Сон Келегорма
27 февраля 2021 г., 15:03
Келегорм спал, сжавшись и обнимая сам себя руками, надеясь, что сон скрасит безысходность настоящего. Он все сильнее проваливался в темные глубины сна, и темнота таила в себе образы давних дней. Слышались ему давно забытые голоса, и перед его внутренним взором вставали картины прошлого, но не те, что приносила ему раньше жестокая память, а светлые, сияющие светом древ. Он почувствовал снова крепкие объятия, но они были не отражением прикосновений Моргота, а другими, и сам он был другим, куда меньше. Он заерзал, пытаясь вырваться из чужих крепких рук.
— Ни минуты на месте, — раздалось за спиной. — Какой непоседливый.
Он понял, что это голос отца: он повернулся вбок и увидел край темных его волос, забранных в простой пучок; самые длинные пряди, однако, свешивались до плеч. Отец говорил ещё что-то, уговаривал посидеть хоть немного рядом, но от него, как ни хорошо было это их свидание сквозь года, все равно нужно было куда-то бежать. Перед ним расстилались поля, где высокая густая трава доходила до груди; видел он пронизанные золотым светом лесные опушки, вспоминал их поселение на краю Тириона: деревушку нолдор с высокой водонапорной башней, с возведенной из металлических стержней вышкой, на которую он любил взбираться, с большим домом, где проходили пиры и советы и который стоял сейчас разрушенный и опустевший... И он тут же принялся убеждать себя сквозь сон: нет же, нет, когда-то они были полны голосов и шума, — а ныне все они ушли, а значит, всё кончено. И он вздрогнул, убеждая себя вернуться в настоящее и посмотреть, что происходит вокруг.
***
Хорнвэ, один из верных первого дома, вошел под низкие своды каменных палат, склонив голову; в руках он бережно нес чашу с отваром и бинты, чтобы наложить перевязь. У покоев он увидел, как лорд Канафинвэ мягко убеждает в чём-то леди Нерданэль, взяв её за руки. Она, вздернув подбородок, прямо смотрела на второго сына, споря с ним, но до Хорнвэ донеслась лишь часть слов. — ...имею я право видеть его или нет? — Аммэ, тебе ни к чему быть там. Тьелкормо тяжело болен, к тому же не в себе. Моринготто отравлял его разум долгие годы, искажая облик... Леди Нерданэль тяжело выдохнула, глядя на сына: тот, избегая смотреть в глаза, казался несчастным и глубоко виноватым, — а поэтому она умерила свой пыл. — Скажи мне одно: об этом тебя просили Карнистиро и Атаринкэ? Из-за него у вас вышла размолвка? — Да, аммэ, — и лорд Канафинвэ ещё более помрачнел. — Удерживай его от жестокости, — попросила леди Нерданэль, разворачиваясь и покидая палаты. Лорд Канафинвэ же приотворил дверь сам, однако Хорнвэ внутрь не пустил, только забрал у него отвар и ткань для перевязи. И верный остался снаружи, растерянно взирая на захлопнувшуюся дверь, из-за которой слышался глухой стон и неразборчивый спор двух принцев. — Пощади его, Курво, ты не знаешь, как долго он страдал. — В его выборе я виноват отчасти, поскольку не удержал его от безрассудного поступка; но впредь ошибки я не повторю. Ты не знаешь, что сам я чувствую, глядя на брата, который пал так низко. Быть может, он хотел исполнить клятву и вернуть украденное у нас, а потому по своей воле остался при троне Врага. В остальном же, сколько могу судить, он отдался в руки тьмы сразу, Кано! Он отравлен, и я вижу ясно, сколь дурны его желания. Думаю, и касания его будут отравлять все вокруг себя. — Курво! Послышался звук борьбы и тихий скрежет вынутого клинка; Хорнвэ затаился, навострив уши. — Что? Ты жалеешь его? А тех, кто вокруг его, наших родичей и верных? Не мой ли долг пресечь пропитавшую его грязную похоть и успокоить его мятежную отравленную хроа? Снова послышался звук борьбы, мольбы второго принца, громкий вскрик боли и возгласы Канафинвэ, и Хорнвэ совершенно не знал, куда ему деваться. Но голос лорда Канафинвэ стал твёрже: слышались возгласы обвинения. — Ты лишился разума, Курво. Ты не видишь? Он сейчас истечет кровью, и ты станешь убийцей брата из-за своих благих намерений. Раздался прерывистый вздох лорда Нельяфинвэ и жалобные стоны лорда Тьелкормо. Довольно скоро дверь открылась вновь, и Канафинвэ отдал растерянному Хорнвэ пропитавшиеся кровью повязки, сообщив, что этих будет мало, затем обернулся к нему, приказав привести целителя: назвал его имя и сказал, где отыскать, добавив, что тот ещё во время Дагор-нуин-Гилиат лечил покалечившихся и обожженных пламенем. Он, кивнув, бросился назад и, вспрыгнув на коня, направил того вскачь к отдаленному лесному дому. А когда привез умельца к палатам, где врачевали третьего принца, снова встал у двери, гадая. Ему запали в память слова об искажённой хроа, и он не иначе как с содроганием представлял, что за столетия в руках Моринготто лорд Тьелкормо, нареченный Прекрасным, обликом стал подобен оркам. Если так, сколь же беспощаден Враг! Он должен стать втрое ненавистен. Ещё более вопросов порождала ссора старших принцев, но он, слыша её, не испытывал ничего, кроме печали от очередной распри. Отчего тогда столько крови? Быть может, лорд Тьелкормо лишился разом памяти и разума и кинулся на брата? Впрочем, лорд Канафинвэ говорил, что тот слишком слаб и едва может подняться с постели, но кто знает — вдруг искажение придало ему силы? Спустя время целитель покинул палаты, и лик его был так мрачен и строг, и между бровями залегла столь глубокая складка, что Хорвэ ни о чем спросить не решился, и только потом, вернувшись уже под вечер, несмело приблизился к лорду Канафинвэ, который сидел, устало отпивая согретый на очаге бодрящий напиток: — Скажи, лорд, правда ли, что твой брат помрачился умом? — Который? — вопросил тот, и в голосе его была разлита такая горечь, что Хорнвэ отступил, смутившись. Прошло время, но Хорнвэ оставили служить: немногословный и преданный братьям, он поклялся молчать обо всём, что увидит, хотя видеть было первое время нечего. Его часто просили принести ещё ткани на перевязь, вынести ночную вазу, прислать ещё раз целителя; но громкие споры отныне утихли, и едва слышен был шёпот лорда Канафинвэ, уговаривающий о чём-то младшего брата. Лорда Куруфинвэ видно не было. Вначале он едва соглашался на то, чтобы позволить поить брата водой, но после долгих ссор сказал им делать, как знают, и более в покои лорда Тьелкормо не заходил. Хорнвэ было позволено приносить поднос с пищей и питьем раз или два раза в день. Сколько он мог судить, третий лорд ел мало и неохотно, если только не уговаривал старший. Но его самого он так и не видел и мог лишь предполагать, что с ним творится. Часто лорд Канафинвэ перебирал струны арфы, начиная целебную песнь, и её золотые трели скрашивали Хорнвэ долгие часы на его посту; музыка, верил он, исцелит любые печали. Время тянулось, дни сменялись ночами, близилось время праздника сбора урожая, и ссоры помалу возобновились. — Ты не станешь держать родного брата взаперти. Родичи спрашивают, отчего ты не позволяешь навестить его. — Странно, что для тебя сие не очевидно, Кано. — Его фэар страдает вслед за хроа, а последней более вреда причинил ты, нежели Враг! Курво, я не виню тебя — знаю, что ты заботился о чистоте. Но, поверь, он не сделает дурного. Не полагай брата отравляющим всё, чего он коснётся, позволь ему покидать покои, ставшие темницей, иначе он и впрямь повредится рассудком. — Надеюсь, у тебя есть основания, чтобы говорить так. Но я не хочу, чтобы на нас пал позор... — Он падёт, если кто-то узнает, как ты его держишь. — Как я держу? Уверяю, мне не жаль для него лучших одежд и красивейшего убранства, но те, кто могут читать в душах, увидят, сколь его хроа отравлена, и отпрянут в самом великом отвращении. Послышался утомлённый возглас обоих. Но похоже, лорд Куруфинвэ уступил уговорам старшего брата, поскольку наутро позволил отвести брата на празднество. Из дворца в Тирионе прислали златотканые одежды красного цвета, и лорд Канафинвэ подозвал слугу к себе, попросив убрать волосы лорда Тьелкормо в косы, подобающие случаю. Хорнвэ вошел в покои не без трепета, со страшным предчувствием поднимая взгляд на уже одетого третьего лорда. И поразило же его увиденное: нет, лорд Тьелкормо не был изуродован внешне, и не поблекла его красота, хотя чувствовался в его позе и опущенном взоре надлом. Он сидел, согнувшись и прикрываясь руками, точно нагой, хотя по приказу лорда Куруфинвэ был одет богато и достойно третьего сына Феанаро. Сам лорд Куруфинвэ стоял поодаль, у окна, скрестив на груди руки, и взирал на происходящее весьма холодно. Тьелкормо покорно склонил голову, давая сплести серебристые пряди в косы и переплести их нитью со сверкающими камнями. И всё молчал, кусая тонкие губы. — Кто лучше тебя, мой лорд? — сказал Хорнвэ в угоду ему, откидывая на спину последние локоны. — Разве станешь ещё прекрасней, когда придёт пора жениться? — Не придёт. Голос, в котором чувствовался металл, прозвучал со стороны окна. Хорнвэ поразился жёсткости ответа, но прикусил язык и более не спорил. Его лорд поднялся и прошёл вперед: казалось, что что-то внутри причиняет ему острую боль, и лицо его было полно тоски, несмотря на все веселые баллады, что звучали на празднике урожая. Он сидел на возвышении, меж братьев, вдалеке ото всех, и не думал подняться, пока рука Куруфинвэ удерживала его под локоть. Тот позволял ему есть и пить, но неотрывно следил за каждым, кто решался приблизиться с беседой, и быстро её обрывал, сожалея, что брат не в себе и прося его простить. И Тьелкормо ему не препятствовал — скорее, казался рассеян и невнимателен. Хорнвэ избегал много пить: ему следовало сохранить ясность разума, чтобы на другой день помочь отвести лорда назад в его покои; Куруфин, однако, подозвал его с этой просьбой раньше, сославшись на то, что его брату дурно, и велел проводить обратно. — Быть может, привести коня? Моему лорду будет легче, если не придётся идти пешком. Но в ответ последовал отказ: — Твой лорд должен избегать поездок верхом, иначе откроется рана. Неловко было Хорнвэ как верному приказывать своему лорду держаться рядом, но тот и без приказаний шёл следом, и оба добрались до их отдалённого дома довольно скоро. Он хотел было спросить, отчего тот не препятствует брату столь строго опекать себя, но в его глазах не прочитал ничего, кроме глубокой тоски. Быть может, он считал, что наказан верно, и Хорнвэ поразмыслив, нашёл утешение в том же — подумал, что со временем опасения лорда Атаринкэ утихнут, и всё станет как прежде. — Тебе... И впрямь дурно, лорд? Помочь сменить одежды? Тьелкормо снова выставил руки вперед, будто защищаясь или упрашивая не прикасаться; Хорнвэ же никак не мог позволить, чтобы тот лёг в постель, не переменив платья, и уговаривал его. — Впрочем, ты прав, — ответил он, отчего-то стыдясь. — Принеси чистую тунику. Я так часто их пачкаю оттого, что ещё не приучился удерживать нечистоты. Принеси вазу, мне нужно помочиться, а это теперь сложно. Хорнвэ удалился с поклоном. После же, сняв платье, увидел в паху у лорда узкий шов с воспаленными красными краями, проходивший через причинное место, и узкую трубку, помогавшую облегчиться, которую тот извлёк. У верного непривычно до боли сжалось сердце.***
Келегорм проснулся от собственного крика. Он утопал в постели, мягкой и уютной, точно специально призванной сгладить то напряжение, в котором он пребывал все последние дни. Он ощущал себя разбитым и таким слабым — хотя его никто не касался и пальцем, переживания его сильно сломили. Спросонья он провел рукой в паху, огладив член, что скорее успокоило, и так и не отпускал, несколько раз проведя по нему рукой, чтобы сбросить напряжение. Испуганно вгляделся в тёмный купол ночи, нависавший над ним и над всем Анагамандо, и ему смутно показалось, что то не звёзды взирают сверху, а лик Моринготто с сиянием сильмарилей в его короне. Сияние это распадалось на сотни тысяч бликов, и он смотрел на него, не в силах оторваться, так что сам не запомнил, как уснул вновь. Очнулся от от вновь нависшей тяжести; то была тяжесть от тела темного вала, который примостился рядом на постели. Касаться его Моргот пока избегал, видя, как нолдо напряженно замер. Потом медленно положил руку ему на плечо. — Ты кажешься чем-то напуган. — Думаю, тебе это известно лучше моего. Ты насылаешь на меня кошмары, ты с самого начала устраивал распри между мной и братьями, посылал мне дурные видения о них. — И кинжал, что вонзился тебе под рёбра, тоже наслал, очевидно, я. Есть предел твоему упрямству? — Нельо был жесток, но поневоле. Сказав это, Келегорм напряженно облизал губы, покосился на ладонь на плече: обожженная, она вызывала жалость и содрогание. Моргот же улыбнулся. — Удивительное ты существо, эльф. — Твои руки болят, лорд? — По крайней мере, до тебя я дотрагиваюсь без содрогания, хотя ты сияешь не слабее. А в тебе тоже есть их свет и есть тепло, — и, говоря так, он осторожно когтистым пальцем завел один локон эльфу за острое ухо. Потом нагнулся к нему. — Ты потому боялся меня дотрагиваться? Я мог стать подобным орку, если бы ты лечил меня? Моргот снисходительно улыбнулся, и в его улыбке была мудрость и грусть, точно такая же, как у отца когда-то. — Нет никакого искажения, Тьелкормо. Есть лишь твои намерения и страхи, и они могут украшать тебя, облагораживать или же уродовать — я же лишь даю им явиться на свет. Тьма скрыта в вещах так же, как добро и истина. — Отчего тогда ты не явился тогда, когда я был болен? Последнее прозвучало почти что требовательно, если не с обидой, вызвав у темного вала ещё более широкую улыбку; вместе с тем, он нежно любовался им. — Боюсь, иногда я вызываю кошмары... непроизвольно. Люблю думать о том, как случились бы худшие из вещей — а мои намерения вполне могут овеществиться. Тут пришёл черед Келегорма бледнеть. Он вцепился в его руку, выкрикнув: "Нет!" — и рванулся вперед, забился в сильных руках, слыша над ухом только утешающее: "Нет, конечно, нет, Тьелкормо, я не позволю..." — и для него не было больше разницы между той и другой судьбой: обе были приправлены одинаковой горечью, и в конце каждой его ждало посмертие без права на прощение, только в том, другом случае он не был уверен даже, что останется жив и что Нельо из желания быть милосердным не убьет его раньше. Он осознал вдруг ясно, что не сможет изменить природу и ход вещей, и увидел, как всё следует своему пути, а потому вцепился в руки, что его удерживали всё с тем же "погоди хоть минуту, какой нетерпеливый". Ему напомнили о том, что он, кажется, забыл, что клялся принадлежать темному вала духом и телом, и он кивнул не без скорби. Руки его невольно прикрыли причинное место снова. Над ухом раздался вкрадчивый шёпот: — Я видел, как ты ласкал себя. Покажи мне это ещё раз. Келегорм отворачивался от него; скулы у него заалели. Моргот увещевал: — Не отвергай желания тела, не отвергай тьмы в себе, тьма была, есть и будет, Тьелкормо, от неё не избавиться. Иначе она прорвется наружу разрушительной страстью и станет ещё низменнее и разрушительнее. Что дурного в том, что ты покажешь мне, насколько ты хорош собой и силён? Ты уже назвал меня лордом — покажи себя своему лорду. С этими словами он взял ладонь Келегорма в свою, проведя ею по низу живота и заставляя огладить себя, обхватывая член, потом отнял. Келегорм неловко обхватил его. Тянуло отвернуться, и он покраснел сильнее прежнего, но действий не оставил; в них было что-то одинаково постыдное и захватывающее, и они обещали наслаждение в конце, пусть и под надзором этого мудрого взора, подробного взору атто. Потому он не стал прикрываться и, зажмурившись, почти до боли оттягивая крайнюю плоть, ласкал себя: он понял, что ему больше нравится, если движения будут грубыми, и часто больно пережимал член у основания, пока не выплеснулся, ослабив ладонь. Ему сразу стало холодно и мерзко от себя самого. Черная длань легла на него, размазывая семя по низу живота. Он почувствовал, что почти успокоился. — Нет, всё равно... Так бы не было никогда. — Если ты рассчитываешь проверить и снова уговорить меня отпустить тебя в Аман, то расчёт твой весьма наивен. Отпускать тебя я не намерен. — Я бы убедился в своих наивности и упрямстве? — Пожалуй, ты слишком дорог мне и таким. Ни к чему тебе лишаться их, равно как и отдельных частей тела. — Так всё же я пленник здесь? — Пленники висят на уступах скал, и их телами кормятся волколаки, Тьелкормо. Лик Моргота помрачнел, и он, поднявшись, быстро вышел.
