Вечное сияние чистого зла

      — Конечно, я тебя помню. Ты предатель и убийца.       Незнакомый воин смотрел на него безо всякой приязни. Наверное, это был начальник стражи — ему подчинялось до десятка нолдор, которых он не знал, а потому даже не мог воззвать к их владыкам. Они ехали долгое время, пока не выбрались из леса, удерживая его с собой. Только тут он понял, что они продвигаются на восток, в сторону Амон Эреб.       — Я провожу тебя к лорду Нельяфинвэ, и он решит, что с тобой делать, — пообещал незнакомый нолдо ему.       От него держались в стороне, но и удаляться не позволяли. И старались не разговаривать, хотя Келегорм охотно бы рассказал им, что видел у врага.       — Я не знаю, какой ценой ты купил себе жизнь и богатое убранство, но могу догадаться. Враг не щадит тех, кто попал ему в руки. Что до тебя, то мне доносили, что тебя видели во главе войска орков. И это значит, что враг доверился тебе. Если так, твоя судьба незавидна, хоть и не мне ее решать.       — Ты ничего обо мне не знаешь, но делаешь далеко идущие выводы.       Не хотелось ни возражать, ни злиться, и собственный ответ показался ему лживым.       Радостно было бы увидеть, в конце концов, братьев — вне зависимости от того, как они к нему отнесутся. Не оттолкнут же его?       В отличие от прошлого раза, каким он его запомнил, дом Маэдроса на Амон Эреб и вся их крепость казались покинутыми и опустевшими. Отряды верных редко собирались вместе, и хотя за стенами укреплений, высившихся на холме, разрослась деревня, но все оставляло впечатление бесприютной бедности. Но ему даже не позволили увидеться с братом! Сразу провели внутрь и заперли отдельно; Келегорм не был уверен, служило ли помещение как темница, но оно было темным, и, лишенный возможности выйти, он довольно скоро ощутил себя в бешенстве.       — Позови ко мне брата! — прикрикнул он, но слуга-нолдо и ухом не повел.       Келегорм мерил клетку шагами и начинал уже думать, что про него забыли. Не показывался никто, и лишь под вечер (ему самому показалось что прошло не менее суток) двое стражей вывели его на лестницу, что вела к покоям — очевидно, сейчас там устроен был кабинет.       — Лорд Нельяфинвэ, — стражи поприветствовали Маэдроса кивком головы, но сам Келегорм смотрел на него прямо и ясно.       — Так-то ты принимаешь дорогого брата.       Ответный взгляд был тяжелым, и Нельо явно долго колебался; Келегорм думал, что он выбирает между двумя возможностями, хотя в действительности тот лишь думал, чем смягчить свой ответ.       — Ты ушёл ко врагу по своей воле, — ответил он возможно более ровным голосом, и стало заметно, с каким трудом ему это даётся. — Не соглядатай ли ты в наших землях? Больше того, мне сказали, что ты вёл за собой банду орков. Или, по крайней мере, они шли с тобой, но не преследовали тебя, а подчинялись.       "Откуда он узнал?" — беспомощно думал Келегорм. Должно быть, у брата водились свои шпионы, быть может, птицы или звери... Но он молчал, и молчание оборачивалось против него.       — Я мстил за тебя.       — Руками орков? Тьелко, — брат все-таки подошел. — Если только ты всерьез считаешь, что прав, то поверь, враг отравил твой разум ещё глубже.       — Я хотел помочь. Те истерлинги — не враги ли они тебе? Так какая разница, как свершится месть?       Маэдрос не стал спорить, хотя лицо его стало ещё более напряженным; слова он явно считал лишними, а потому отступил и переглянулся с главным стражем. А ещё Келегорм понял, что не слышит его мыслей — или брат сознательно закрылся. Оставалось так и стоять напротив, смотря на него непонимающе и с лёгкой обидой.       — Иди вон. Тебе среди нас не место.       Тьелко опустил голову и отвернулся. Говоря точнее, сперва он рванулся вперед, но несколько воинов-нолдор, что стояли за спиной, удержали его на месте, и волей-неволей пришлось покориться. Теперь его наверняка выставят прочь одного: очередная случайная встреча окончится ничем, он поймет, что стал чужим, как того и добивался Моринготто? Вместо этого уйти свободно никто не дал. Руки связали за спиной, но на большее не пошли, прося только вести себя разумно, затем отвели в довольно темное место. И касаться его явно боялись, да и смотреть в глаза избегали.       В заточении его навестил Кано: он не боялся дотронуться до него так явно, и даже подошел, садясь рядом с его лежанкой: стульев не было, и он притащил с собой небольшую скамью снаружи, где, должно быть, на ней сидели караульные.       — Мы все жалеем из-за того, что с тобой случилось.       — "Но верить тебе не можем".       Кано покусал губы: в серых его глазах стояла неподдельная печаль.       — Я не знаю, как Моринготто обольстил твой разум, но ты стал иным, Тьелко. Это видно. Прости.       Это прозвучало ещё обиднее — он ведь даже не потрудился в чем-то разобраться. Справедливости ради, он и впрямь так отвык и все здесь считал чужим. Посмотрел на свои запылившиеся одежды, так не похожие на плащ брата и его камзол с серебряным шитьём — они были черными, хотя цвет этот сильно потускнел.       — Но я не пленник здесь?       — Коня мы тебе не дадим, однако в цепи заковывать не станем. Тьелко! Мне кажется, многое произошло, и ты многое мог бы поведать. Открой свои мысли.       — Ты мне, однако, своих не раскрываешь.       — Ты сам стал говорить, как враг. Разве ты не понимаешь? Мы уязвимы и слабы сейчас. А ты... только вносишь в наши планы путаницу. Нельо хотел изгнать тебя. Он боялся, что Враг придёт за тобой вновь или пошлёт целые орды, чтобы вызволили тебя. Но я настоял на том, чтобы ты остался.       — Для чего?       Вместо ответа Маглор встал, нависая над ним, и всмотрелся внимательно: каким же обжигающим показался его взор! Глаза у Келегорма заслезились. А брат тихо, но твёрдо его попросил:       — Покажи мне себя, Тьелкормо. Покажи свои мысли.       Перед Келегормом пронеслись, как память, долгие проведенные в черной крепости годы: годы долгого сна, годы, когда Мелькор молча взирал на него с высоты, когда он действовал не болью и силой, а мягкими уговорами, когда он не отнимал жизнь, а взирал с желанием — и желание это казалось оскорбительным, но к тому времени он слишком привык к тому, что тёмный вала благоволит ему. Моргот хотел обладать им, и он обладал. Он хотел привязать его к себе — и привязал. Медленно, разумно, отнимая все другие выходы. Поэтому Кано видел всё, и Кано отвернулся с отвращением на лице. По крайней мере, губы его кривились. Послышалась уверенная лёгкая поступь, тихо звякнуло железо — сзади нависла тень Маэдроса.       — Что ты видел?       Вопрос относился не к Келегорму.       — Враг имеет с ним связь.       — Через осанвэ?       — Я думаю, есть нечто, что ей способствует.       Теперь за плечи его тряхнул Маэдрос — куда ощутимей, учитывая, что стальной крюк, заменяющий ему правую кисть, больно ткнулся под лопатку.       — Покажи мне, Тьелко.       — Прекрати.       — Нет. Тебе самому станет легче, — Маэдрос, как ни странно, не злился, узнав про тайную связь, лишь уговаривал. — Тьелкормо, поверь. После плена в Ангбанде мне бывало так тошно от себя самого и от собственной слабости перед врагом, что я желал лишить себя жизни: но у меня оставалась память о нашем общем долге. Если клятва для тебя ещё что-то значит, не пренебрегай ею и ты. Покажи, что случилось.       — Я... Сам не понимаю, — Келегорм попытался высвободиться, но брат лишь ненадолго отнял руки, подняться не позволил. — Ты вправе меня осудить, и ты скажешь, что если бы я только не был так слаб и так ленив, если бы я только и думал, что о побеге, то вырвался бы давно, но я не думал о нём! У него оставались сокровища отца, а подойти и снять корону с Моринготто, а потом сбежать с ней — не так легко, как тебе может показаться!       — Ну, тем не менее, ты здесь спустя десятки лет, но где же сильмарили? Они там, где и были. И как ты сбежал? Это не был побег, Тьелко. Я это знаю. Ты стал служить ему, и от этого мне горько.       — Я хотел помочь тебе! — не сдержался от возмущения Келегорм.       — Так докажи это, Тьелко. Чем ты докажешь?       — У меня есть карта, и я берег её для тебя. Там показаны крепости врага. Правда, с тех пор он мог переместить свои полчища орков ещё куда-нибудь и возвести новые, но я видел край укреплений со стороны востока и могу показать... Дай мою походную сумку.       Маэдрос выхватил карту быстро и минуты две взирал на неё с самым пристальным вниманием, но радости увиденное ему не принесло.       — Здесь почти всё то, что мы подозревали и без тебя. Наше противостояние с врагом длилось день за днём всё это время, пока ты... — И он нагнулся над ним, проникая в его мысли. — Покажи, что в это время делал ты. Не утаивай. Или я казню тебя как предателя. Лучше тебе быть мёртвым, чем служить врагу.       Келегорм открыл ему закоулки памяти, показывая дальние северные края, и лес, и местных мориквенди, и мастерские врага, где ковалось оружие руками людей, гномов и эльфов, и сложенные из серого камня высокие своды, уходящие в совсем необозримую черноту, и властный темный взор, и руки у себя на поясе... Только бы не открыться — но Майтимо уже успел заметить касание Моргота. И оно не было случайным или намеренным, с целью, к примеру, продлить пытку — нет, оно было благоговейным и осторожным. Его руки лежали на поясе брата, и Келегорм принимал их спокойно, точно это стало естественно. Глаза Маэдроса загорелись гневным огнём. Он отпрянул, точно сам Моргот смотрел на него через брата.       — Ты отдавался ему!       И Маэдрос вскочил, не давая удерживать себя даже Маглору.       — Я бы убил тебя прямо здесь, но не хочу марать клинок.       Келегорм ощутил, как внутри всё замерло от волнения — лишь на миг. Затем, даже сейчас, перед лицом неотвратимой смерти, им овладело странное спокойствие.       — Станешь братоубийцей? Так легко, Нельо?       — Я избавлю тебя от позора, — ответил он. — Другой на твоем месте был бы мне благодарен.       — Повесишь меня? Думаю, тело брата, что болтается за воротами, станет хорошим напоминанием о том, куда ты зашёл в своей верности клятве.       Маэдрос покачал головой: решение давалось ему нелегко, и он доставал кинжал левой рукой медленно — все его движения казались невыразимо затянутыми, поскольку Келегорм до последнего мига не ожидал удара. Он успел вскинуть руку, но не отклонить его. Клинок вошёл под рёбра быстро, заставляя выдохнуть и сжаться от пронзившего бок спазма; однако вместе с тем раздался и тихий скрежет, и Келегорм, скосив глаза вниз, увидел не только темное пятно выступавшей крови, но и то, что лезвие перерезало ремень сумки, в которой он успел запутаться, и краем наткнулся на железную бляху, что его украшала, заодно ослабив замах удара, которого в ином случае наверняка хватило бы, чтобы достичь сердца. Кано всё ещё пытался удержать старшего брата, а Келегорм, до этого скорчившийся от боли, ощутил напавшую на него сильную слабость. Кровь сделала рубаху горячей и влажной, льнувшей к телу, но и на то, чтобы зажать рану, сил тоже не оставалось. Глаза у него закрылись сами собой.       За слабостью последовал сон, тяжёлый и мутный. В нём Келегорма точно так же захлестывала кровь, слышались злые короткие крики, чудились рубленные раны и звон клинков. Когда он смог разлепить глаза, то не увидел ничего, кроме тьмы, точно посмертие стало тьмой. Сильно трясло, в горле всё пересохло и хотелось пить. Но из горла не вырвалось ничего, кроме хрипа. На некоторое время сознание снова сменилось сном, затем вернулось: сквозь тьму теперь проглядывали огни факелов, резкая тряска стала конским топотом. Его везли на телеге, без сомнения, и её нещадно подкидывало на всех ухабах, пока он не нашёл в себе силы и не застонал особенно громко. В ответ послышался короткий окрик — приказ стоять, отданный на тёмном наречии. Свет одного из факелов приблизился, и в его оранжевых отблесках Келегорм увидел раскосое лицо вожака орков.       — Почему я здесь? Вы меня отбили?       — Ты болен, лорд. Не теряй силы. Мы еле смогли выследить тебя и отбить тем же вечером. Твои сородичи преследуют нас и лишь недавно отстали. Нужно ехать быстрее, чтобы оторваться.       Келегорм кивнул, чувствуя, как ему устраивают более мягкое и удобное ложе наверное, переложили на несколько сложенных стопой звериных шкур, раз тряска стала слабее. Рану стоило промыть и перевязать, но просить об этом он не стал. Смерть или жизнь — всё показалось ему едино.       Сонливость к рассвету прошла, и место её снова сменила боль. Каждый вдох давался с большим трудом, оканчиваясь шумным хрипом. Ему поднесли воды, но Келегорм и пить-то едва мог, не говоря о том, чтобы приподняться. Вместе с тем лежать на спине, терпя тряску, казалось истинной пыткой. Временами он мечтал, чтобы нолдор догнали орков: тогда испытание хотя бы прекратилось. Но вместо этого вожак разве что посылал к нему других орков, посообразительнее, и те поливали рану чем-то жгучим, и перевязывали её накрепко, чтобы остановить кровь, которая всё подтекала, оставляя на тряпках грязные разводы. "Мы его не довезем", — слышал он обрывки их разговоров; но всё же орки спешили достичь хотя бы крайних рубежей тех мест, где Моргот уверенно утвердил свою власть, на южной границе Химринга, где начинались горы. До них оставалось много дней пути, как считал Келегорм, однако бег закончился раньше — тогда, когда он с удивлением для себя увидел контур дозорной вышки. Несколько дней до этого он провел в бреду, в полном помрачении, в котором из темноту сплеталось иногда лицо Моринготто, который испытывал настоящую ярость и приказывал доставить нолдо к себе немедля. Снова виделся Ангбанд, но теперь уже не по воспоминаниям из прошлого. Нет, Келегорм видел иные места и бесконечные уходящие вдаль горы за их равниной, и дальние степи, и ущелья. Видел, как собираются орды армии тьмы, видел тысячи, сотни тысяч орков, видел других тёмных тварей и понимал, что братьям против них не выстоять — как и всем силам эльдар в Эндорэ, даже если бы решились они объединиться. Сейчас он был рад тому, что может лежать спокойно, не вздрагивая от неровностей на дороге, каждая из которых отзывалась уколом в ребрах. Дыхание его стало совсем хриплым. И всё же он уснул бы, если бы не почувствовал, как его относят в наспех установленный подле башни шатёр. К нему подошёл пожилой адан, осторожно отлеплявший присохшие к ране куски ткани. На огонь поставили котел, в который бросили связку целебных трав, которые сильно и крепко пахли. Адан, который был, по-видимому, сведущ в целительстве, о чем-то беседовал с орком, но самому Келегорму тоже запретил говорить, чтобы не терять силы. Слышались обрывки их беседы, и орк повторял, что рана дурная, а адан соглашался, заметив, что дальше ехать не следует, что пробито лёгкое и что здесь бояться нечего: нолдор не решатся выступать против них, поскольку выступят скоро в другую сторону, в сторону гаваней. Целебный отвар обжигал, хотя его, по просьбе адана, успели остудить. Немного поднесли в чашке, давая отпить и убедиться, что он не слишком горяч.       — Она заживёт, — Келегорм, вопреки просьбе, придя в себя, молчать и лежать недвижно не мог. — Должна зажить.       Он только не понимал, отчего тяжелее дышать, но списывал это на то, что утомился во время пути и устал лежать на спине, но перевернуться целитель не позволял; о том же, чтобы подняться, тем более не шло и речи. Добиваясь спокойствия, адан спел ему песню, подыгрывая на небольшой лютне, и разве что музыка немного успокоила.       "Я погибну тут, между землями брата и землями Моргота, и это будет правильно", — думал он, не виня Маэдроса. Он считал, что брат исполнил свой долг.       Вместо черного сна он увидел неведомых тварей — полчища летучих тварей, что гнездились в Железных горах и южнее, огромные, с длинными телами, покрытыми чешуей, с крыльями, которые размахом походили на паруса кораблей, что привезли некогда нолдор в эти земли, и отшатывался в ужасе. Моргот что-то говорил ему, убеждая, что исцелит, даже злился, обвиняя в том, что нолдо ослушался его, самовольно покинув лагерь и не взяв с собой дружины: ведь в конце концов те же орки спасли его.       По указанию адана на башне горел сигнальный огонь — Келегорм не мог взять в толк, что он означает и кому здесь светить. Он пробовал иногда втайне подняться и спустить ноги, но первый раз рёбра свело судорогой, а в другой, несмотря на то, что ему почти удалось встать, земля ушла из-под ног, и он, не удержав равновесия, рухнул на пол к ещё большему гневу целителя, который с того момента приставлял к нему нескольких орков. Зато на второй день ему стало ясно, к чему огонь горел. Небо на миг потемнело, закрытое крыльями огромной твари.       — Дракон прилетел.       Келегорма вынесли на самодельных носилках из шатра, и он впервые увидел огромного змея рядом. Тот полулежал, сложив крылья, но всё ещё был так велик, что морда его походила на огромный кусок скалы и была, наверное, высотой с небольшой дом, а хвост дважды обвивался вокруг башни. Чешуя его отливала серым стальным цветом, однако вблизи травы казалась зелёной, а сверху, где могло отражаться на ней небо, — синей. Стоило Келегорму увидеть его, как он понял, что золотисто-зелёные с вертикальным зрачком глаза следят в ответ. Дракон смотрел не мигая. Нолдо считал его неразумной и бессловесной тварью, созданной лишь для того, чтобы наводить ужас на пеших воинов и сжигать крестьянские посевы, — каково же было его удивление, когда тот вдруг заговорил! Впрочем, обращался он не к нему.       — Ты уверен? Мне кажется, он слишком слаб и не удержится у меня на спине. Перелёт отсюда до Ангбанда довольно долог, хоть мне и будут сопутствовать восточные ветра.       Адан поклонился.       — Мы могли бы приладить поводья, если ты позволишь, о Ринлунг великий, — ответил тот.       В ответ дракон склонил голову.       — Если ты найдешь поводья под мой размер — что ж, возражать не стану. Я готов доставить создателю драконов его драгоценную ношу.       Пока орки бегали, сооружая наспех поводья из всех веревок и ремней, какие у них были, Келегорм лежал, обозревая огромного ящера. Тот был велик и вытянулся ещё сильнее, а затем наклонился, положив голову почти рядом с Келегормом: ему было любопытно рассмотреть эльфа в ответ, и он долго и внимательно рассматривал его.       — Так вот как ты выглядишь, имеющий для хозяина ценность третьего сильмариля. Ты дивно прекрасен, но бледен, как статуя из белого мрамора, а волосы твои блестят ярче всякого серебра.       Говоря, он почти не разевал пасти, лишь чуть приоткрывал огромную щель рта, показывая кроваво-красный, как сырое мясо, язык, и нолдо казалось, что дракон улыбается.       — Однако я боюсь, что руки твои онемеют, и ты выпустишь поводья, так что попрошу, пожалуй, чтобы они ещё и привязали тебя.       — Ты весьма умён, — коротко отозвался Келегорм. Слабость и впрямь накатила так сильно, что он не мог подняться и головы, чтобы разглядеть Ринлунга до кончика хвоста. Он чуть было не добавил "для дракона", но на это не хватило силы — быть может, к лучшему.