Вечное сияние чистого зла

      Дракон охотно преклонил голову, давая усадить на себя эльфа, и Келегорм даже пожалел, что не может забраться на него сам; огромное творение Мелькора как пугало, так и завораживало. По крайней мере, он был рад уже тому, что дотрагивается до его чешуи руками и гладит её, шероховатую, жесткую, но блестящую, как слюда. Хорошо было бы оседлать огромную тварь самому, но сейчас он согнулся пополам от боли уже при попытке встать и распрямиться. Смена позы обернулась новым спазмом боли, но постепенно эльф смог привыкнуть и освоился. Руки пока что слушались, и он накрепко обхватил ремни, которые служили уздечкой на огромной морде. Дракон весьма резво для своих размеров отбежал в сторону, чтобы не снести башню, и распахнул крылья, огромные и широкие. Взмахнул ими пару раз, тут же поднял ветер, затем так же быстро проскользил по полю вперед и сорвался с места, набирая высоту. Если вначале крылья его били по воздуху, то потом, когда он набрал достаточную высоту, почти не двигались, и он медленно планировал, держась на потоках воздуха. Адан, провожавший его, стоял внизу и махал рукой — он казался маленьким, как игрушка, и башня казалась домиком из мелких щепок, которые Келегорм любил строить в детстве, и всё казалось нарисованным на карте, и извилистое русло речки, и мелкие-мелкие елочки в далеком леске, что проносился внизу. Первое время пейзаж захватил его, и он смотрел, не отрываясь, так, что голова кружилась. Поводья для надежности были обмотаны в несколько раз вокруг его рук, и сам он привязан к широкому ремню, обхватывающему морду дракона, накрепко.       — Судя по тому, как ты замер и не двигаешься, вид сверху тебе понравился, — раздался звучный голос дракона, низкий и громкий, такой, что его не перекрыл даже шум ветра.       Келегорм кивнул, не зная, как описать, что пейзаж и впрямь поразил его. Собравшись с силами, выкрикнул:       — Очень понравился! — затем он подумал, что разумное существо должны сильно стеснять любые путы, и добавил: — Надеюсь, тебе не мешают поводья на морде?       — Что ж, они ненадолго, — рассудительно ответил дракон. — Здесь, пока мы летим по равнине, ветер слаб и стоит тепло, но возле гор подует холодный северный ветер, да и ты за день сильно устанешь. Если тебе станет совсем невмоготу, крикни, и я опущусь.       — Хорошо, — согласился Келегорм и вдруг решил искренне признаться: — Не ожидал, что встречу столь разумное создание.       Дракон усмехнулся — или фыркнул, причём из ноздрей его вырвались слабые облачка дыма и несколько искр. Ответ его показался нолдо неожиданным.       — Не могу сказать того же самого о тебе, поскольку плохо тебя знаю.       — Вот как? — спросил Келегорм скорее удивляясь, чем обижаясь.       — Если судить по тому, что я до сих пор слышал о тебе, ты сперва отправился на войну, будучи слабым созданием, что неразумно само по себе, затем отчего-то сбежал, чтобы попасть в руки врагов, что ещё безумнее. Возможно, у тебя были причины, но мне они неизвестны. Но создатель драконов был зол на тебя за столь безрассудную выходку. Ты знаешь об этом?       Келегорм покачал головой отрицательно, потом громко крикнул:       — Нет!       Выкрики отнимали у него много энергии и отзывались колющей болью в лёгком: дракон наверняка чувствовал это по прерывающемуся голосу своего наездника, а потому замолк, предложив напоследок не смущаться и лечь поудобнее, позволив даже просунуть руки под чешую. Последнее вряд ли бы удалось, поскольку она была толстой, как каменная плитка, которой мостили полы, или как черепица на крышах островерхих сельских домиков, и такой же жёсткой.       Мимо плыли белые сгустки тумана. Земля снизу казалась подёрнутой его дымкой, голубоватой, темнели там леса, блестели речки, всё ближе становились горы с их вершинами, покрытыми снегом. Тут стоял холод, и не раз пришлось порадоваться теплому меховому плащу, который набросили ему на плечи. Дракон, по-видимому, определив направление, снова немного снизился — Келегорм догадался, что это было сделано в угоду ему, потому что он как бы между делом сказал:       — На высоте всегда холодно, но я-то, благодаря моей броне, этого не чувствую. Однако, чтобы не привезти вместо живого эльфа кусок льда... И он, плавно взмахнув крыльями, чуть снизился. Горы стали ближе, и каждая вырисовывалась чётко со своими ущельями и отрогами, похожими на складки. Редко попадалось внизу селение, обычно совсем маленькое, так что дома было не разглядеть, не то что жителей. Первые два часа Келегорм вглядывался то вниз, то в горизонт, не отрываясь, но потом и впрямь замёрз и начал уставать. Руки окоченели и разжимались сами собой. Он почти лёг на дракона.       — Держись! Это ещё не Железные горы и не наше гнездовье, — предупредил его Ринлунг, но ответа не услышал. Снизиться ему было не так-то просто, но он все же решил проверить, что с его ношей, и опуститься на землю, едва преодолеет Химринг.       Келегорм не то уснул, не то потерял сознание и не отзывался. Бешеный свист ветра и шум хлопающих крыльев всё же его разбудил. Сильно тряхнуло, так что он едва не свалился и бессознательно сжал пальцы на поводьях из последних сил, потом вздрогнул всем телом и очнулся. Замерзшие руки плохо слушались. Келегорм кое-как оттер слезы с глаз и надолго закашлялся.       — Я уж думал, что ты умер, — невозмутимо заметил дракон. — Согрейся немного, и продолжим.       Последнее предложение было бы хорошим, если сейчас, осенью, долина в преддверии Железных гор хоть немного освещалась солнцем. Но вместо него небо, затянутое облаками, хмурилось и грозило пролиться дождём, а свистевший ветер выдувал последние остатки тепла, хоть и был тут всё же слабее, чем наверху, под облаками. Можно было, наверное, добрести до ближайшего леска, насобирать сухостоя и развести костёр, но нолдо оставался привязан.       — Это славно, но встать я не в состоянии, — хрипло ответил он дракону.       — В самом деле, — тот явно только что вспомнил об этом обстоятельстве. — Так лучше?       И он сложил крылья за спиной так, что они нависали над Келегормом, укрывая его от свиста ветра.       — Пожалуй, если бы я постарался, то смог бы поджечь вон ту рощицу, и ты бы погрелся. Что скажешь?       — Благодарю, друг мой, но лучше не стоит, — отказался эльф.       — Глупо, — проворчал, дыхнув пламенем, дракон. — Немного огня ещё никому не вредило, а людей в этих местах всё равно нет, если только ты боишься нанести вред этим и без того так мало живущим созданиям.       Огонь опалил тонкие стебельки и землю, и посреди степи загорелась слабым тлеющим пламенем сухая трава. Сам Ринлунг опустился ниже и лёг на неё: шкура его обледенела, и к ней, холодной, огонь не подбирался, хотя воздух вокруг и впрямь стал теплее. Келегорм прикрыл глаза, лежа среди мелкого пламени, и смотрел, как порывы ветра уносили прочь дым, а горячий воздух, дрожа, поднимался ввысь.       Он согрелся и снова задремал, а когда очнулся, вокруг снова свистел ветер, обжигающий, ледяной, бросая горсти снега в лицо, и небо совсем потемнело — но всё же оно оставалось тёмно-синим, зато непрозрачной черной стеной вставали перед ними Железные горы. Где-то вдалеке среди них стояла ангбандская цитадель Моргота, но ни единого огонька видно не было — глаза застилал снег, и ни единой звезды не светило с небосклона. На подступах к гряде высоких гор стало совсем худо, но когда дракон преодолел её и снизился, ветер немного стих. Внизу виднелась безбрежная темнота, похожая на пропасть, но вдруг посреди неё стали виднеться всполохи, яркие, но беспорядочные, и слышался рык и рёв сотен глоток: Келегорм догадался, что там гнездятся драконы.       — Я бы охотно опустился, однако твой взор не так остро видит в темноте, и боюсь, ты не сможешь разглядеть хорошо моих братьев, — сказал ему Ринлунг. — И потом, они могут ненароком опалить тебя своим дыханием.       Полёт его стал совсем низким, так что Келегорм в другой раз пожалел бы, что стоит глубокая ночь, но сейчас ему было дурно, трясло от холода и раны, которая напоминала о себе при каждом свистящем вдохе.       — Что ты там ёрзаешь? От нетерпения? Все вы... — начал было дракон, но прервался. — А, ты дрожишь. Но мы уже совсем близко.       Едва дракон опустился в соседней долине, к нему подступили уже ждавшие его всадники с повозкой, развязавшие веревки и отнесшие Келегорма в ближайшие палаты, куда позвали целителя. То была не главная морготова башня, поскольку темный вала собирал сейчас под её стенами огромную армию — нет, палаты стояли глубже в долине, где было тише и спокойнее. Келегорм к тому времени уже едва мог дышать.       Его перенесли в тепло, но после жгучего холода оно казалось жаром, в котором он задыхался. Рану разбинтовали и промыли вторично. К нему приставили целителя из нолдор, что сильно удивило его. В этот миг он ожидал увидеть Моринготто, но того всё не было, что только усиливало его тревогу, и он нервно метался по постели.       — Лежи спокойно, лорд. Ты вредишь себе.       Он пробовал успокоить его песнями и прикосновениями рук, но Келегорм долгое время не мог уснуть и лишь под утро забылся тяжелым сном. Ему снова виделась всюду кровь, он глухо стонал. Под утро в натопленных покоях раскрыли окна, и прохлада принесла с собой спокойствие. Целебные силы отчасти подействовали, и он уснул крепче и спокойнее. К полудню его разбудили, чтобы накормить. Ему помогли принять сесть, опираясь на подушки, поднесли тарелку; делали это руки грубые, но сильные. Сознание его стало куда яснее, чем накануне, и теперь он мог разглядеть, что происходит вокруг. К ещё большему удивлению, подле него оказался не нолдо-отступник, а несколько крепких и высоких орков; находясь подолгу в Ангбанде, Келегорм привык не бояться этих тварей, но теперь обернулся к ним довольно нервно:       — Идите прочь! Где мой целитель? Что вы тут делаете?       Он замер, прикидывая, понимают ли они вообще вопросы, заданные на нолдорине, но орк тут же нагнулся к нему:       — Нам нельзя покидать тебя, лорд, и уходить мы не станем.       — Позови ко мне целителя, — приказал Келегорм и лег снова. Спор и первый испуг его утомили, и его снова мелко трясло от холода и напряжения одновременно.       Тот скоро склонился над ним. Как показалось Келегорму, он и сам был не в восторге от стражи, оглядываясь на них с неприязнью.       — Почему они здесь? — обратился Келегорм к нему.       Целитель тихо и быстро проговорил:       — Нас здесь не так много, лорд (ты ведь помнишь мастерские Моринготто?), но мы согласны быть верными тебе. Несколько из них внизу сейчас, и если велишь позвать, поднимутся. Моринготто опасается измены и потому, как я думаю, велел приставить к тебе ещё и орков, чтобы или одни, или другие не могли убить тебя.       Келегорм кивнул. Целитель поднес ему травяного отвара, который успокаивал, и нолдо снова погружался в полусонное состояние.       — Измены? — слабо спросил он.       — Моринготто хочет выступить на юг, чтобы покорить оставшиеся земли. Ты знаешь о положении дел там лучше моего, раз только что вернулся из военного похода, который и целью держал разведать, что происходит и велики ли силы оставшихся эльдар и эдайн.       — Мне это не было известно, — заметил он, тут же подумав: вполне естественно, что от него это держали в тайне.       — Вместе с тем тебя он отпускать более никуда не намерен после того, что произошло. Он опасался дальнейшей мести тебе со стороны других эльфов. Но вместе с тем был вынужден допустить нас до тебя — поскольку опасался исцелять тебя сам, хотя его силы без сомнения более велики, чем мои, — тут целитель грустно усмехнулся.       Келегорм в недоумении нахмурился.       — Но почему?       — Думаю, он боялся исказить твой образ, вкладывая свои силы в лечение твоей фэа и хроа.       Соображение это позабавило обоих, и они переглянулись.       — Не ты ли прислуживал мне в моих покоях в крепости? — спросил Келегорм, имея в виду Ангбанд. — Там был слуга, однако он скрывал свой лик.       — Что ты, лорд. Я всегда жил тут. Ты меня не помнишь?       Келегорм покачал головой, прикрывая глаза, и целитель спохватился:       — Я и так утомил тебя. Спи, не теряй сил. Не беспокойся, верные будут рядом.       Так что впоследствии, когда он пробуждался, то видел рядом на заднем плане нескольких нолдор и орков. Последние держались ближе, хотя Келегорм часто подзывал к себе эльфов, и те сидели рядом, напевая ему негромко песни.       Рана довольно скоро перестала грозить опасностью жизни, но Келегорм скоро обнаружил, что так легко вернуться к прежней свободе не удастся. Попытки подняться и пройтись до окна встречались с опаской, так что скоро союзников он нашёл и в орках, отсылая сородичей с просьбой принести себе одежды или чистой воды, сам же в это время пробовал подняться. Если ему случалось остаться с одним из слуг-нолдор, который мог не бояться возмущения целителя, тот подавал ему руку, чтобы опереться, и подводил к окну, за которым виднелась равнина, ограниченная горами с юга. По ней часто проезжали целые вереницы, обозы, груженные оружием и припасами, и в сердце Келегорма они вселяли тревогу. Через пару недель место удара напоминало о себе разве что перевязью и покалывающей болью, когда он вставал или садился, а потому удержать его взаперти не могло ничто, включая целителя, на которого он от нетерпения тоже прикрикивал.       — Рана мелкая, и в степях мне встречались удары посерьезнее. Я не дитя, чтобы не спускать с меня глаз.       — Ты мог бы попросить Моргота, лорд, чтобы он позволил тебе иметь стражников из своих сородичей, а не из них, — тот бросал косой взгляд на орков. — Но увидишь — он не позволит. А ты стал нам дорог, поскольку один из нас.       Келегорм тяжко вздыхал и соглашался выходить с этой новой обязательной свитой из орков и группы верных, но сам в угоду им не ездил в леса — да и какая была охота с такой компанией? — а посещал мастерские, хоть ему и тошно было от мысли, что там куют оружие, что обернется против эльдар. Он думал о том, что двигало мастерами: давняя ли вражда или неведение о том, что творится на дальних рубежах, — и ответа не находил. В конце концов, тот клинок, что вонзился ему под ребра, тоже был выкован эльфом, но неужели для того, чтобы убить другого эльфа? Чаще ему не хотелось задумываться о нём вообще, что он и делал.       Появился у него и ещё один друг, но уже не из эльдар. В первый раз он вспомнил о нём, когда небо на миг покрылось тьмой, и он увидел высоко в небе крылатые силуэты, слишком крупные, чтобы принять их за стаю ворон или орлов. Увиденное в окне палат, где его лечили, зрелище это уже никак не могло удержать его внутри, и он выбежал, а за ним следом и несколько верных. Очутившись на равнине, он задрал голову вверх: драконы разворачивались и улетали к югу или назад в гнездилище, но одна тень с длинным хвостом и широким размахом крыльев кругами спускалась вниз. Впрочем, в этот раз при виде крупного дракона с чешуей цвета серого зимнего неба никто не дрогнул. Келегорм подошел к нему первым, едва дракон склонил морду.       — Ринлунг, — он не стал обращаться к нему "друг мой", но склонил голову в ответ. — Благодарю тебя за спасение и тот дальний перелет.       — Ах, вот ты где, светозарный, что стал моему повелителю так дорог, — дракон изъяснялся возвышенно и не без иносказаний, хотя и сдержанно. — Я искал тебя. Говоря откровенно, даже заглядывал в ту башню, что высится над вратами в Ангамандо, хоть она и еле выдержала мой вес. Так что это к лучшему, что ты решил выйти поприветствовать меня на открытое место.       Он позволил приблизиться и дотронуться чешуи и мелких роговых пластин, что украшали гребень на его голове, после чего Келегорм, вспоминая, как жалел, что не может оседлать огромного ящера здоровым, в два прыжка забрался на него и, нагнувшись к его уху, что было скрыто за гребнем, крикнул:       — Унеси меня подальше от этих надсмотрщиков, прошу тебя.       И дракон взмахнул хвостом и расправил крылья, собираясь взлететь. Келегорм махнул верным из нолдор рукой на прощание — и вместе с Ринлунгом медленно взмывал ввысь.       — Я покажу тебе, где начинается зима и где гнездятся мои сородичи, — обещал тот, и менее чем через час полета спустился в другую равнину, серовато-белую, словно покрытую слоем стеклянных ворсинок или налета.       Келегорм спрыгнул с его спины. Он был уже в новых одеждах, куда богаче прежних. Все чёрные, они оттеняли его бледность. В края эти вновь приходила ранняя зима, и он кутался в плащ, отороченный мехом. С неба падал снег, всегда восхищавший его, вызывая одновременно грусть и наслаждение тонкой формой кристаллов. Когда он первый раз увидел шестигранный кристалл на черных ворсинках меховой оторочки, то долго всматривался и в него и не мог понять, кем проделана столь искусная работа, а услышав имя тёмного вала, недоверчиво качал головой. Выходит, он был искусник, но боялся прикоснуться к нему самому, чтобы исцелить?