Вечное сияние чистого зла

      Моринготто вышел, оставив его в одиночестве, и Келегорм, к своему удивлению, провалился в сон снова — в этот раз тёмный, безо всяких страшных видений. Тайная причина была в том, что от страшной действительности хотелось бежать. Он привык командовать и находиться по крайней мере в относительной свободе выбора действий, но сейчас, когда всё вокруг говорило о войне, здесь, в сердце Ангамандо, было спокойно, если не высовывать носа дальше внутреннего двора главной крепости, конечно. Дальше можно было разглядеть, как не перестают дымить бесчисленные мастерские с огромными печами, где день и ночь отливали из металла оружие, тянулись дороги в долину, далеко, за Таур-ну-Фуин, и нависшее темное небо казалось предгрозовым, когда освещали его не молнии, а пламя из пасти драконов. Поднявшись и приведя себя в порядок. Келегорм высунулся из окна и долго осматривал горные дали: кряж уходил к горизонту, и гребни гор терялись в серой мгле, а вблизи виднелись пики ближних гор, низкие перевалы и мельтешение сотен и тысяч слуг Моргота. Нолдо вовсе не забыл последних слов, что произнёс темный вала, и напротив, отчасти полагал своим долгом облегчить участь пленных, если бы знал, где они: здесь, где его держали, подвалы были не столь обширны и пусты, по крайней мере, хранились в них одни припасы и утварь. Моргот, очевидно, предпочитал допрашивать здесь лишь особых пленников, а держать — его одного.       Стоило выйти за дверь, он столкнулся с орком; к счастью, отвратительная морда была скрыта забралом шлема. Орк же деликатно (для орка) остановил его.       — Мой лорд облачится в доспехи?       Отучить его от этого обращения к себе было невозможно — должно быть, Моринготто хорошо вышколил этих тварей. И Келегорм неохотно кивнул. Его проводили в оружейную, где орки вернули его прежние, сияющие мифрилом доспехи и даже помогли с завязками, как ни мерзко было чувствовать их касания к своему телу. В то же время отказаться нолдо от них не мог: за этим последовали бы уговоры не подвергать жизнь опасности, заверения, что то приказ Моринготто и прочее. Да и прикрикнуть: "Не очень-то лапай меня, отродье, не то пожалуюсь твоему хозяину!" — было бы неразумно и значило бы признаться, что он принадлежит Морготу телом.       — Где мой прежний слуга, который был из эльдар? — наконец недовольно спросил Келегорм. — Он бы справился лучше вашего.       — Разве у тебя был слуга-эльф? Мы ничего не можем знать об этом, лорд.       — Боюсь, он больше не появится. Хозяин иногда казнит нолдор-отступников. Или, быть может, его отправили в мастерские, когда работы сильно прибавилось.       Келегорм недовольно кивнул, обещав себе при случае справиться у Моринготто о том слуге. Нет, у того были свои дурные стороны: лишняя навязчивость, к примеру, — но он всё же был эльфом, а не творением тьмы. И, говоря честно, Келегорм успел так истосковаться хоть по чьим-то тёплым рукам и объятьям, что даже страх перед Врагом отступал на задний план. Да и раскрыться эльфу было проще: тот ведь всё равно знал о них... В очередной раз думая, как грустно, если тот окажется мёртв, Келегорм спустился наружу, стараясь не обращать внимания на нежеланную свиту. Те, как нарочно, стараясь услужить, держались рядом.       — Лорду угодно отправиться на охоту?       Келегорм отрицательно тряхнул головой. Стоило представить, как сквозь лес, который был для него местом единения с собой, продираются следом эти две морды, становилось тошно.       — Проводи меня к пленникам, — решил он. — И скорее! Ты что, оглох?       — К каким пленникам? Лорду угодно посмотреть на пленных из эдайн? Или из эльдар? Из наугрим? На других созданий?       — Лорду, должно быть, хочется посмотреть на сородичей, нолдор, — заулыбался другой орк довольно.       — Лорд может посмотреть. Тех, кто был тяжело ранен и не мог идти сам, сожгли на поле боя, а самых дерзких зачинщиков повесили здесь, на вратах Ангбанда.       Калитку у привратницкой распахнули, и Келегорм вышел внутрь. Слышался рык и лай сотен варгов, кидавшихся наверх в бессильной злобе, а наверху и впрямь рядами висели тела с посиневшими и почерневшими лицами, которые клевало шумное воронье. Келегорма пошатнуло. К горлу подкатила тошнота, и он почувствовал, как его поддерживает за плечи орк. "Лорду дурно, его лучше увести отсюда", — слышалось за спиной. Всё мертвы. Он надеялся им помочь — помочь ценой чего угодно, собственного тела, собственного унижения — но помогать было некому. Во внутреннем дворе, с трудом глотая холодный зимний воздух, он кое-как пришёл в себя. За спиной слышались пререкания стражей, "нечего его было туда вести" и "хозяин сказал делать..." — и Келегорм махнул рукой, обрывая их.       — Нет... Нет. Те, кто на воротах... Это не могут быть все. Неужели больше не осталось пленных? Веди меня к тюрьмам! Я не поверю, что у вашего хозяина нет темниц!       — Те, кто был тяжело ранен, сожжены, лорд, — орк объяснял терпеливо. — Те, кто оказался слишком дерзок, был повешен. Остальные в шахтах и в мастерских. Лорд желает проехаться и посмотреть на работу в горных выработках?       Келегорм кивнул: слабость медленно отпускала его.       Ему подвели коня, орки взгромоздились на варгов, после чего все трое поехали долгим путём вдоль скал. Впереди расстилались бескрайние серые поля, слева и справа уходили вдаль цепи гор, и кое-где вдали виднелись ехавшие на юг новые и новые телеги и отряды новых орков. Они прошли мимо мастерских, где ковали оружие, дальше, и прошли к низким квадратным прорезям, отличавшимся от входов в дикие пещеры разве что тем, что своды их местами были укреплены. У входа его встретил знакомый нолдо из тех отступников, что присягали ему на милость.       — Спускаться глубоко опасно, но если мой лорд желает взглянуть на работу с верхних ярусов, его проводят.       И Келегорма повели глубже. Освещаемая оранжевым светом факелов, перед ним с обрыва, откуда вниз вело несколько широких лестниц, открывалась перспектива. Под низко нависшим потолком пещеры виднелись уходившие вглубь и в стороны всё новые и новые её ответвления. Бесконечно скрипели, перемещаясь, подъемники, на которые грузили новую руду, и всюду виднелись фигуры работников; впрочем, Келегорм не сразу смог понять, кто из них раб, а кто отступник, и только чуть позже, всмотревшись, увидел цепи на ногах одних, которые приковывали их к тачкам и киркам. Он тревожно вгляделся вдаль, свесившись с обрыва, едва отгороженного вбитыми кольями и веревками, почувствовал, как оттаскивают его, и стряхнул с себя орочьи лапы, после чего почти бегом направился ко ближайшей ведущей вниз лестнице. На удивление, его никто не пытался остановить, и он скоро понял, почему, когда наткнулся внизу на железную решётку, отгораживающую его от шахты, где шла добыча. Он вцепился в неё, но запоры не поддавались. Однако прутья решетки стояли с зазором, вполне позволявшим разглядеть, что творится, и он всмотрелся в ближайшего же пленника, который, подняв голову, обжёг его ненавидящим взглядом: должно быть, он разглядел богато украшенные доспехи и холёный вид сородича, что навело его на вполне понятные мысли.       — Ты продался Морготу, будь проклято его имя.       — Я отдался бы ему ещё раз, чтобы спасти вас.       Келегорм смотрел в ответ, протянув руку, точно это он был пленником, умолявшим себя освободить. Ему стало горестно и тошно. Он плохо помнил, что было далее, но чувствовал, как навалилась на его плечи огромная тяжесть, от которой никак нельзя было избавиться.       — Как бы я хотел не видеть этих страданий, — взмолился он, взывая к Морготу.       И тот его услышал.       — Что ж, не видеть? Быть может, так и впрямь станет лучше.       И Келегорм почувствовал, как на голову ему опустилась тяжёлая длань, и всё кругом стало подобно чёрной ночи, а потом тошнота постепенно утихла, и наконец получилось успокоиться и уснуть.       Посреди ночи он несколько раз просыпался, а когда сон ушёл совсем, и он снова ощутил себя выспавшимся и полным сил, то понял вдруг, что темнота не уйдёт. Он дотрагивался глаз — они были на месте, но он ничего не видел. Хотелось закричать. Наверное, он не сдержался: ответом на крик стала распахнутая дверь и топот ног. Он вскочил с постели и понял, что столкнулся со стражником-орком.       — Я ничего не вижу!       Тот успокоил его, как мог.       — Я помогу лорду одеться.       Ему поднесли одежды, разгладили платье, хотя Келегорм отпихивал их — не хотел, чтобы дотрагивались волос. Усадили за стол, дав дотронуться края подноса с едой: очертания предметов на ощупь были давно и хорошо знакомы, и лишь поэтому он добрался до купальни, где всегда текла вода, сам, ополоснул руки и отряхнул одеяния снова.       — Отвезти лорда в лес? Возможно, деревья, травы и свежий воздух помогут ему прийти в себя.       Келегорм позволил. Сперва он думал, что не сможет просуществовать в столь жалком состоянии и часа, не зарыдав, но сдерживался долго. Он то казнил себя за сгоряча сказанные слова, то думал, что Моргот отомстил ему в насмешку за его собственную непокорность. Быть может, тёмный вала боялся, что Келегорм пожелает разделить участь остальных рабов? Но тем не менее холодный ветер, знакомый шорох деревьев и свист птиц что беззаботно носились сверху, его отрезвили. Правда оставалась правдой: пока остальные пленники занимались тяжким трудом, он свои дни проводил в праздности, в охоте или в иных бездельных развлечениях, не стремясь никому помочь. Он быстро встал, почти сразу наткнувшись на широкую протянутую руку, которая поддержала его под локоть и помогла подняться.       — Отвезите меня в шахты.       Орки поупрямились.       — Лорду нечего делать там.       — Отведите!       Ради этого приходилось вытерпеть скачку рядом со стражником плечо к плечу, когда тот держал его перед собой.       — Уйдите оба прочь! — потребовал он, едва ему помогли спуститься, бегом отправился вниз, спотыкаясь и даже не думая о том, что он сделает, собственно, сейчас для помощи всем несчастным. Для верности идти приходилось, придерживаясь рукой неровных каменных стен, выдолбленных когда-то в этой скале. Орки или не преследовали, или отстали на почтительное расстояние. Как назло, шахта, в которой он вчера так легко нашёл спуск вниз, отчего-то превратилась в настоящий лабиринт, в котором он, видно, свернув один раз не туда, попал в совсем незнакомое место. Слышались голоса в отдалении, крики и шум механизмов, но он всё шел вперед, боясь оторваться от стены: обрыв мог быть не огорожен или спуск в штольню. Так он шёл, пока его не остановили чужие руки; судя по выговору, то был эльда. Келегорм вздрогнул и лишь теперь вспомнил, к чему он здесь.       — Отведи меня к господину. Он здесь?       — Он всегда здесь. Он ведь самый главный мастер.       Незнакомый нолдо повел его вперед снова, и вскоре Келегорм предстал перед незримой фигурой, которая, однако, возвышалась над ним, судя по тому, что звук шёл сверху.       — Господин...       — Я не твой господин, — раздался сверху мелодичный чужой голос. — Но я тебя помню. Ты один из тех, кто дерзнул вырвать сильмарили из его короны. Ты вор и разбойник, вот ты кто. Как я вижу, чаша его терпения наконец переполнилась, и он наконец наказал тебя, гордеца.       — Нет!       Келегорм сделал шаг назад, но уйти у него не выходило. Имя он вспомнил мигом. Майа Саурон, прозванный жестоким.       — Ты вновь напрасно сунулся в мои владения, и я охотно скормил бы тебя волколакам, как остальных эльфийских гордецов, но буду милостив и не стану. Зачем явился ты в этот раз?       — Я хочу просить господина... — Келегорм запнулся. — Чтобы он освободил пленных эльфов.       Под сводами раздался долгим эхом жестокий хохот.       — Такого не будет никогда, потому что никогда не будет. Вала Мэлько не собирается лишаться своего так просто. То же касается и тебя, нолдорский наглец, — и коготь Саурона скользнул по его скуле. — Но, как я говорил, я проявлю милосердие, и когда начнётся пир, так и быть, швырну тебя под ноги темному вала, и прибавлю, чтобы он впредь держал тебя взаперти и не позволял тебе шататься, где вздумается. А пока что, я полагаю, оставшееся время ты проведёшь с пользой и отплатишь за прошлые деяния.       Келегорм попытался вырваться, но куда там! Сил у темного майа хватило бы на сотню таких как он, судя по стальной хватке. Тогда нолдо выставил руки вперед, умоляя пощадить и прибавив, что ослеп. Майа заметил презрительно, что для столь простого занятия достаточно сноровки и деланно удивился тому, что сын Феанаро так и не выучился наносить резьбу на винты с закрытыми глазами. Келегорм согласен был на что угодно, лишь бы тот прекратил трепать языком отцовское имя; остаток времени он провел, оборачивая тонкой проволокой металлические стержни. Время от времени майа отнимал их у него и поднимал рывком, приказывая работать мехами подле огромной печи, от которой нестерпимо веяло жаром. Руки у него мучительно болели, а кожа на пальцах стерлась, и ему казалось, что пытка длится, по меньшей мере, сутки, когда тот отнял у него последнюю заготовку и коротко сообщил, что им пора идти.       Келегорм, не удержав равновесия, распластался на ступенях, когда его швырнули к подножию трона Моринготто. Невзирая на гневные речи темного майа, он не поднимаясь в полный рост, подобрался к знакомому подножию трона и дотронулся стальных наручей. Впервые он, как никогда, был рад Морготу, и тихо взмолился, упрашивая снять с себя проклятье и освободить остальных эльдар. Он взял в ладони знакомые себе обожженные руки и прижался к ним, целуя. Руки мягко отстранили его.       — Нет, Тьелкормо. Этого я не сделаю, — Келегорм не сдержал отчаянного вздоха, и рука Моринготто легла ему на плечо. — Но я сниму проклятье.       Скоро он заливал черные руки слезами, оттого, что вернувшийся яркий свет обжигал глаза, а потом, отстранившись, сидел у подножия трона, наблюдая за пиром. Им овладело новое отчаяние.       — Лучше лиши меня глаз навечно, — обратился он ко Врагу. — Я хочу видеть их свободными.       Моргот нагнулся, смотря безмерно устало.       — Они будут свободными, когда восстановят разрушенное войной. Едва крепости на границах будут выстроены, я позволю им расселиться в лесах и отстроить свои города. Но их владыки должны будут присягнуть в верности мне, — сказал он и добавил: — Их свобода зависит от разумности их владык. Не от тебя, Тьелкормо. Не бери на себя слишком многое.       Келегорм только и мог, что вздрагивать, утыкаясь ему в колени. Он опомнился, когда ему поднесли вина и, вздрагивая, затих. Отпил немного. Рука Моргота лежала на плече и впервые же не ощущалась там лишней. Он встрепенулся, внезапно вспомнив, о чем забыл, и снова дотронулся его руки и с надеждой заглянул в лицо Морготу:       — Господин, что с тем эльда, который прислуживал мне в покоях? Казалось, того этот вопрос застал врасплох.       — Забудь о нем, — вымолвил Моргот.       — Он погиб?       — Что? Нет, нет. Однако ты больше его не увидишь.       Похоже, на лице Келегорма была написана такая печаль, что Моргот, смиловавшись, добавил:       — Если желаешь, я сам могу прислуживать тебе в покоях этим вечером.       Келегорм испуганно запротестовал.       Однако в означенный предвечерний час дверь в покои нолдо отворилась, и тёмная высокая тень накрыла порог. Келегорм, опасаясь справедливо, что темный вала исполнит обещание, если не выпил лишнего, то позволил себе расслабиться, и сейчас лежал, утопая в объятиях слабого опьянения, что успокаивало его. Он обернулся: Моринготто вошел, поклонившись.       — Если мой лорд не в силах подняться и разоблачиться сам, помогу ему.       Тон его до забавного копировал почтительный голос слуг, и Келегорм еле удержал смех. Он позволил себя обнажить беспрепятственно почти наполовину, потом хотел укрыться одеялом: близости он выученно побаивался. Моргот, впрочем, не позволил ему этого.       — Лорд примет ванну? — спросил он, не давая укрыться. — Ложиться спать, не омывшись, негоже.       Келегорм вяло запротестовал.       — Лорд так смущён, точно хранит невинность, а ведь он не дитя, а муж, и давно её лишился, — смешливо заметил Моргот.       Их ждала полная тёплой воды купель, в которой отражались два лика, тёмный, увенчанный сияющей короной, и светлый, в ореоле серебристых волос.       — Вот уж не ожидал я, что ты так по-солдатски быстро моешься. Или стыдливость мешает показываться на глаза слуге обнажённым лишний раз? А ведь я должен ещё уложить тебя в постель. — Они вернулись, и он склонился над ним, неторопливо и плавно гладя по груди и опуская её вдоль пресса к паху. — Позволь себе расслабиться перед сном. Я не сделаю лорду больно. Разве старый слуга когда-то его обманывал?       Келегорм отнял руку, которой прикрывал низ живота. Он на секунду задумался: Моргот и впрямь был старше этого мира, но в то же время хранил до сих пор прекрасный юношеский облик, хоть и обезображенный когтями орлов Манвэ, что оставили на нём длинные шрамы; прекрасный настолько, что Келегорм невольно залюбовался им.       — Ни к чему бояться.       — Я и не боюсь, — упрямо возразил Келегорм и тут же открылся, позволяя себя дотрагиваться. Неожиданно для самого себя попросил: — Не надо... Там.       И он, перехватил черную длань провел кончиками её пальцев ниже, за мошонкой, вдоль ложбинки, которая вела к его входу.       — Даже так? — довольно промурлыкал Моргот. — Но я хочу слышать твой довольный стон в ответ.       Тем не менее, прикосновения его стали много откровеннее. Келегорм, борясь с желанием сжаться и вытолкнуть из себя то, что вызывало неприятное распирающее чувство, выдохнул шумно.       — Тебе больно?       — Мне было бы много приятнее, прими ты женское обличье, тёмный вала, — откровенно ответил Келегорм, сдерживая стон. Ему казалось, что он ощущает в себе не два пальца, а два когтя, царапающих и разрывающих нежные складки.       — Этого не жди, — холодно оборвал его Моринготто. Но вслед за этим он начал медленно разминать его мошонку, а потом, обхватив рукой член, поглаживать его чувствительную головку, так что нолдо неосознанно потирался об неё.       Для Келегорма в этот момент случилось первое чудо — мышцы немного расслабились, и сразу после боли, мерзкой ему, пришла боль другая, сладкая настолько, что он самовольно лег на живот, открываясь и становясь в подходящую позу. Лицом он уткнулся в постель, но уже совсем не препятствовал изучать себя дальше.       — Похоже, ты совсем готов, — послышалось сзади, и руки легли ему на бёдра.       Внутрь протолкнулось нечто огромное до жалобного вскрика.       Моргот замер, не отпуская его и давая время успокоиться. Череда спазмов и попыток вытолкнуть его из себя прекратилась, и нолдо бессильно затих, позволяя овладеть собой. Резкая боль заставляла его вскрикивать на каждом движении, но, справедливости ради, горячая жаркая узость его тела не оставляла долгого времени на близость. Моргот чувствовал, как стиснут до боли. Он тихо рычал, пока это болезненное трение доводило его до самого жадного желания овладеть ещё глубже и сильнее. Когти его немилосердно впивались в белую кожу, терзали её до царапин, пока он не излился в ослабевшее податливое тело. Упав рядом и утянув эльфа в свои объятия он ещё раз провел рукой у него в паху, обнаружив, что первое возбуждение почти прошло, и принялся с неменьшим удовольствием ласкать причинное место своего нолдо дальше.