшиеся два камня. Но едва он вбежал под своды зала, где восседал Враг, как сам оказался сморён сном; а потом железные ворота с лязгом опустились вниз и захлопнулись.       А позже, когда вся цитадель Ангбанда пробудилась ото сна, слуги врага пришли в великое беспокойство. Келегорм, стремясь победить дремоту, открыл глаза, слыша, как наверху трубит рог, объявляя тревогу. А ещё он понял, что обличье волколака спало с него, и Враг видит в нём эльда, и никого иного.       Вслед за этим стены Ангбанда дрогнули тоже, но не пали: в них раздался гневный рев пробудившегося от чар Моргота, который приказывал во что бы то ни стало вернуть камень. Он взвился с места черной тенью, сокрушающей всё на своём пути, и собирался нагнать беглецов, обрушившись на них сверху, подобный ледяному дождю или черному урагану. Но стоило ему подняться, как он заметил перед собой не пробудившегося ещё от дремоты эльфа-нолдо, увидел отблеск света Лаурелина, который впитали в себя его волосы, и его светлый взор. Тогда Моргот вновь обрел свою телесную форму и опустился на землю перед ним, встав во весь рост, и увидел, что за сокровище оставила ему Лутиэн взамен отнятого сильмариля. И несмотря на то, что злость утраты была в нем более чем сильна, на время он отступился от мысли покарать сбежавших. Несмотря на то, что в после войны с валар и уничтожения древ он потерял значительную часть прежнего могущества, всё же он оставался силён куда более любого майа и наделен способностями, что давали ему видеть суть вещей. А потому он сразу узнал перед собой третьего сына Феанаро, и овладеть им значило одержать победу не меньшую, чем одержал он, когда пленил Маэдроса и удерживал нолдор в страхе перед собой.              — Здравствуй, сын Феанаро, — сказал тогда он. — Ты пришел ко мне, чтобы вернуть сокровище своего отца, но оно ускользнуло из твоих рук? Как прискорбно.       Келегорм очнулся — и понял наконец, что упустил возможность бежать; но сопротивляться чарам Моргота, приковавшим его к одному месту, он не мог. Тогда он сделал попытку выхватить меч из-за пояса, но не смог поднять и руки. Даже язык не слушался его, но если бы Келегорм и мог говорить, то вряд ли нашел бы слова, чтобы возражать речам своего врага.       — Заметь, ты пришёл ко мне ради мести, славы и, может быть, сердца девы, но не собирался убить меня, а потому я сохраню тебе жизнь, если ты будешь разумен и в дальнейшем. Ведь до сих пор ты вёл себя более чем разумно, Тьелкормо Туркафинвэ, разве нет? Отправился сюда вслед за аданом и девой-полумайэ, успешно совмещая друг с другом обещание помочь, возможность побыть дольше с той, что поразила твоё сердце и одновременно исполнить клятву и отнять сильмарили у того, кто отнимет их у меня. Кажется, план вполне разумный, а? Почему тогда ты стоишь сейчас передо мной, не в силах больше бороться?       Келегорм ощутил прилив злости, которая придала ему сил и храбрости для того, чтобы броситься на Моргота, но единственный выпад вперед — и он вновь лежал у ног своего врага, поверженный, смотря снизу вверх на его высокую черную фигуру.       — Ты неправ. А потому ты оказался слаб, — объяснил ему Моринготто снисходительно.       На этом он словно бы утратил всякое желание биться с Келегормом, отражать его удары и даже беседовать. По взмаху его руки, закованной в латную перчатку и наруч черной стали, к Келегорму подскочили не менее дюжины орков, которые, накрепко его связав, повели прочь. Он обернулся: Моргота не было видно, точно он исчез.       Его собственный путь лежал прочь, но, как бы ни хотелось ему вырваться сейчас, сделать этого Келегорм не мог. Его повели по каменным ступеням главной цитадели Ангбанда наверх. Он ожидал, что его вновь бросят в темницу, станут, быть может, мучить, но Моргот не озаботился подобным приказом. И, к удивлению Келегорма, они поднялись на верхние ярусы, где его заточили в покоях, которые ничем не напоминали узилище или камеру пыток. Напротив, они были высоки и просторны, в них была сносная постель под темной занавесью и даже письменный стол с пером и бумагой, точно Моргот предлагал ему в насмешку немедля начать писать письмо к брату Маэдросу о том, как нелепо он сам попался в ловушку, расставленную на его пути даже не силами тьмы, а девой-полумайэ. И лишь единственного не было в покоях — окон, через которые можно было бежать. В них не проникало ни единого луча дневного света и, когда его втолкнули внутрь и заперли каменную дверь, стало темно.       Затем Келегорм понял, что неверный бледный свет всё же исходит от кристаллов, что украшали стены и были устроены наподобие тех, что изготовлял в своё время в Валиноре его отец, заключая в них свет древ, разве что свет этих был куда тусклее, и сделаны они были грубо. Тем не менее, они разгорелись ярче, вплоть до того, что при их свете можно было читать.       Келегорм встал, оглядевшись. Дверь ему не поддавалась. Он подивился убранству, хотя почуял подвох, помня, что доброта Моринготто не свойственна. Но усталость пока оказалась сильней его, и Келегорм, решив, что поступаться удобством предложенной постели не следует, лёг спать в неё. Магический сон прошел, но утомление навалилось вновь, и он смежил веки.