Часть 18
1 марта 2021 г., 21:59
Келегорм выпрямился, усаживаясь и открывшись во всей бесстыдной наготе, точно и следа не осталось от недавней стыдливости.
— А ты, мой слуга, примешь её со мной? Ты облекся этим телом ради меня?
— Я облекся им довольно давно — едва нашёл, что удовольствия оно приносит не меньше, чем неудобства.
— Оно кажется красивым и сильным. Правда ли, что ты был создан прекраснейшим из творений Эру?
И руки Келегорма неожиданно легли ему на пояс. Нолдо полюбовался на тело темного вала, на его крепкие бедра и округлые ягодицы, и даже несмело погладил их, а потом хотел сжать его плоть руками, но тело Мелькора казалось словно выточенным из металла, и не таким податливым, как его собственное. Он все же попытался дотронуться его дырочки между ягодиц.
Темный вала ощутимо напрягся. Что сделать? Приказать прекратить дотрагиваться себя? Но действия нолдо ему нравились. Сказать, что он хочет главенствовать? Моргот не был даже уверен, что у того вообще хоть что-то выйдет. И он развалился перед ним, словно говоря "ну, попробуй". Келегорм устроился сзади, и Мелькор чувствовал, как его член елозил по ложбинке, упираясь в нее все крепче. За этим последовало резкое движение вперед — И надо сказать, ощущения от него ничем не походили на сладкую истому, которую, как он полагал, его собственные действия приносят нолдо. Нет, Моргот едва подавил желание вскрикнуть, а потом рванулся вперёд, отстраняясь и переворачиваясь на бок, лишь бы прекратить всякие попытки овладеть собой вновь. Как это было больно! Боль в растянутом анусе до сих пор напоминала о себе; некоторое время он лежал, тяжело дыша и приходя в себя. Келегорм склонялся над ним; на его лице было написано беспокойство. "Что случилось?" — читалось в его глазах.
— Очевидно, я не создан для такого, — вымолвил наконец он.
Рука нолдо сочувственно легла на его плечо.
— Я ведь тоже не сразу привык, — ободрил его Келегорм.
То есть, он захочет повторить это снова? О нет. Нет-нет-нет. Такого темный вала не ждал.
— Думаю, мне понадобится время, чтобы подготовиться, — ответил он, и тон его впервые за сотни лет прозвучал уклончиво; оставалось надеяться, что нолдо этого не заметил. Тогда Моргот сгреб его в охапку и устроил у себя на коленях, после чего недолгими уговорами и поцелуями убедил-таки отдаться себе, утверждая, что не приспособлен к иному. Нолдо посматривал скептически, но под конец решил, видимо, что готов простить ему эту небольшую ложь, и позволил обнять себя в ответ.
— Это ты навеял мне сон о детстве в Амане?
Моргот кивнул.
— Я многое помню.
— А я все перезабывал, — со вздохом ответил он.
— Я могу восстановить для тебя многое. Ты хочешь снова бродить по тем полям и лесам?
— Где-то там они все ещё ждут меня, но дождутся ли?
Моргот ничего не сказал в подтверждение его словам, даже если и знал ответ.
— Мне не хочется погружать тебя в вечный сон, но если то, что тебя окружает, причиняет твоей хроа больше вреда, чем пользы, и ты до поры увянешь... — промолвил он и задумался. Потом сжал покрепче его за плечи. — Нет, этот мир ещё молод, и в нем немало осталось нетронутых лесов и рек. Ныне, когда угрожавшие мне изгнаны, я могу открыть тебе северо-западную оконечность леса Бретиль.
Келегорм с недоверием взглянул на него в ответ.
***
В эту пору года в лесах стоял холод, а в оврагах и низинах — слякоть и грязь, но Охотник все же рад был вернуться в родную стихию, тем более, что узкие полосы хвойного леса за Железными горами были изучены вдоль и поперек. Здесь, стоило отъехать на неделю от крайней пограничной крепости с орочьим караулом, стояла нетронутая тишина. Похоже, даже в древние времена Эльвэ с охотой бывал здесь редко, а люди не селились, и непуганые звери и птицы сопровождали его весь путь внутрь. Моргот щедро одарил его одеждами, но спать на голой земле нолдо всё-таки избегал, стоить же помосты на деревьях, подобно синдар, презирал, но пока что думал провести зиму в землянке — если выкопать ее поглубже в надёжном месте, с подветренной стороны какого-нибудь холма, навалить на крышу побольше лапника, сложить очаг... Словно он вновь отправился на охоту, но в этот раз долгую, если не вечную. Когда он пропадал в Валиноре в лесах Оромэ, то помнил, что возвратится в отчий дом, а теперь таких мест не осталось. Возвращаться было куда, хотя черную цитадель домом он не считал, и теперь, вырвавшись на свободу, собирался и думать забыть обо всём, что видел. Память сгладится, прекратит терзать болью, никогда больше не встанут перед глазами посиневшие мертвые лица и чёрная рука, что указывает на них... Была в этом ложь самому себе, но открылась она не сразу, и поначалу Келегорм был счастлив как никогда. Стоило скрыться подальше и обнаружить, что конец осени и сезон охоты в самом разгаре, как мигом его увлекли звериные тропы и дикая природа этого края; по меньшей мере до начала зимы и суровых морозов можно было остановиться здесь, затем медленно двинуться на юг — правда, память о Менегроте и Нарготронде кольнула неприятно, но ехать можно было по краю лесов вдоль реки, заодно не страдая от жажды. Здесь время потекло совсем, совсем иначе — день уходил то на погоню, бессмысленную или удачную, то на выслеживание очередной добычи, то на отдых и неспешную подготовку новых стрел, которые он ухитрялся-таки расстреливать, теряя. Сперва он планировал обосноваться в одном месте, потом понял, что не хочет привязываться хоть к чему-то и любит жизнь в этой непрерывной езде, тем более, что ему дали хорошего крепкого коня, и помимо того снабдили и хорошим оружием, и одеждой, и запасом наконечников. Не хватало верного пса, но память о нём тоже причиняла боль, и Келегорм запрятывал её куда подальше, но временами корил себя за то, что не попросил ещё и хорошего пса или хоть не справился о том, где можно такого взять. У Тингола наверняка были хорошие гончие, но где они теперь? Те же сторожевые чудовища и волколаки, что населяли Ангбанд, совершенно его не прельщали, потому он и не заикался о собаке у Моринготто. Может, удача ему улыбнется, и он, защищаясь от волков, пристрелит какую-нибудь волчицу-мать, а затем возьмет себе пару щенков — но так далеко он не загадывал, жил одним днём. Если удавалось выследить и одолеть крупного кабана или оленя, нолдо устраивал себе, как и хотел, землянку, и останавливался в ней на неделю-две, немного жалея разве что о том, что некому будет похвастать трофеем в виде двух длинных изогнутых клыков или пары рогов с десятком отростков. Он думал, что отвык от такой дикой жизни и совершенно привязался к удобству покоев в Ангамандо, и поначалу вёл себя осторожно, передвигался медлительней, чем обычно, но спустя время совершенно уверился в том, что лес спокоен и темные твари из Таур-ну-Фуин сюда не забредают, а потому осмелел. Постепенно по мере того, как зимние морозы прихватывали землю, и темная листва покрылась одеялом белого снега, он беззаботно продвигался вперед, стараясь разве что держаться от сторожевых крепостей подальше. Начали встречаться дороги, проложенные ещё во время правления Тингола, теперь опустевшие. Погода к югу становилась теплее и холод не так мучил, зато к прежнему бездумному стремлению уйти прочь и скрыться в лесах примешалось нечто иное. Смутная тоска. В этот раз не по отчему дому. Он вспоминал, как присягнул Морготу на верность, и, поразмыслив здраво однажды звёздной ночью, не смог понять, отчего теперь-то, когда основная буря отгремела, Моринготто не отправил его возводить новые крепости или хоть командовать каким-нибудь отрядом, чтобы эльфы-нолдор под его началом добывали бы камни и руду из копей Менегрота. Конечно, Курво был в том более сведущ, но и он сам отличил бы золотоносную породу от прочих. Загадка. Келегорм хмурился: может, Моргот боялся, что он вновь окажется ранен или убит врагами? Но ведь его охранял бы отряд. Говоря строго, во время охоты в одиночку он был куда уязвимее, чем со свитой. Потом к тревожности присоединилась другая мысль: как, по сути, трусливо он сбежал от неприятного взору зрелища! "Чем бы я помог, тем что созерцал каждый день несчастных без возможности помочь?" — мысленно огрызался он и ответа не находил. Нет, кому-то он наверняка помог бы, особенно если бы навещал каждый день шахты и мастерские самолично — но, Эру, как он не любил горное и кузнечное дело! И потом, всё происходило бы под надзором майа Гортхаура, и кто знает, во что у того вылилось бы бешенство, если бы он узнал, что какой-то нолдо вмешивается в его дела? Удивительно ещё, что он сам не подослал к нему пару волколаков, велев им загрызть эльфийского наглеца. Последнее соображение встревожило до того, что он в панике оглянулся, проверяя, не следит ли за ним из-за кустов пара жёлтых глаз. "Нет, Моргот бы догадался, чьих это рук дело", — сказал нолдо себе, немного успокоившись. И всё же мысли об Моринготто не покидали его, противоречивые и путаные. Он то хвалил себя за то, что поступил правильно, храня остатки чести и не позволяя собой овладеть, то раз за разом вспоминал деяния темного вала и дивился тому, что его не отправили на рудники со всеми, и это последнее сильно смущало. Тень Моргота не довлела над ним, но в память врезался темный пересеченный глубокими шрамами лик. Теперь Келегорму понятно было, отчего атто в свое время верил Морготу и учился у него. Он наконец осмелился потянуться к нему мыслями. Его обожгло внезапное видение. Стояла тьма, рассеиваемая оранжевым светом факелов. Темный вала медленно шел по верху широкого вала, что защищал узкий вход в долину со стороны степи, и обозревал высившиеся сзади отвалы руды. Он смотрел на орков, что укрепляли стену снизу, а увидел своего эльфа в далёкой лесной чаще, над которой небо ещё не потемнело до черноты. Нолдо грелся возле костра и сам потянулся к нему. "Возвращайся. А не то я являюсь тебе сам", — попробовал приказать ему Моргот. Нолдо рассмеялся, и видение оборвалось. Вначале он и не думал последовать приказу и вполне спокойно окончил вечернюю трапезу, а потом растянулся на подстилке из еловых ветвей, укрытых шкурами и уснул, но затем задумался. Да, с момента его отлучки прошли долгие недели, месяцы: быть может, темный вала хотел что-то поручить. Он с удивлением обнаружил, что обратно его влечет некое необъяснимое чувство: быть может, клятва, что он дал, или то соображение, что он должен исполнять свою часть обязательств в обмен за сохраненные жизни братьев; и чувство это не было неприятным. — Надо же, явился, бродяга. Руки Моринготто столь бесцеремонно легли ему на пояс, поглаживая и норовя пробраться ниже, что Келегорм едва ли не ощутил обиду. — Я же клялся, — негромко ответил он. — А я думал, ты затосковал по мне. — Я думал о тебе, господин. — Да? И что же ты думал? — О твоей мудрости. О твоих беседах с моим отцом. Моргот посмотрел с полуулыбкой, точно хотел спросить: "И вправду?". — А ещё я рассчитывал, что ты отправишь меня вновь на южные рубежи. — Думаю, ты скорее охотник, чем воин, — ответил Моргот, и сказано это было таким тоном, что ясно дал понять: отпускать его туда он не намерен. — Ты думал обо мне во время отлучки, — сказал он ещё раз; по-видимому, это казалось ему особенно важно. Попытка отойти и отстраниться не удалась. — Иди сюда. Разве ты не обещал принадлежать своему господину не только помыслами, но и телом? Келегорм понял, что Моринготто оглядывает его с великой любовью, точно желая запечатлеть его образ в памяти навсегда, что тоже смутило; но внимание показалось приятно, будто его оглядывал великий художник или скульптор, и страх тоже пропал. Больше того, он потянулся рукой к нему в ответ, а потом набрался смелости и вовсе спросил: — Ты так и не решился на мое предложение, господин? Глаза Моринготто на секунду метнули молнии. — На какое из? — довольно холодно осведомился он. — Принять облик девы? Что ж, если обман сыну Феанаро милее правды... Нолдо закусил губу и нахмурился. — О том я и не помышлял! — вскинулся он. Затем руки его легли на пояс Моринготто в ответ; темный вала телесным воплощением выбрал тело выше и крупнее любого из эльдар, и даже сквозь лёгкий доспех чувствовались мощь и сила, заключённые в нем. — Нет, я хочу сказать... Позволит ли господин совершить акт телесного единения, обладая им? Моргот нежданно для себя вспомнил, как когда-то под строгим пронзительным взором брата Манвэ уверял, что не мыслит дурного против него. Он отвёл глаза, но чувствовал, что нолдо смотрит прямо на него. Вместо ответа он нагнулся и куснул наглеца за обнажившееся в вороте рубахи основание шеи, впрочем, довольно нежно. От одежд пахло дымом и зимним лесом, но примешивался к ним и запах тела, слабый, но желанный. — Идём, — позвал он его, но в этот раз не приказал отвести Охотника в его покои. И Келегорм ощутил, как растворяется он в объявшей его черной тени, которой стала разоблаченная хроа темного вала. Через минуту они стояли далеко от цитадели при воротах в Ангбанд. Кругом на многие мили простирались уходящие в даль хребты Железных гор, а прямо у их ног, в седловине, чернело горное озеро, от поверхности которого поднимался ввысь теплый пар. В воде били горячие источники, и Келегорм довольно скоро выбрался из нее, прижавшись к холодному камню. — Что ж, место кажется не слишком удобным, однако... — и он смело поднялся к приблизившемуся Морготу, который предстал перед ним сейчас обнаженный, облегченный той же плотью, но уже без доспехов и одеяния. — Мне оно нравилось. Я могу сказать, чем нравишься мне ты, впитавший свет Амана, — и темный вала крепко обнял его, так что нолдо смог явно почувствовать, насколько тот хочет им обладать. — Но я удивлен, что смог сам завладеть твоим вниманием. — Отчего нет? Твое тело статно, хорошо сложено, и твой лик хранит следы дивной красоты. — Стало быть, все же решил изменить своей привязанности к девам из мориквенди? — поинтересовался он, в ответ на что Келегорм лишь устало вздохнул. А услышав вздох, пояснил: — Я не следил за тобой. Келегорм снова нахмурился. — Мне кажется, один раз я все же видел тебя. — Связь обоюдна. Его ладони плавно прошлись по ягодицам. — Если связь вассала и господина равноценна, стало быть, отношения обладания тоже равны? — Наверное, так мог сказать бы Курво — он всегда подыскивал верные формулировки, так что сейчас Келегорм подивился сам себе. Он облизал губы и добавил: — К тому же, тебе легче принять меня, твое тело крупнее и может меняться согласно твоим желаниям, могущественный. — Первый раз одинаково болезнен, — заметил Моргот. "Я позволю ему подобное первый и единственный раз!" — проворчал он про себя, а заодно порадовался, что отнес его в самую дальнюю даль, где оба были скрыты от любопытных глаз и ушей. Вознаграждением стало то, как нолдо облизал пару пальцев, а затем продолжил ласкать его, кладя ладони на ягодицы и скользя пальцами к сжавшемуся входу. Скоро Моргот стоял, покорно уткнувшись вниз и упираясь локтями в жёсткий камень; само собой, мучило его не неудобство позы и не жесткость камня, который он легко мог бы смять или расплавить одним касанием, а осознание своего положения. Он пытался вспомнить, так ли чувствовал себя в темнице Мандоса, и нашел, что нынешний позор был много желанней и слаще, и потому тихо стонал, ничем не препятствуя своему нолдо. Он умело сжимал и расслаблял мышцы, доставляя ему удовольствие, и его возбуждало уже само осознание того, что его нолдо рядом с ним и приник сзади. Слышно было, как он то вжимается в сильное крупное тело, то остраняется ненадолго. Руки его, вначале лежавшие спокойно и лишь изредка гладившие бедра, начали мять его плоть, сжимая так, точно темный вала мог вырваться. Моргот перехватил одну ладонь, проведя ею у себя в паху и давая дотронуться своего причинного места, и нолдо несколько раз прошёлся по нему, но потом снова принялся овладевать им, с каждым грубым толчком задевая чувствительное место внутри. Надолго его, непривычного к подобному роду близости, не хватило, и он излился в него, устало обхватывая, а потом упал бок о бок с ним на камни. — Послушай, — спросил лукаво он. — А не правда ли, что айнур сотворены без деления на мужей и жен? Моргот с сомнением покосился на него. — Положим. — А раз так, ты мог бы сейчас понести от меня? — Я принял мужское обличие, если ты не заметил. И с гораздо большей пользой я мог бы наделить тебя парой нужных органов, если бы мне потребовался наследник. Но мой трон только один, и я не собираюсь делиться властью, — отозвался он.
