Вечное сияние чистого зла

      Моргота не было, но нолдо ясно представлял себе, как тот стоял бы за его спиной, с интересом наклонив голову к его ладони и улыбаясь. Он обернулся к дракону — тот казался безучастным, но краем глаза наверняка следил. Долина была вся в снегах, красива и холодна. Ветер разгонялся, поднимая в воздух мелкую снежную россыпь и вылизывая белую землю своими языками. Небо — и то казалось грязным и серым в сравнении с этой всепоглощающей белизной. Оно темнело — признак надвигающейся бури — но Келегорм не отрывался.       — Ночью она такая же белая? Как это дико должно смотреться с черным небом.       — Небо здесь, если очистится, бывает раскрашено в самые разные цвета, — заметил дракон.       Келегорм мало поверил этому рассказу, но кивнул, и долгое время стоял молча, наблюдая за мертвой белизной.       — Смертельный холод, — сказал он наконец, когда редкие порывы ветра, что несли с собой мелкие кристаллы льда, пробрали его почти до костей. Он обернулся, снова в два прыжка забираясь на Ринлунга: чешуя походила на занесённые снегом каменные плиты, покатые, но не дающие соскользнуть.       — Если желаешь, я отнесу тебя туда, где в самую лютую зиму стоит жара, и пар поднимается в небо, а земля черна и выжжена.       — В логово твоих родичей?       — Хотя, боюсь, тебя там могут опалить некстати вырвавшимся дыханием.       Однако он все же поднялся и, вернувшись далеко на восток, сделал несколько кругов над впадиной, где завеса густого дыма скрывала расселины гор, что кишели драконами и их телами. Келегорм мог разглядеть их крылья, языки пламени, что вырывались из из пастей, и длинные хвосты, и переливающийся цвет чешуи, у одних из которых она блестела как металл, к других была черной, как уголь, у третьих светлой, подобно кварцу. Один из них задрал морду вверх и испустил целый столб пламени, который походил издали на пылающий фонтан. Зрелище завораживало и пугало. Сказать сейчас «летим, пожалуй, обратно в тихую долину» означало смалодушничать, и нолдо молчал, просто покрепче вцепившись. Сделав широкий круг, они вылетели за пределы расселины, над которой поднимался жар, и волосы Келегорма покрылись инеем, и даже ресницы слипались — ему стоило труда открыть глаза пошире и разглядеть что-то помимо светло-серого неба и тёмно-серых скал внизу. Ринлунг, решив, что эльф видел достаточно, сам вернулся в узкую логовину, что предваряла главную цитадель Ангбанда. Она была пуста.       — Отчего ты не вернёшься обратно к хозяину? Его логово, насколько могу судить, куда богаче этих скромных домишек, — поинтересовался дракон, дождавшись, пока нолдо не спрыгнет и не встанет рядом.       — Нет. Я давно его не видел, но хотел просить позволения поселиться там.       — И вряд ли увидишь, — заметил дракон. — Он покинул эти края, потому что занят приготовлениями к войне.       И, заметив, как помрачнел эльф, добавил:       — Однако он весьма милостив: дожидается, пока все твои сородичи не покинут эти края.       — О, ты их не знаешь. Они умрут, но не сдадутся, — ответил Келегорм уверенно.       — Что ж, тем хуже для них, — заметил дракон флегматично.       И он улетел, широко взмахнув крыльями и подняв настоящий ураган напоследок; Келегорм же, вернувшись в мастерские и не обнаружив там никого, подошёл к воротам во внутренний двор Ангбанда, ныне запертым, и постучал. Послышался голос стражей-орков.       — Кто?       — Тебе известно, кто я!       — Нет, — сварливо отозвался орк, но приоткрыв решетчатое окошко и разглядев его, пустил внутрь, и вовремя, поскольку Келегорм успел совершенно продрогнуть. Его проводили в высокие залы, оттуда — в собственные покои, заверяя, что хозяин появится, и Келегорм удовлетворенно кивнул, добавив, что будет ждать его. И едва к нему поднялся орк с известием о возвращении Моринготто, он сорвался с места и направился к нему.       — Где мои верные?!       Достаточно давно никто не смел врываться к Морготу, и никто не смел на него кричать, кроме отца того нолдо, что стоял сейчас перед ним. Глаза Келегорма светились злым волчьим светом, и сам он нервно сжимал в руках рукоять меча, хотя никто не покушался на него.       — Они позволили тебе самовольно бежать и были наказаны.       — Где они ныне?       — В рудниках.       — Верни их. Они хорошие мастера. Орудовать киркой может любой орк или атан.       — Много атани с юга ты пригнал мне? — спросил Моргот, постепенно отходя от первой оторопи возмущения.       — Ты не просил брать пленных.       — Однако ты не мог не знать о том, сколь много руды требуется моим печам, сколь много железа — моим воинам.       Сказано это было без упрека, скорее, с улыбкой. Келегорм не решился вновь напоминать ему, что он — не его слуга, однако твердо потребовал освободить их.       Моргот не отвечал, молча взирал на него с высоты; он редко придавал значение времени, что прошло, но не собирался спускать с рук этому наглецу его отсутствие.       — Ты тайно бежал, хотя едва успел встать на ноги после раны, которой тебе, очевидно, показалось мало.       Келегорм чуть опустил голову.       — Разве дракон не был послан тобой?       — Они весьма своевольные существа, — заметил Моринготто. — Что до тебя, то отныне я не намерен тебя отпускать. Я думаю, ты достаточно безрассуден для того, чтобы замыслить оказать помощь своим братьям, и не хочу допускать этого. И даже наоборот: помни, что я всегда могу использовать тебя как аргумент, убеждающий их покинуть Эндорэ.       — О, они скорее согласятся, чтобы ты лишил меня жизни. Их лишь порадует смерть отступника.       — А ты с их смертью мириться не готов?       Моргот сделал особенный упор на «ты», но на вопрос его фраза мало походила — скорее на утверждение, впрочем, тоже благожелательное. Келегорм отрицательно покачал головой. У него не оставалось надежд на то, что братья поведут себя «разумно».       С этого момента несколько орочьих командиров всегда были при нем; ему позволяли отлучаться, но лишь под их присмотром, хотя позволяли видеться с его верными. Моргота рядом не было, отчего Келегорм чувствовал как облегчение, так и смутное непонимание. Хотелось надеяться, что тёмная, мрачная страсть того угасла, но умом Тьелко понимал, что это вряд ли так, хотя тёмный вала не позволил себе объятий. Взгляд его был вполне жаден, пусть и мрачен. Сильное недовольство, однако, не вылилось в гнев, и уже одному этому стоило быть благодарным; он слышал, как шепчутся слуги за его спиной и говорят, что Моринготто своему любимцу позволяет все. Одиночество, естественно, не терзало его, но и не успокаивало — он не хотел мириться со своей новой ролью, пусть и назвал себя отступником. Ему казалось, что он может сделать многое, очень многое, и пусть останется проклят, но многое сделает ради спасения родичей. На ум ему снова и снова приходили слова Моргота о драконах. Своевольное создание можно было бы убедить хотя бы показать себе, что происходит, и Келегорм жалел, что не условился с драконом о месте встречи; с другой стороны, Ринлунг не был его верным псом, и не захотел бы потакать его прихотям. Иногда до его слуха доносились словно бы отголоски грозы, что разворачивалась где-то далеко на юге. Смутные слухи о наступлении, об одержанных победах, о новых землях, куда отправляли всё новые и новые обозы с оружием и продовольствием… А он мог уединиться разве что в покоях или в купальне. Оставалось сбежать через окно, но, подумав здраво, куда бы это привело его? Все внешние выходы охранялись. Что там, орки неотступно следовали по пятам даже в мастерские, говорили, что лорду следует беречься, раз он недавно был ранен, не давали взять в руки оружия лишний раз, говорили, что лучше лежать спокойно, не то края раны срастутся неровно. Келегорм огрызался на них, требуя держаться дальше. Орки наблюдали за стараниями нолдо в мастерских, иногда оттаскивали его за пояс, как куклу, от опасного края ущелья, когда ему вздумалось исследовать местные скалы. Он-то воображал себе побег на драконе, но Ринлунг оставался непоколебим и считал вслед за Морготом, что на войне ему не место. Келегорм надеялся, что всё же разведает тайный ход наружу через шахты и как-нибудь в темноте сбежит, но день шел за днем, и ничего не менялось.       Так было, пока со стороны равнин не потянулись нестройные ряды возвращавшихся войск и толпы пленников; и в одно утро Келегорм мог наблюдать, как их проводят по двору. Сперва это были атани, но встречались и синдар. Большинство из них уводили вдаль. В самом замке, насколько Келегорм мог судить, темниц не было, но скоро он понял, что ошибался — это произошло, когда часть из них на его глазах провели внутрь. Он спустился вниз, глядя, как их уводят вниз по винтовой лестнице. Зрелище израненных и устало бредущих синдар и телэри и без того ранило Келегорма, и он, понимая, что приказа отпустить никто не исполнит, метался, боясь и выдать себя, и показаться им, и желая помочь. Моргот следил за его метаниями с большой насмешкой: ему-то жалость была чужда, — хотя постепенно поведение эльфа начало раздражать.       — Отпустить? А кто же станет работать? Ты? Пожалей свои руки, — советовал он эльфу с иронией. — То же синдар и телэри, которых твои сородичи резали не так давно; они не разделили бы твоего милосердного порыва. Но этот край земли мой, Тьелкормо, и я не собираюсь уступать его кому-либо. На пришедших сюда с желанием убить меня обрушится весь мой гнев, и они потонут в нём, — говорил он и не понимал, отчего нолдо так рвётся куда-то. — Нет, там тебе не место, — объяснял он. — Твои братья не будут рады твоей подмоге. И силы их в любом случае слишком малы. Думаю, ты повидаешься с ними раньше, чем ожидаешь.       Так он отвечал ему, чувствуя, как Келегорм наконец затих и более не вырывается.       Однажды до Тьелкормо дошел слух, что нескольких нолдор отвели в башню, и он бегом отправился туда. К его удивлению, Моринготто оказался уже там на возвышавшемся троне. Явление Келегорма внесло хаос в его планы: нолдо никто не ожидал увидеть, и многие обернулись к нему с одинаково удивлёнными лицами.       — Лорд, стоит ли…       Орк — и тот попытался удержать его, поймать за руку, но куда там: Келегорм уже стоял перед троном. Он обернулся к эльфам и увидел братьев. Кровь отхлынула от его и без того бледного лица, сердце часто забилось. Маэдрос смотрел на него с злостью в горящих глазах.       — Ты здесь, предатель? Если бы я мог…       Его еле удерживали несколько орков. Он рванулся к Келегорму.       Моргот, в свою очередь, метнул гневный взгляд на стражников, что должны были охранять Келегорма.       — Не пускать, — прорычал он, и Келегорм, не дожидаясь, пока его оттащат, бросился к трону, под конец запнувшись на ступенях. Поднял к нему лицо. Кристаллы сверху светили мягким притягательным светом, переливаясь, и тот, что в центре, был лишь ненамного тусклее остальных.       — Отпусти их, прошу, — воскликнул Келегорм, едва касаясь подножия трона.       Моргот взирал на него сверху прохладно, но без злости.       — Отпущу, если заплатишь мне верностью, — и Моргот протянул ему руку, смотря с выжидающей улыбкой.       За спиной слышалось «Турко, не смей!», — но Келегорм уже склонился над протянутой обожжённой дланью, закованной в черную латную перчатку, и нагнулся, целуя ее, так низко, что волосы закрывали его лицо, и не видно было, что он ощущает сейчас.       Мелькор сейчас торжествовал. Он дал волю чувствам, и его темный лик следил за ним с улыбкой. Он поднял лицо эльфа к себе за подбородок, жадно кусая сжатые строго губы, которые поддались его напору, приоткрывшись. Губы нолдо были прохладными, но он поддался, в меру сопротивляясь, и это было приятно.       — Встань, — обратился он к нолдо наконец. Потом сделал ему знак приблизиться, притянул к себе за пояс, так что нолдо стоял почти вплотную. Руки его легли на его бедра в собственническом жесте. — Согласен ли ты служить мне, Тьелкормо? Согласен ли ты принадлежать мне душой и телом?       — Ты поступаешь глупо, Тьелко! — послышался сзади голос старшего брата. — Он силой вырвет у тебя согласие, нас же казнит.       Келегорм обернулся: высказанное соображение обожгло его, словно огнем. Но он упрямо тряхнул головой. В его душе осталась одна безрассудная надежда на то, что темный вала не обманет: ведь до сих пор все шло так хорошо? Он повернулся к брату не из-за неуверенности, а потому, что хотел поймать хоть один ободряющий взгляд; но в глазах тех эльдар, что за ним следили, он прочитал страх за себя и перед собой. Наверное, он падал в их глазах, и братья смотрели на него не иначе, как с гневом, но его охватила странная уверенность в том, что он делает: они спасутся. Остальное неважно. И Келегорм все равно коротко кивнул, посмотрев Моринготто прямо в глаза, уверенно, хотя тоже не без боли.       Темный вала, похоже, был единственным, кто получал удовольствие от творившегося.       — Что ж, хорошо. Я отпущу твоих братьев с тем условием, что они отплывут от берегов этих земель немедля с жалкими остатками своих верных и никогда более не вернутся. Да, так и поступим, — кивнул он. — Ты же позднее докажешь свою верность мне. Хотя, признаться, я бы охотно овладел тобой прямо здесь, невзирая не чей-либо гнев. Но, думаю, ты слишком хорош, чтобы делить радость от обладания тобой с кем-то ещё. С другой стороны, сколько радости бы принесло лорду Нельяфинвэ видеть, как его брат унижается перед тьмой, ценой своего тела покупая для него возможность спастись?       Его смех раскатами разносился под сводами тронного зала, такой громкий, точно он был тут один. Затем он снова обернулся к Тьелкормо, что сидел рядом. Руки его вновь касались его бедер, задирая тунику, и Келегорм чувствовал эти касания: они жгли точно так же, как жег его стыд.       — Наконец твоя бледность сменилась хоть чем-то, — заметил Моргот, привлекая к себе, и нолдо поддался, давая усадить себя на колени, но лицо отвернул, чтобы не видеть ни братьев, ни Моргота. Он ощущал, как черная длань гладит его по поясу, дотрагивается груди и плеч, потом опускается ниже, в пах, гладя его. Руки Моргота обжигали, заставляя вздрагивать.       — Не надо, — одними губами прошептал Келегорм, тут же вспоминая, что согласился на это ради братьев, и с принужденной улыбкой положил ладони ему на грудь в ответ.       — Пусть твои братья слышат, как ты кричишь, расплачиваясь за них собою.       Голос Моргота стал низким и жадным, точно рык зверя. Как охотно он насадил бы его на себя, слушая жалобный протестующий вскрик, чувствуя капли крови, что размажутся по внутренней стороне бедер!       «Ты позволишь мне проститься с братьями?» — прочитал Моргот в глазах нолдо немой вопрос, и тут же отрицательно покачал головой. Пленников увели, а Келегорм остался здесь и навсегда, но он верил, что его жертва не оказалась напрасна, хотя он легко мог представить, как Моргот, обманув, отдает приказ повесить пленных сынов Феанора за воротами.

***

      Тронный зал шумел и полнился звуками голосов. Здесь сидели приближенные из майар, что облекли себя плотью, мориквенди, служившие Морготу, и атани. Праздник, как и положено пиру у валар, тянулся так же долго, как местная северная ночь. Темный вала восседал во главе стола, и в черной короне камни сияли ярче, чем прежде, так что свечи на столе в сравнении с ними казались тусклыми болотными огнями. Рядом с ним сидел среброволосый нолдо; он был бледен, и разве что губы его от выпитого окрасились в темный винный оттенок. Нолдо бессильно опустил голову на плечо, давая обнять себя. Глаза его были прикрыты, словно он несказанно устал от нескончаемого праздника, и расслабленная его поза также говорила, что он утомлен. Но временами прислужник подносил ещё вина, и эльф отпивал несколько мелких глотков. Темный вала вновь повернулся к нему, оглядывая внимательно. Нолдо приоткрыл глаза: в свете сияния сильмарилей они казались тоже бледными и серыми.       — Ты сожалеешь о своём выборе, Тьелкормо?       — Я жалею, что ты не дал мне проститься, хотя понимаю, что это к лучшему.       — И ты не боишься обмана с моей стороны? Не боишься, что я приказал казнить твоих родичей раньше, чем тех увели?       Келегорм смотрел вперёд с передним упрямством, сжав губы; со стороны его лицо казалось надменным. Он не колебался.       — Если это и так, поступок твой делает низким тебя, а не меня.       И пир продолжился. Слышалась музыка, были и песни эльдар. Подле Келегорма сидели те нолдор-отступники, что принесли ему верность здесь, поскольку он взмолился избавить себя от беспрестанного внимания орков.