Вечное сияние чистого зла

      Майа Майрон, прозванный жестоким, следовал к тронному залу в главной цитадели Ангамандо. Но, догадавшись, что совет ещё не начат, замедлил шаг и огненным взором обвел лестницу в его преддверии. Среброволосый нолдо сидел, уронив голову на руки, которые упирались локтями в колени; поза бы показалась полной горечи, но, судя по расслабленности, эльф попросту дремал, устав после трехдневной скачки через всю равнину. Услышав шаги, он было отнял руки от лица и с надеждой глянул — но тут же задремал снова. "Просто покорный его воле сторожевой пёс — и никто более", — подумал Саурон, глядя на него. Эльф, видно, ожидал владыку, но когда Моргот возвратился, скоро поговорить ему с ним не пришлось. Короткий доклад о положении дел на западе — и всё. На том речи его были окончены, хоть он и продолжал взирать на Моргота со всем вниманием и каким-то затаенным волнением, чего Саурон никак не мог взять в толк: кажется, облик Моргота не стал хоть сколько-то благороднее, и напротив, едва вернувшись из мест далёких, оттуда, где за востоке готовилась новая битва, он казался мрачен и измотан. Приятный светлый блеск камней в его венце — и тот казался по-злому обжигающим. Но нолдо сидел прямо и рассматривал не их, а лик своего повелителя. Саурон помнил этого эльфа и ничуть не изменил мнения: по-прежнему считал, что при мастерских от любимца Моргота больше вреда, чем пользы, и годится он для самой простой работы; а повелитель отчего-то так берёг его. И даже теперь, когда становилось ясно, что большой войны не избежать, не оставлял вниманием, если не был занят. Нолдо же относил частые отлучки к охладевшему вниманию, но он уже поклялся служить ему и прекратить чувствовать не мог. Мелькор же предпочитал советоваться не с ним, а с приближенными майар, которые владели равно колдовством и умением вести за собой орды орков, и оставалось покориться, признавая, что он не может быть равно с ними полезен, и смирять обычную гордость. Он удалялся, нолдо оставался ждать.       За глухой высокой дверью майа Майрон склонялся перед повелителем.       — Если его воля сломлена, повелитель, и эльф не представляет собой ни опасности, ни пользы, и я не понимаю, к чему...       — Сбереги его для меня, — оборвал его Моргот. В тоне его чувствовалась просьба.       — Он бесполезен, — заметил майа.       — Не всё измеряется пользой. Иди.       Оба покинули зал советов в гневе. Келегорму осталось только проводить взглядом темные одежды и края плаща, что стелились по полу.       — Повелитель! — крикнул он ему вслед.       Моргот мог бы не услышать, но он обернулся. Взгляд его казался полным страсти, но при виде эльфа она вся утихла, превратившись в созерцание.       — Я пришлю вести о себе. Оставайся верен.       Нолдо поймал его руку и сжал её. Вряд ли он мог объять и провидеть всё то, что творилось сейчас, предугадать исход битв и сражений, но он был верен.       — Я отправлюсь с тобой.       — Нет, — ответил ему Моргот. — Ты останешься здесь.       Голос его был жёстким и чужим, точно он отдавал приказ.       И Келегорму пришлось остаться. Удержаться на одном месте и выполнить эту последнюю просьбу оказалось намного труднее, чем рассчитывал он вначале; тем более, что нолдо и не ставил себе целью подчиняться беспрекословно там, где рассчитывал быть полезен иначе. Темная обитель показалась пустой и постылой как никогда, так что он поражался, как вовсе мог проводить здесь спокойно дни и ночи. Оставаться на одном месте было не то что тяжко, а попросту невозможно. В сияющих доспехах, но темный ликом, майа Майрон явился перед ним лишь однажды.       — Пользуясь неведением владыки, я мог бы бросить тебя в самый глубокий сырой подвал и объявить, что то было сделано для твоей же пользы.       Келегорм промолчал. Выходит, опасность все время ходила куда ближе.       — Но я снова пощажу тебя и поведаю, что ты вправе распоряжаться собственной жизнью как тебе угодно.       — Я клялся служить верно, — возразил эльф.       — И от этой клятвы вала Мэлько освободил тебя. Ступай прочь.       Келегорм покидал Ангамандо с облегчением (ему не препятствовали увести с собой отряд), но и с недоверием. Слова майа он не принял как верные и решил, что должен услышать ответ сам, каким бы он ни был. Потому он отправился по своей привычке к крайним рубежам бесспорных владений темного вала. Здесь проходил глубокий тыл и царило спокойствие — да он и не ведал точно, что творится в отдалении. По-прежнему несли дозор на вышках, более опасаясь нападения кочевников, чем воинства эльдар или любого другого. Чаще он руководил обороной, чем нападением, понимая, что его хотят скорее заманить в поля, и оставался, не поддаваясь и помня про обещание. Иногда с небольшой свитой отлучался он на охоту, чтобы раздобыть ужин. Зверьё, точно догадываясь о намерениях или просто предчувствуя появление искусного охотника, пряталось всё глубже, заставляя рыскать по лесу и забираться всё дальше. И встреченные в глуши ночи были темны и холодны. То была самая северная оконечность леса, и некогда из-за частых набегов орков и прочих темных тварей со стороны Железных гор считалась она проклятой. Осенний лес стоял голый и пустой, и черные ветки деревьев казались безжизненными, пока он, ведомый азартом, не забирался всё глубже. Упали на лес ранние сумерки. Темнота меж ветвей сгущалась, и эльфу казалось, что они предрекают недоброе, пока он забылся сном, в котором всё взывал к Моринготто — и никак не мог дозваться.       Посреди ночи его пробудили звуки борьбы. Он обернулся: стражники-эльфы были мертвы или обездвижены. На него сверху, сплетясь из ночной синевы, упала темная тень, покрывшая собой всё, похожая на покрывало. Хлопали огромные крылья. Уцепились за него загнутые огромные когти. Нолдо не противился.       — Владыка?       — Долго же я за тобой гонялся, — отозвался скрипучий голос, что принадлежал гигантской летучей мыши. Тут Келегорм рванулся — но поздно. Летучая мышь поднималась вверх, и неровный её полет был бесшумен и быстр. — Довольно тебе скитаться.       — Куда ты меня несёшь? — Келегорм понял, что мышью обернулся темный майа, и не боялся его разозлить.       Оставалось лелеять надежду на то, что майа не стал бы причинять ему вред, рискуя навлечь на себя гнев Моргота. Он видел степь внизу и верно сообразил, что путь их лежит назад, за Ангамандо.       — Остановись! Что, если Ангбанд падёт и я окажусь пленён?       Должно быть, Саурон тоже сообразил, что вверенного ему эльфа в таком случае могут лишить жизни его же сородичи. Теперь летучая мышь кружила над проклятым лесом, углубляясь всё дальше от равнин. В чаще глубокой и бесконечной, как само море, Саурон отпустил его, бросив на землю. Келегорм вскочил, смотря, как Саурон возвращает себе прежний облик.       — Не рассчитывай, что я позволю тебе остаться в первозданном виде, — прозвучал его голос.       После этого он ничего не помнил, а когда пришел в себя, светило холодное осеннее солнце. Хотелось подняться — но нолдо обнаружил, что не может встать на две ноги. Хотел вскрикнуть, но из горла вырвался тоскливый и бессмысленный вой. Долго пришлось добираться до ручья, заводи которого больше походили на широкие темные лужи, но чутьё вело его увереннее, чем прежде, и он смог разглядеть, кем стал. Темный майа обернул его огромным белым волком, сходным обликом с его собственными волколаками. Путь назад ему был заказан: сбросить обличье он был не в силах, и ни люди, ни эльфы не узнали бы его, а он не мог себе позволить погибнуть от сотни стрел, поскольку Сауроновых тварей жаловали одни лишь орки. Часто он укрывался в глубокой чаще. Леса Дориата скорбели об покинувших их эльфах, и напрасно звенела золотом листва; Келегорм сожалел, что не песнопевец, как брат Макалаурэ — а то он бы воспел увядающую природу этого края. Но вместе с неясной тоской чувствовал он к этим местам и самую глубокую любовь, но не мог выразить её ничем, кроме жалобного поскуливания или долгого воя посреди ночи, которая гнала его на охоту. Ему не хотелось осквернять места, где некогда царило счастье. Вдобавок он понял, что в одиночку даже будучи зверем прокормить себя сложно. Белая шкура выдавала его, а загнать без оружия и собак косулю или кролика и загрызть он не умел. Желание выжить и голод поневоле гнали его назад, в проклятый лес, в стаю подобных себе.       Стая варгов окружила его, рыча. Пасти их норовили сомкнуться на его горле: белый чужак пришелся им не по нраву; быть может, они чувствовали, что под обликом волка скрывается светлый эльда. Но властный окрик отозвал их, и Келегорм увидел, как стая улеглась у ног возвышавшейся над ними фигуры майа Майрона.       — Явился, надо же.       Он поманил его рукой. Хотелось сбежать, но Келегорм приблизился. Саурон снисходительно потрепал его за ухом, и Келегорм обернулся, непроизвольно прикусывая узкую властную длань клыками — легонько, как бы показывая, что голоден. Его небрежно хлестнули перчаткой по носу и отпихнули прочь, но убежать не дали, и Келегорм понял, что принят. Он сильно опасался, что придётся по приказу темного майа выслеживать других эльдар, а ведь его теперь гнали на охоту равно голод и инстинкт. Но ныне в этих лесах вовсе не осталось эльфов. Далеко по западной окраине селились люди, старейшины которых присягнули Морготу на верность — и все. Но Саурон часто посылал их рыскать вдоль границ; охотились же они на в изобилии расплодившуюся дичь, птиц и мелких зверей, и разумных среди жертв к радости Келегорма не было.       Зато он полюбил вкус крови, и ему нравилось рвать мясо и тонкие сухожилия зубами, и он часто пачкал свою волчью морду в крови. Саурон, по временам отлучавшийся, обычно относился к нему совершенно равнодушно, как и к прочему окружению. Но временами он точно вспоминал, что перед ним зачарованный эльф, а не варг, и подзывал к себе. Первый раз Келегорм в надежде положил лапы ему на колени и потянулся вперёд, тихо поскуливая: ему хотелось узнать, что с его владыкой. Саурон с презрением спихнул его.       — Пошел прочь, если не хочешь остаться волком до скончания дней, — и он отряхнул края отделанной серебряным шитьем верхней одежды. В ответ на немой вопрос он не сказал ничего, хотя наверняка понял, чего хотел от него зачарованный им самим варг. Келегорму хотелось сбежать, тем более, что охотиться в одиночку он скоро привык и наловчился использовать клыки и когти по назначению, но в этот год стояла столь лютая зима, что он с трудом пережидал её даже в теплой берлоге, не говоря о том, что прочее зверье тоже пряталось.       Его беспрестанно терзали голод и одиночество, и едва весна начала вступать в права, он ушёл прочь, но не по дорогам, которые теперь использовались одними орками, а в лесную глушь. И там он невольно обнаружил то, о чем давно забыл. Оказывается, у темного майа было укрытие, и Келегорм, однажды увидевший в просвете меж ветвей высокий холм, окруженный речкой, и несколько дозорных-орков, догадался, что Саурон обитает в Менегроте, бывшем дворце Элу Тингола. Нолдо считал заносчивого Эльвэ косвенной причиной всех своих бед, но едва он добрался до полуразрушенных его чертогов и увидел, что полчища темных тварей населяют творение зодчих наугрим и эльдар, то ощутил настоящую скорбь и ничего больше. Оставаться тут не следовало, тем более, что орки часто использовали варгов вместе коней, ценя их силу, выносливость и способность в случае чего защититься в бою. По той же причине не стоило соваться на пути, что вели на юг и по которым орки направлялись к полям сражений, и лучшим путём было бы обойти их. Но неудачи, как видно, начали сопутствовать Келегорму во всём. Едва он развернулся и рысцой побежал в глухую чащу, как наткнулся, не ожидая того, на целый орочий отряд. Метнуться мимо белой тенью не вышло, поскольку в первые секунды оторопь сыграла своё, и грязная орочья лапа ухватила его зашиворот. Келегорм рванулся со всех сил, легко отбросил одного, но вместо него сверху навалились ещё трое.       — Да стой же ты, бешеный, — выругался орк, затягивая ошейник.       — Откуда он такой взялся?       — А главное, чисто белый. Может, они на севере все такие? Я там уж сколько лет не был и не знаю.       Седоков Келегорм не терпел и сбрасывал, не поддаваясь ни на лакомство в виде куска мяса, ни на удары хлыста, зато рвался совершенно бешено, и орочий вожак, который хоть и засматривался на то, чтоб оставить красивого белого зверя при себе, вынужден был отвести его.       — Хозяин тебя научит почтительности.       Келегорм догадывался, что речь идёт о Сауроне, и огрызался, норовя отгрызть лапы тем, кто совался к нему. Кое-как его передали с рук на руки дворцовой страже. Те же немало подивились, заметив, как белый варг присмирел, стоило завести его под своды Менегрота. Он крутил мордой по сторонам и даже не фыркал от пропитавшего всё кругом запаха грязных орочьих тел. Стены и высокие своды лишь кое-где под самым потолком сохранили сверкавшую позолоту; там же сияли не отвалившиеся ещё драгоценные камни, сохраняя память о прежней роскоши. Узоры в виде птиц были вплетены в строгий и сдержанный орнамент его стен. Кое-где своды обвалились, и потому вели его долгими путаными коридорами, пока они не вошли в зал, в котором одни колонны в обхвате достигали толщины десяти древесных стволов. Вместо золотого трона теперь высился у дальней стены трон черный. Но Саурона не было, а потому Келегорма провели дальше, к обвалившимся покоям придворных, в которых сейчас селилось одно вороньё, а оттуда — во внутренний двор, где заперли в отдельном загоне. Хлипкие деревянные двери можно было бы расшатать, а железную цепь, что приковывала его — выдернуть из стены и сбежать, но Келегорм решился дождаться ночи, чтобы не пробираться мимо постов на глазах у стражи, а потому уснул.       Разбудил его прежний полный злости голос.       — Как ты посмел бежать? — спрашивал голос, и сразу вслед за этим на его шкуру опустился хлыст; удар был такой болезненный и внезапный, что Келегорм издал скулящий лай. Он обернулся и снова увидел Саурона. Тот был в гневе и, конечно, не думал его отпускать. — Ты добьешься того, что я тебя вечно стану держать на привязи. К чему я вообще должен сохранять твою жалкую жизнь? С меня хватило бы просто сообщить господину, что ты сбежал или погиб, и всё.       Варг виновато опустил голову и поджал хвост. Саурон ещё несколько раз стегнул его плеткой и, отцепив привязь от штыря в стене, потащил за собой.       — Будешь служить мне во внутренних покоях, — добавил он.       Теперь Келегорм сидел на цепи у входа в зал, с надеждой взирая на каждого входящего сюда, и по обрывкам фраз, доносившихся из-за дверей, гадал, как идёт дела и долго ли ещё времени придётся провести здесь. Временами ему хотелось, чтобы случилось хоть что-то, лишь бы измучившее его ожидание прекратилось любым известием — дурным или добрым. Пока его ожидания не сбылись, он внимал беседам и донесениям: из них у него составлялось твердое впечатление того, что в войне участвует другая, неведомая ему прежде сила, и что войско Моргота, несмотря на всю численность, терпит одно поражение за другим. Отчаяние овладевало им потому, что он был заперт здесь, хотя до безумия хотел быть рядом с Моринготто даже в последний свой миг.       Удача — если только стремление к собственной гибели может быть удачей — настигла его в один из тех дней, когда чертоги Менегрота полнились слугами Саурона. Среди них были и орки-воины, и орки-слуги, и несколько эльфов, верных ему. Одного из них Келегорм, подойдя и виляя хвостом, бережно ухватил за край одеяний. Тот сперва перепугался при виде клацнувшего зубами варга, но скоро понял, что тот не собирается повалить его на землю и загрызть. Эльф подошел, протягивая несмело руку, пока Келегорм крутился возле него, хватая зубами цепь, кусая её и посматривая умным взглядом своих не похожих на волчьи серых глаз.       — Ты хочешь, чтобы я тебя освободил? — Тонкие пальцы эльфа подергали цепь и потеребили кольцо на ошейнике, к которому она крепилась. — Просто так её не разорвать, да и сам ошейник скован из стали. Разве что перепилить ножовкой — но на виду у всех этим вряд ли займешься.       Тут двери зала распахнулись, и эльф ушёл, не сказав ни слова. Но ближе к ночи явился снова — в этот раз с небольшим инструментом в руке.       — А ты мне поможешь бежать отсюда?       Келегорм ткнулся ему в колени и посмотрел со всей благодарностью. Едва цепь, звякнув, упала, как Келегорм со своим спутником на спине тихими неслышными прыжками сорвался с места. Паре встретившихся стражей он перекусил горло безо всяких угрызений совести; в остальном же ночные коридоры были пустынны: орки не слишком любили места, где жили когда-то эльфы, и предпочитали леса вокруг. Глухая ночь укрыла беглецов, и на другой вечер они были весьма далеко от прежних мест. Спасший эльф хотел доскакать с ним до юго-западного края, чтобы направиться к своим, и Келегорм, хоть и не туда лежал его путь, согласился. И чем ближе он подбирался к тому краю Эндорэ, что сейчас догорал в огне войны, тем меньше хотел он снова видеть её ужасы — но желание знать пересиливало. Он скрывался, выступая в путь лишь глухой ночью, держался вдали и от орков, и от людей, и медленно пробирался вперед. Сейчас его вела вперед незримая тайная связь. Келегорм не мог бы её объяснить, но знал, что если он последует её зову, то отыщет Моргота, где бы тот ни был. И он бежал вперед, пока не достиг края этих земель и места последней битвы, где лежали под небом сотни трупов орков и златовласых эльфов, но Моргота не было здесь. А его дух был. Он пронизывал этот воздух, рассеянный в нём, но воплотиться не мог.       Над полем раздался одинокий тоскливый вой.