Вечное сияние чистого зла

                    Уснуть крепко не удалось, но это была, в конце концов, первая удобная постель с тех пор, как они покинули переправу у леса Бретиль, поэтому Келегорм поддался соблазну и расслабился полностью. Странно было ощущать это удовольствие одновременно с тем чувством провала, катастрофы, которое накрыло его, когда он осознал, что пленен. Но, смотря правде в глаза, разве не предчувствие об этом провале не отпускало его в течение всего пути? Келегорм попытался припомнить хорошенько, но уже не был уверен, не искажает ли сам свою память в угоду своим желаниям; воспоминания были неприятны и тоже быстро утомили.       Он растянулся на ложе во весь рост и расслабленно прикрыл глаза. Надо было соображать, что делать дальше, но вместо этого Келегорм вновь погрузился в полузабытье, решив, что если ему и предстоит вскоре новая беседа с Моринготто, там он будет стоять на своём: правда на его стороне, так ведь? Его немного терзало сомнение насчет того, куда же направились сейчас Хуан, Берен и Лутиэн. Спаслись ли они вообще? Келегорму отчего-то твердо казалось, что это так. А раз так, они непременно придут к нему на помощь — или по меньшей мере сообщат об его пленении братьям, и те придут на подмогу с войском. Жаль, своего он так и не добился, и упустил сильмариль. Надо ли было отправиться вслед за ним? «Нет, ты всё сделал правильно, — успокоил его внутренний голос. — Если те двое сбегут с сильмарилем, не попытавшись тебя спасти, твои братья отомстят им. Если нет — ты сам волен будешь завладеть сокровищем, как вы с Курво и планировали». Но Моргота рядом не было, судя по тишине, а значит, он был в погоне, и влюблённые не пойманы им до сих пор. На этом сложная цепь его размышлений кончилась. Светильники угасли, точно чувствуя желание гостя отдохнуть, после чего стало темно и совсем тихо.       Но Келегорм немного ошибался: наступление темноты возвестило прибытие темного вала, и Моргот все последние минуты незримо присутствовал рядом, наблюдая за своим пленником и читая его чувства как открытую книгу. Он увидел, что Келегорм не стал рваться на свободу, точно дикий зверь, а выбрал постель, чтобы спокойно лечь, и то был, как ему показалось, хороший знак. Значит, он не так безрассудно глуп, как до сих пор рисовалось ему по тем скудным сведениям, что имел он о третьем сыне Феанаро. А потому Моргот стоял напротив постели, оставаясь неслышным и невидимым даже самому острому глазу, и любовался своей добычей: темнота ничуть не мешала ему в этом. Даже напротив, в лучах дневного светила впитавшие свет Амана черты этого нолдо казались Морготу столь же обжигающими, как те камни, которых у него сейчас осталось лишь два. Тьма же мягко скрадывала мучившую его яркость и оттеняла черты Келегорма, делая их мягче и спокойнее. В свое время Моргот пролил море крови его сородичей, но этого нолдо он хотел сохранить подле себя. Подчинить его волю своей, не причиняя страданий и не ломая её так прямолинейно, как поступал майа Майрон, прозванный Жестоким. В его руках были к тому все средства.       Налюбовавшись вволю красивым и сильным телом, Моргот думал, как хорош был бы нолдо как верный его слуга! Ему можно было бы доверить легионы орков, или, если он не пожелает себе славы предателя, по крайней мере оставить командовать отдаленной крепостью возле Таур-ну-Фуин: лес и долина кишели отвратительными тварями, но во власти темного вала было возвести крепость равно защищенную и прекрасную, под стать ему, — или, быть может, возродить оплот тьмы на Тол-ин-Гаурхот? Тем более сейчас, когда майа Майрон так его разочаровал.       Сон Келегорма оказался недолог, как и положено эльфу, и скоро Моринготто мог созерцать, как он приподнялся и, отряхнув сброшенные на угол ложа одежды, принялся облачаться вновь; его явно тревожило, что он безоружен. Одевшись, он сел на край, не зная, чем заняться; Моргот отметил, что нолдо, похоже, совсем не привык к занятиям, которые требовали усидчивости, и наверняка, стоило отцу усадить его за огранку кристаллов, вскакивал уже через четверть часа. Вот и теперь ни стол, ни предложенные бумага и перо, ни даже пара трактатов со стихами, сложенными песнопевцами из эльдар, не заинтересовали его. Нолдо только бросил на них взгляд — и всё. Дальше его натура требовала действий, эти же покои были для него уже исследованы — и скучны. Он и сидел совсем немного, а далее вскочил, начав мерить покои шагами, как лев свою клетку; что ж, Моргот не собирался дразнить его нетерпеливость и решил предстать перед ним в видимом обличье.       Нолдо не отступил назад, видя, как соткалась из тьмы высокая фигура Моринготто. Темный вала стал осязаем и принял облик, схожий с обликом эльда. В этот раз он не боялся атаки мечом или кинжалом, а потому вместо лат из вороненой стали и темного забрала, скрывающего его бледный лик, вала был облачен в одежды простого кроя, тёмные и скорее небрежные, чем украшенные богато (вопреки тому, что мог нолдо себе представлять, зная о похищенных им богатствах), подстать его железной короне, что недавно, небрежно сброшенная на пол, лишилась одного из сильмарилей. Равно и корона, и лик Моргота хранили следы былой невиданной, поражающей воображение красоты — а теперь медленно разрушались. Келегорм видел, как отражались на бледном лике следы битв, и лицо Моргота казалось бесстрастным и холодным, но взор был глубок и не потерял остроты.       В нём не было ничего ужасающего или отталкивающего, как у Майрона, который, не до конца удерживая физический облик, часто искажал его прорывающейся злостью или любым другим порывом. Моргот и Гортхаур были столь же несхожи, сколь несхожи замершее в безмолвии глубокое черное озеро и быстрая шумная горная река. И сила темного вала читалась в его лике, и Келегорм понимал, что ему в одиночку её не сокрушить.       Моргот склонил голову: приветствие казалось неуместным, но выказано было без насмешки. Хотя он не без скрытой улыбки наблюдал, как гневно сдвинул брови нолдо, хмурясь и выискивая подвох.       — К чему твоя ложная доброжелательность? — недоверчиво спросил тот наконец.             — Я дал обещание не казнить тебя и не пытать, и я его исполню, — мирно ответил Мелькор, садясь на стул. — Садись и ты.             Келегорм снова сел на край ложа, но сел прямо, не сгибаясь, и снова испытующе поглядел в ответ.       — Если ты рассчитываешь на выгоду, то напрасно пленил меня. Сильмариль не в моих руках — ты успел это заметить. И напротив, чем долее я тут, тем вернее мои братья соберут войско против тебя.             Моргот помедлил с ответом и не стал возражать сразу, хотя в его взгляде прочиталось несогласие.       — Не соберут, Тьелкормо. Вспомни, кто вызволил твоего брата Майтимо, не будь столь недальновиден.       — Так что же? Сколько столетий ты пробыл после того в осаде здесь, в Железных горах, — смело возразил Келегорм. — Когда же они вернут себе один из сильмарилей, их уверенность в том, что ты не всесилен, возрастет многократно.       — Вернут себе сильмариль? Но погоди, мне казалось, что его выкрала у меня дева из синдар.       — Он был нужен тому адану, чтобы её отец, Элу Тингол, отдал ему дочь в жёны.       — А, — коротко ответил Моргот. — Понимаю. Дальше вы забрали бы своё, верно? Да, да. Кажется, всё шло так хорошо, если бы не твоя эльфийская жадность, Тьелкормо?       — Ты сам завладел сокровищами моего отца через убийство и кражу, и не тебе судить о том, были ли мои намерения дурны.       Ему подумалось на миг — что, если это равняет его с Морготом? Но ведь он собирался отнять своё по праву. Нет, никакие деяния не затмили бы гибели нолдорана.       Моргот так не считал, но спорить не стал: он вообще не хотел восстановить этого нолдо против себя и выбирал слова, потому что знал, что в конце будет вознаграждён. А потому он продолжил миролюбиво:       — Но ты и сам видишь. Они оставили тебя и не вернулись. Не пытались отбить тебя.       — Бессмысленно погибать всем в бесплодной попытке спасти одного. Они понесут весть моим братьям. Подмога ко мне придёт, — уверенно ответил Келегорм.       — В таком случае я оставлю тебя её ждать.       И Моргот поднялся с места и вышел, притворив за собой дверь.       Нолдо остался в растерянности. Он не услышал от Моринготто ни единой просьбы, что само по себе удивило: он-то ждал, что тот будет уговаривать склониться на свою сторону или убедить остальных бросить свои притязания на земли вокруг Ангбанда. Видно, с Майтимо он обходился иначе, а что до него, то решил, что третий сын Феанаро, не имевший и призрачных надежд на главенство над нолдор Сирых земель, внимания не стоит. Может быть, даже знал, что к его письмам — любым — не прислушаются? Это ему не понравилось.       И, кроме того, Мелькор ничего ему и не обещал: ни золота, ни власти. «Помимо спокойного ожидания», — напомнила память, и Келегорму стало совсем неприятно. Он вскочил с края постели вновь, обойдя покои по периметру, после чего в самом дальнем и темном углу обнаружил вровень подогнанную к плоскости стены дверь, не отличавшуюся отделкой от остальных деревянных панелей, что украшали его покои, если бы не едва заметное углубление там, где могла бы быть ручка. Нажал на неё — она отворилась. За ней вспыхнула ещё пара светильников, осветив отделанную полированным камнем купель и чашу для умывания; он шагнул назад и едва успел выйти, как у входа послышался тихий стук. В этот раз к нему вошёл кто-то из дворцовых слуг: облик его было сложно угадать за темной накидкой, почти полностью скрывшей лицо, но Келегорм принял его скорее за одного из эдайн или эльдар, служащих тьме, чем за орка. На стол перед ним поставили поднос со снедью.       — Твой ужин, лорд. Вала Мэлько просил передать не бояться: еда не отравлена ничем.       — Передай, что я и не…       Но слуга уже ушел.       Келегорм отведал понемногу всего, за исключением вина, поскольку хотел сохранить ясность мысли. Потом понял, что больше нервничает из-за недосказанности, и быстро поднялся, подойдя к двери в свои покои. Начал по ней стучать — и, к великому удивлению, она легко поддалась. Его забыли запереть? Немыслимо. Или в этом у темного вала был свой расчет?       Келегорм приотворил дверь и выглянул. Моргот в этот момент, не удерживая своё обычное любопытство, взирал издали, не выдавая себя физическим обликом. Он видел, как нолдо осторожно высунулся наружу, показавшись в профиль, сильно похожий в этот момент на умную рысь или иного лесного хищника, покидавшего своё логово. Осмотревшись и не замечая поблизости ни стражи, ни слуг, он показался наружу полностью и вышел на галерею. Приблизился к узкой высокой арке и первым делом глянул наружу: ярусы схожих арок уходили вниз, к расселине меж горами. Высота его не прельстила; тогда нолдо отступил на шаг и направился вниз, сперва медленно, а потом всё ускоряя шаг. Моргот следовал за ним, в общем, уже зная, что рано или поздно он повстречает на пути один из сторожевых постов между ярусами — скорее всего, ближе к угловой лестнице, что и произошло в конце концов. Завязавшийся бой был недолог и окончился для двух орков-стражников плохо, но нолдо немало порадовал Моринготто своей точностью, отточенностью ударов и одновременно яростью, что прорывалась в его движениях. Кривой орочий ятаган нолдо пришелся не по душе: он покрутил его в руках брезгливо, но решил, что уж лучше такой клинок, чем вовсе никакого, и двинулся было дальше, пока не оказался придавлен к каменному полу тёмной обретшей тяжесть тенью.       — Ну, предположим, ты обезоружил двух моих стражей. Чего ты хотел этим добиться, Тьелкормо? Неужели так и не понял, что в одиночку без чьей-либо помощи или без магии наружу тебе не выскользнуть? Моих слуг тут великое множество, и со всеми тебе не справиться.       Нолдо молчал и только зло рвался прочь.       — Ты добиваешься того, что придётся держать тебя на привязи, как зверя. А я уже говорил, что мне этого не хотелось. Но, очевидно, придётся.       Моргот навалился ему на грудь тяжестью, которая была неизмеримо сильнее и почти задушила. Келегорм чувствовал на щеке рваный удар от его закованной в сталь длани.       Скоро он оказался вновь там, откуда сбежал — но был только заперт, а не закован. Это вселяло надежду. Моринготто вновь посетил его.       — Сядь и подумай, Тьелкормо, — выговор Моринготто казался мягким, и интонации его были почти отеческие, лишённые раздражения, что тоже пробуждало несмелую радость.       — О чём? — возразил он строптиво.       — Ты коришь себя за то, что попался. Живёшь надеждой. Но будут проходить дни — много дней — а подмога не придёт. Нолдор и синдар бессильны против меня. Положим, твои друзья завладели одним сильмарилем — но какими жертвами и каким обманом! Принцессу Лутиэн на это толкнула любовь. Она смогла победить меня, но остальные твои сородичи — не смогут. И она однажды покинет мир живых: я могу провидеть это с той же ясностью, как и судьбы многих других, Тьелкормо.       — Отчего не провидел свою, если знал, что выкрадут камень из твоей короны?       Моринготто не разозлился.       — Разве эта потеря значила что-то для меня?       — А разве нет?       — Творения рук твоего отца, быть может, вселяют радость. С тем же успехом я могу превратить в сильмариль тебя, чтобы ты сиял на месте того, украденного. Я даже думаю, что так оно и произошло в какой-то мере. Сильмариль — их добыча. Ты — моя.       Перспектива быть превращённым в кристалл, пусть и прекрасный, но всё же безмолвный, Келегорма обрадовала мало: а он видел, что Моринготто охотно на это пойдет. Тогда он осторожно сделал отрицательный жест. Лицо темного вала осветилось умной и проницательной улыбкой.       А затем Моргот снял стальную перчатку и обнажил руку: Келегорм невольно скосил на неё глаза и увидел её, чёрную и обожженную, и еле сдержался, чтобы не отпрянуть. И Моргот увидел тоже, как прекрасный нолдо поморщился, словно от боли, при виде его руки, испытав невольную жалость. Но сам-то он хотел вовсе не этого — нет, он протянул руку вперед, чтобы дотронуться до его лица и рассеченной щеки. Нолдо касаться себя не дал, отодвинулся, вновь нахмурясь, но Морготу того и не требовалось. Он провел ладонью, дотрагиваясь даже не лица эльфа, а пустоты рядом с ним, создавая слабый жар и исцеляя след своего же неосторожного удара. Потом вгляделся в творение своих рук. Целительная сила в его руках ослабла давно, но сделать подобное он ещё мог и теперь наблюдал за нолдо удовлетворённо. Нолдо тоже коснулся щеки, посмотрел на пальцы, думая увидеть размазанную кровь, но не заметил ничего и руку опустил, больше не защищаясь.       — Ты гораздо умнее своего брата.       «Он лжёт нарочно. Как можешь ты быть умнее Майтимо и Макалаурэ?» — Келегорм убеждал себя не верить лести.       — Как думаешь, сколько ты спал, Тьелкормо? — спросил вдруг Моргот, и, увидев, что его пленник пожимает плечами, продолжил: — Куда дольше, чем думал. Дева Лутиэн с Береном давно достигли границ Дориата. Синдар из числа подданных Тингола через Финрода передали весть о тебе твоим братьям.       И Келегорм увидел, как Моринготто придвигается к нему, но не для того, чтобы дотронуться, а чтобы навеять морок, показав ему цветущую долину меж Нарготрондом и владениями Синголло. Встали перед ним богато украшенные цветным камнем стены залов; они были и вполовину не так высоки, как тронный зал Элу Тингола, если верить рассказам Финдарато, но всё равно хороши. Затем он увидел самого кузена и с ним двух братьев с несколькими приближёнными из верных. Гонец, по виду эльф из числа дориатрим, склонился перед владыкой Нарготронда:       — Моя принцесса, Лутиэн, просила передать весть лорду Куруфину. Она касается лорда Келегорма, что последовал с нею и Береном на север. К её великому горю, твой брат отказался последовать за нею, когда они с Береном бежали из крепости Врага: по-видимому, он отправился назад, ибо хотел овладеть всеми сильмарилями. Она полагает, он остаётся у Моринготто и ныне, однако спасти его не в её силах.       Лицо Курво на миг обрело горестное выражение, но затем почти сразу стало скорее ожесточённым, чем скорбным; Келегорм мог как наяву видеть, что брат разозлён и корит его за безрассудство.       — Что ж, передай своей госпоже, что лорд Куруфин понимает чувства своего брата в тот миг, хоть они и погубили его. Он глубоко скорбит и просит напомнить, что и единственный уцелевший сильмариль принадлежит ему и народу нолдор, и он надеется на то, что ты, госпожа, будешь разумна…       На этом видение окончилось. Келегорму показалось, точно он вынырнул из-под воды, где всё это время вынужден был задерживать дыхание. Поэтому теперь он жадно и глубоко дышал, и сердце у него часто билось. Картина, увиденная им, открыла не так уж много, но указала на главное: на то, как воспринимает его поступок брат и как он опишет его остальным. Его не будут выручать. И если он сейчас напишет Куруфину, то добьётся лишь увещеваний и просьб быть стойким. Моринготто видел, как исказилось от обиды лицо его нолдо и как приоткрылся рот. Он, очевидно, лишь сейчас осознавал, что подмоги ждать не стоит.       Он был прав. Келегорм винил себя. «Как, ты забыл? Даже Маэдрос, будучи в плену у Моргота, не требовал остальных освободить себя любой ценой, а лишь просил их не поддаваться на условия врага и беречь силы, чтобы однажды выступить против него», напоминала ему память. Значит, он пленник здесь надолго, и тем горше будет его существование.