Вечное сияние чистого зла

      Ночь и следующий день Келегорм провел в своих покоях, с удивлением обнаружив, что успел соскучиться по ним и почти привыкнуть — после полудикой лесной жизни они казались теплы, удобны и уютны, так что он почти весь день провел, валяясь в постели. На столе лежало несколько донесений с границ — всё больше старых, успевших запылиться; очевидно, его продолжали считать военачальником, хоть Моринготто и грозил отстранить его от дел, уверяя, что нолдо охотник, а не воин.       Под вечер послышался негромкий стук, и в проеме двери возник знакомый, но полузабытый уже силуэт слуги из эльдар, который в тот же миг оказался в объятиях Келегорма. Тот осторожно, с неловкой улыбкой отстранился, явно удивляясь тому, с каким воодушевлением его приветствовали.       — Друг! Я думал, ты погиб или был казнен. Темный вала говорил мне не ждать тебя более.       Слуга неуверенно улыбался.       — Тем приятнее прислуживать моему лорду снова. Я принес тебе перемену одежды.       — К чему это? Уже вечер. Час поздний.       — Владыка хотел видеть тебя. Он собирает пир и просил спуститься.       — Как я понимаю, отказа в просьбе он не потерпит?       Келегорм питал некий иррациональный страх, смешанный с отвращением, перед сборищем, которое успел себе вообразить: веселье сил тьмы его не прельщало, а лики её бывали хоть и многообразны, но чаще всего отвратительны. Слуга кивнул, подтверждая высказанное им предположение, и распахнул дверь в купальни. Долго высушивал ему волосы и убирал их, украшая. Келегорм мельком глянул на шпильку: та была украшена кристаллом, ограненным в форме звезды.       — Что толку, — проворчал он. — На моих волосах их не будет видно. Лучше бы твой господин украсил ими себя.       — О, нет.       — Что, господин никого до себя не допускает? Странно, ему ли бояться потерять телесное воплощение.       — Оно дорого ему... По определенным причинам.       — Ты-то откуда знаешь? — Келегорм кинул на слугу недоуменный взгляд, но тот не стал пояснять слова, а отвернулся, делая вид, что ничего не услышал.       Одежды сидели свободно, однако не оставляли впечатления изысканности и роскоши, сопутствующей с его ролью при Моринготто. Они явно говорили о склонности, которую темный вала к нему питал, и уже одним тем смущали. Келегорм умолчал о том, что лучше бы облачился в доспех, и всё же принял их, медленно спустившись. Слуга провел его в зал, затем удалился, и Келегорм остался один, обводя высокие своды и широкий пиршественный стол долгим взглядом. Моринготто не было. Больше того: зал попросту пустовал, что сильно поразило его. Он прошелся вдоль полусотни разных блюд и череды не занятых никем стульев, повздыхав: что ж, ему самому место было назначено подле господина, хотя он с большим удовольствием сел бы напротив или наискось от него.       Он успел плеснуть себе вина с большей смелостью, чем делал бы это в иных условиях, и разве что привитая почтительность к трапезе заставила дожидаться, не отпивая. Стук шагов и тихое бряцанье меча у пояса возвестили появление Моргота. И, вопреки ожиданиям, тот выглядел как обычно, хоть Келегорм и вглядывался в темный изуродованный шрамами лик с особым вниманием. Ответный взгляд не был лишен некого огонька; темный вала вряд ли удовлетворился тем, что нолдо выбрал место столь далеко.       — Что, если тебе понадобится поддержка?       Келегорм игнорировал попытку подколоть.       — Я не планирую пить до беспамятства, да это и невозможно.       — В самом деле?       — Со мной никогда подобного не бывало.       — Будь у меня желание, я бы продемонстрировал тебе, что твои доводы неверны. Однако еще меньше меня удовлетворит, если ты предашься сну прямо здесь.       Келегорм отпил, после с жадностью набросился на мясо, запоздало подумав, что оно напрасно подано с соусом, так напоминавшим кровь. Ему было одновременно как-то совестно и тошно от самого себя, и чувство это смешивалось с тем смутным страхом с долей восхищения, которые он испытывал к Моринготто. Страх за годы успел сгладиться, перерасти, напротив, в самый глубокий интерес, которого Келегорм отчасти стыдился. Но даже память обо всех убитых не перерастала в ненависть, а ощущалась тоже как нечто горькое, но неизбежное. Они властны над своей судьбой лишь в малой мере, и конец будет одинаков.       Первое время, пока он ел, Моргот сидел неподвижно, окидывая лицо эльфа, склоненное над тарелкой, взглядом. Взор его не казался тяжёлым или давящим, хотя не изменял обычной мрачности. Он видел, что эльф грустен и погружен в омут собственной памяти, и не отвлекал его разговорами, пока тому и самому тишина не стала казаться чересчур гнетущей. Он поднял лицо к нему.       — Ты знал отца в Валиноре и бывал с ним первое время дружен. Я же тех времён почти не помню и сильно о том жалею. Расскажи, отчего ты решился убить его и атар атаринья? Я не буду гневаться.       — Хочешь понять причины?       Келегорм кивнул.       — Я пред тобой бессилен, и это залог моих мирных намерений.       Моргот почти улыбнулся, но смех сдержал, понимая его неуместность.       — К чему вспоминать то, что причинит лишь боль?       Но от ответа он не отказался — просто внушил его не словами, а одним взглядом, и Келегорм увидел как наяву долгий счастливый пир посреди вечного валинорского лета, не менее длинные столы, украшенные плодами и цветами, увидел валар, айнур и эльдар за одним столом. Вала Манвэ, ровно такой, как помнил его Келегорм, сидел во главе стола, видимый, врезавшийся в память от благой улыбки до кончиков крыльев. Увиделся ему и отец, сидевший, как он сейчас, ровно напротив Моргота. Темный вала внимал его речам с благосклонным выражением лица; отец же повествовал о том, как ему удалось зачаровать кристаллы, заключив в них свет. Вначале его подмастерья изготовляли их для украшения богатых домов и для освещения темных высоких залов, но после Феанаро нашел, что сияние света хранит в себе память и может, сконцентрированное, усиливаться многократно. Он благодарил вала Аулэ и вала Мэлько за знания в чатах и в ювелирном ремесле и речь свою заключил благодарностью и поклоном. Моргот склонил голову, признавая их равные заслуги, и произнес несколько слов приглашения, и атто принял их — на этом видение рассеялось, и Келегорм сидел некоторое время молча, пораженный.       — Я делился с ним знаниями, и меня немало огорчил внезапный разрыв, — кивнул вдруг ему Мелькор.       — Атто говорил, ты замышлял зло с самого начала.       — Никто не замышляет зло ради самого зла, Тьелкормо. Но я и впрямь хотел завладеть слишком многим, что почитал своим, — и он кинул взгляд на свои почерневшие руки. — Часть моих сил утеряна, и дух рассеян по Арде, но нашел приют в этих местах — я считаю их своими.       И он неожиданно потянулся руками к нолдо, накрыв его ладони своими и пожимая.       — Всё же они украшают сейчас тебя, — кивнул эльф на камни, сверкающие над его высоким челом.       — Я имею на них право более, чем кто-либо другой. Я дал Феанаро эти знания.       Келегорм смутился, замолчав. Он вспоминал убитого Финвэ и черную кровь под его телом, что разливалась, пропитывая края богатых одежд, и ему снова было мерзко — не из-за того, что убийца был напротив, а от себя самого. Но ещё сильнее он осознавал невозможность что-либо с этим поделать. Положим, он спросит сейчас Моринготто вновь о причинах содеянного, услышит, что то было минутное помрачение — сделанного не вернешь. Хотя к скольким трагедиям оно привело?       — Ты всё время грустен, хотя должен бы быть весел.       — Для меня прошли эти времена.       — Для попустившегося всем ты мог бы быть более смел.       — И времена, когда я бывал безрассуден, тоже минули безвозвратно. Я совсем не тот, — ответил он и добавил: — Если поразмыслить, не ты ли виноват в нашем исходе?       — И в вашем безрассудном гневе? Я, безусловно, могу взять на себя часть ответственности. Уже взял. Если на то пошло, все твои братья возвратились живыми, и сам ты до сих пор не казнен: я храню твою жизнь, и храню бережно. Единственную серьезную рану тебе нанесла не моя ревность.       То открытие, что он находится под крылом и под присмотром тьмы, вновь поразило Келегорма неожиданно и сильно. Выходит, он был ввергнут в неё давно и не имел ни сил, ни желания избавиться.       — Что было бы, пожелай я искупить вину?       — Полагаю, при твоей жизни это невозможно. Если ты явишься к Манвэ, он скажет, что деяния стоит и должно искупать.       — В чертогах Мандоса до конца мира?       Моргот кивнул и устремил на него острый взор, в котором читалась представшая ему картина: череда долгих дней исцеления его души, холодных, несущих с собой тоску. О ужас — он понял, что будет чего-то лишен. Того, с кем был близок. Моргота рядом с собой он там не видел. И яркость впечатлений ему было не заменить. А оттого даже когда возрожденное солнце и новые древа воссияют вновь, в самом ярком свете он будет хранить память о тени, но не гнетущей, а желанной. И он нигде не будет так свободен, как сейчас. А значит, впереди лишь плохое, а хорошее длится сейчас.       Тогда Келегорм откинулся на спинку высокого стула и отпил ещё, пробуя вино на вкус и наслаждаясь весельем, что разливало оно по его жилам. Ему остро и непреодолимо захотелось вскочить и направиться куда-то; Моргот мог лишь взглядом проводить быструю темную тень, когда нолдо метнулся к галерее, на которую выходил зал. С неё открывался вид на широкую долину, окруженную со сторон уходящими в светлую серую даль горами. Долина не пустовала: местами в ней возводились новые каменные дома, долгие, сверху казавшиеся совсем приземистыми; где-то перерезала её речушка и вдоль неё — кусты и низкие раскидистые ивы. Спокойствие пейзажа немного утихомирило его порыв и принесло с собой некоторую слабость, так что он хотел вернуться за стол и выпить ещё, и на приблизившегося сзади Моринготто глянул уже более благосклонно, хотя и с тенью непонимания.       — Они называют меня разрушителем, но я — освободитель, — и тёмный вала кивнул вниз.       Сказано это было величественно и гордо, и Келегорм вполне чувствовал, как далеко простираются его намерения. Но он уже развеселился, а потому возразил с умыслом:       — А легионы орков, что маршируют по твоему приказу?       — Мне нужна была порода солдат, приверженных мне и готовых идти куда угодно. Более ничего. Я не хочу заселить ими весь этот край.       — Но их фэар искажена.       — Они не страдают в той мере, в который воображаешь это страдание ты, взглянув на них.       — Но ты действуешь страхом, — упрямо возразил он.       — Скорее, у них нет выбора. Они служат мне или делаются дики и неуправляемы, а потому обречены на скорую гибель. Им нужна сильная рука.       Они вернулись к столу. Келегорм так же быстро потерял и интерес к спору; у него не было цели оспорить хоть какие-то действия. Напротив, довольно скоро он поделился своими недавними выводами с Морготом, едва ощутил себя спокойно.       — Так я и осознал, что наиболее счастлив сейчас, а не расплачиваясь позднее, — закончил Келегорм. — Единственное непонятно мне — отчего ты приблизил меня? Я не великий искусник, как атто. Ты мог бы поставить условия остаться здесь для брата Куруфина: он более сведущ и под твоим надзором мог бы сотворить великое.       Он и впрямь считал себя довольно бездарным и способным в этом отношении лишь на тяжёлую и самую простую работу, вспоминая, сколько раз разочаровывался в нем отец и сколько укоров он слышал. Каждая ошибка доказывала ему, что он попросту неспособен удерживать в памяти разом все те тонкости, что нужны при сооружении дома или при создании любой сложной машины.       — Однако оставил при себе меня. Отчего так?       Но Моргот промолчал. "Тобой хотелось обладать", — мог ответить он. "Ты обрадовал моё сердце, хотя начал я с того, что пожелал проучить тебя, а затем и сам привязался к тебе", — мог сказать он.       — Светозарный, — ответил он наконец. — Лучшее из творений своего отца.       И Келегорм вдруг увидел себя его глазами, и вид этот заворожил его. Он смотрел со своей стороны и видел до этого темный лик, озаренный венцом из сильмарилей, а теперь увидел себя, но более прекрасным, чем мог представить. Лик его и волосы, крайние волны которых покоились на плечах, мягко светились изнутри, и черный мех у ворота оттенял их. Глаза в обрамлении темных ресниц светились огнем Амана, и в лице его была написана страсть к свободе, а не непреклонность, как у брата Куруфина. Миг — и видение кончилось. Моргот вновь склонялся над ним, и израненное лицо тоже было прекрасно.       — Потому что я полюбил тебя, Тьелкормо. Ты стал дорог моему сердцу, — сказал он. — Но я не хотел брать тебя грубой силой и не хотел, чтобы твоя раненая душа истончилась и увяла раньше времени.       Он протянул к Келегорму руку, и нолдо склонился над ними, целуя, но уже не из чувства долга, а из собственного желания. Чувство показалось ему совершенно особым. Он осознал, что дорожит им.       — Феанаро однажды отверг моё чувство, и я был тем глубоко оскорблён. Но ты мудрее его, Тьелкормо.       Келегорм молча внимал его речам.       Он склонил голову ему на плечо устало и расслабленно, позволяя перебирать свои волосы и расплести их. Иногда он поднимал взгляд, чтобы наткнуться на глубокий любящий взгляд в ответ, удивлялся, как не заметил чувства раньше, а потом с некоторым замиранием и стыдом принимал поцелуй, который обжигал его губы.       — Я боялся, что ты исказишь меня, — проговорил негромко он. — Но теперь понял, что это невозможно и орком я не стану.       В этот раз он пожелал отдаться ему сам.       — Обычно меня готовил слуга, но сегодня мы сможем обойтись без него. Если желаешь, я могу сделать всё сам.       И Моргот смотрел благосклонно, как нолдо медленно разоблачается и раздевает его, снимая латы, плащ и нижние черные одежды. Келегорм восхищался его мощью и желал, чтобы им обладали.       — Жаль, что я так изуродован телом, — ответил он, имея в виду шрамы, что перерезали не одно лицо, но и грудь.       Келегорм помотал головой. Мелькор дотронулся его, провел кончиками пальцев по мускулистой безволосой груди.       — А иногда я думаю о том, что ты до сих пор испытываешь страх передо мной, и это наполняет особым желанием, поскольку я люблю вторгаться в нетронутое.       Здесь он угадал: нолдо испытывал часть прежнего смутного страха, выученного и физического, поскольку до сих пор понимал, что отдается врагу и в своей слабости перед ним бессилен.       Келегорм лёг под пожирающим его жадным горящим взором, и неловко двумя пальцами вторгся в узкий задний проход, уговаривая расслабиться хотя бы сейчас, но мышцы невольно сжимались и разжимались, если он только намеренно не напрягал их, стараясь вместить в себя. Масло облегчало процесс, но не устраняло ни сопротивления, ни первой боли, какую он испытал, пытаясь себя подготовить. Моргот избегал пока касаться его там; его почерневшие руки с когтями не были приспособлены к подобным прикосновениям, но он опустил ладонь на пока вяло лежавший член эльфа и принялся стимулировать его. Их руки соприкасались, и Келегорм не смел ему препятствовать.       — Кажется, будто тебе не слишком приятно.       — Не надо там, — нолдо кивнул, высвобождаясь от его касаний.       — Ты боишься?       — Скорее не люблю прикосновения к этому месту.       — А если бы их касалась любимая тобой ним, а не грозный темный вала?       — Ей бы я тем более не позволил, — и Келегорм ощутил краску стыда, которая бросилась ему в лицо.       — Ого, — и темный вала, отведя его руки, продолжил свои ласки. Одну из рук Келегорма он перехватил за запястье, вжимая в постель, вторую отталкивал, изучая его причинное место. — Я бы мог понять, если бы ты стыдился уродств подобно моим, но стыдиться того, что сотворён прекрасным? У тебя все хорошо.       Келегорм наконец вывернулся, ложась на живот и будто приглашая этим действием к дальнейшим. Он даже сделал приглашающий жест, потянувшись к нему руками и заставляя Моргота податься бедрами вперёд. Темный вала не заставил себя ждать, с тихим рыком ложась на него сверху. Первое движение вызвало вскрик. Он сжал его руки, не давая выбраться. Их пальцы переплелись, и Келегорм до боли их стиснул, но скоро отпустил. Когда первое сопротивление было побеждено, он начал брать его чередой мелких толчков.       — Если желаешь, близость могла бы стать легче.       Келегорм попытался с недоумением обернуться через плечо.       — Если бы ты был приспособлен к тому природой, я имею в виду, — пояснил ему Моргот. — Я могу изменить твою природу. Ведь, предположим, женский пол предназначен к близости самой природой, и отдельная часть...       Но Келегорм шумно запротестовал, уворачиваясь, так что Морготу стоило труда победить его напор.       — Тише, тише. Я не сделаю дурного.       — Не надо, — эльф буквально умолял его, и Морготу показалось, что он на грани отчаяния.       — Хорошо, я не стану. Успокойся, не рвись.       Эльф замер, расслабляясь и впуская его в себя. В этот раз долгое движение окончилось глухим стоном, полным скрытого удовольствия. Он неосознанно терся и так возбужденным от прикосновений Моргота членом об ложе, пока не понял, что кончил.