Сон Мелькора
13 марта 2021 г., 14:18
Келегорм открыл широко глаза. Он снова был прежним, и его окружал нездешний яркий свет, который возвращал разом всё: и надежду, и осознание свершившегося спасения, и память. Он вспомнил вереницу долгих черных лет, одиночество и холод, и мрак безвременья, в которое был погружен, а теперь возвращался оттуда целым, обретя мир и покой в душе. он был исцелен, он вновь вернулся в благословенный край, где жили валар. Всё сверкало и переливалось тонкими иглами радужных лучей, а потом он понял, что это слезы застили ему глаза. Слёзы высохли, виден стал высокий небесный свод, под которым разносилась песнь нового сотворения, и Келегорм поднялся. Его обступили братья, и он крепко обнялся с ними, чувствуя тепло их рук.
— Мы заждались тебя, — говорил ему Нельо, и Келегорм, опустив взгляд, увидел, что обе руки у брата целы и невредимы.
— Наконец мы встретились, — выдохнул он.
— Тебя не было дольше всех, — добавил один из близнецов.
— Но главное — что ты с нами, — окончил Макалаурэ.
— А мать с отцом? — поинтересовался Келегорм.
— Атто в мастерских, — усмехнулся Нельо. — Можем пойти туда. Аммэ у своего отца.
Значит, она так и не вернулась. Келегорму не зря показалось, что голос брата погрустнел, когда он упомянул это. Но он был счастлив и без того. Его за руки вели к их новым чертогам, выстроенным недавно, снова ввели под их своды.
Теперь всё будет как прежде, он станет помогать братьям в кузнице, уезжать в далекие леса, вспомнит забытые и любимые им места, и всё здесь исправится, всё будет исцелено, и ужас и грязь прошлого не коснутся его. Всё здесь чисто от искажения. В этом мире не будет места разрушению.
Скоро, однако, Келегорм обнаружил, что в глазах отца видит сомнение, то ли не простив его связи с Морготом, то ли по-прежнему считая самым бесполезным и бездарным из своих сыновей. Но он и без того был счастлив и был рад служить ему. К тому же, как он себя утешал, атто относился с прежним предубеждением и к вала Мэлько и своей гибели не простил, временами предостерегая остальных. Зато теперь он мог сотворить сколь угодно много сильмарилей — а потому внимание его обернулось к иным сферам. Он занимался линзами, которые делал из самого лучшего прозрачного стекла, желая рассмотреть в исцеленной Арде самые дальние звезды, и оставался всё тем же неустанно ищущим новых идей творцом. И всё шло как прежде. Он, само собой, не отталкивал его, и даже наоборот, всегда находил дело, если только Тьелко случалось забрести к нему в кузницу или в кабинет, и смотрел пытливо, точно пытаясь что-то угадать; потом Келегорм понял, что ему и самому это преувеличенное внимание отца тяжко, и сам смущался. Ему, как и прежде, хотелось сбежать подальше в леса, устроиться там в одиночестве, жить самой простой жизнью, снова стать диким зверем, а не принцем нолдор.
Поэтому в отдаленных богатых зверьем и птицей диких лесах он устроил себе новое жилище, совсем небольшое, скорее, хижину, так что приехавшие повидать его в первый раз братья подивились скромности его запросов. Там он и жил; но не любовь к охоте стала причиной вынужденного отшельничества. Причины его в принципе сложно было объяснить словами, но если и искать эти слова, то скорее они бы звучали как желание погрузиться в свои мысли. В нём стало куда больше созерцания, чем действия. Дни напролет он лежал, всматриваясь в игру света меж золотых листьев над головой. Ему казалось, что то, что раньше вызывало счастье, не было связано ни со светом, ни с теплом. Он припоминал.
От задумчивости его пробудил шум и лай нескольких охотничьих собак, которые подбежали, тыкаясь влажными носами в его ладони. Он встал; меж ветвей вырисовались силуэты двух высоких всадников — рыжеволосый и черный. Оба соскочили с коней и бросились к нему, обнимая.
— Где же ты живешь? — Нельо оглядывался со зримым непониманием, потом заметил дом, более походивший на землянку. — Тут я и развернуться еле смогу. Где же трофеи? Не разлюбил ли ты охоту?
Келегорм улыбнулся и покачал головой, но обнял его со всей горячностью, как и Нельо его в ответ.
— Можем отправиться хоть сейчас.
— А ты не потому уехал, — Нельо вдруг посерьезнел, — что атто прогнал тебя?
— Нет, он привлекал меня к работе даже чересчур активно.
Все трое шумно рассмеялись.
— Тогда я тебя понимаю. Меня он не щадит совершенно.
Они подвели Келегорму его коня и отправились в глубь к звериным тропам, а когда вернулись, начали долгий ужин с вином и весельем, на какое способны только эльфы.
— Кано уснул, — глянул мельком Нельо, глянув на усталое лицо Песнопевца.
— Неудивительно, учитывая, что он громче всех пел и дольше всех гонялся за той косулей.
Тьелко с Нельо переглянулись и расхохотались.
— Но мне-то ты скажешь, — начал Нельо вдруг. — Ты счастлив? Я, к примеру, рад, что я цел и невредим, и исцелен от страданий, что принес мне враг.
Келегорм кивнул, хотя вовсе не был так уж уверен.
— Я не страдал, — решился высказать он.
— Но враг околдовывал тебя. Это худший вред из того, что он мог нанести тебе, хоть ты и не чувствовал его... Хоть он и не мучил тебя. Отец злится из-за того, что враг тоже оказался прощен и ходит сейчас меж нас в исцеленной Арде. Он не верит в то, что вала Мэлько стал благ.
Келегорм нахмурился. Имя врага многое пробуждало в нем — а он смутно боялся будить это в себе. Может, отец сам решил отдалить его как часть прежнего искажённого мира — хотя довольно скоро он понял, что сторонится близких сам — нет, он не винил их ни в чем и оставался, как раньше, привязан и до безумия любил их, особенно отца и старших братьев. Но часть его натуры требовала уединения, и он полюбил оставаться наедине с собой. В такие минуты в душе устанавливался мир, и в стоявшей тишине становился слышен неразличимый тихий голос памяти. Келегорм силился что-то вспомнить, но никак не мог.
Но однажды озарение пришло, и пришло оно не в лесах, где ветви закрывают небо, а шорох листьев и пение птиц заглушает чужие голоса, а на шумном празднике среди общего смеха и гомона толпы, среди звуков музыки и звона бокалов. В тот день они благодарили Эру, творца, и валар за сотворённую Арду, и за одним столом сидели и Манвэ, властитель ветров, и Варда, сотворившая звёзды, и Аулэ, мастер-творец. Сидел в сиянии вернувшейся к нему славы и прежнего могущества вала Мэлько, прощенный, возвеличившийся вновь, в богатых одеждах, и облик его был равно грозен и прекрасен. Вала улыбнулся к нему благосклонно, протягивая руку, и Келегорм склонился к ней. Его охватил восторг. Сердце у него замерло на миг. Он отошел от него, поклонившись, но затем ещё не раз бросил на него непонимающий, но полный пробуждавшейся надежды взгляд.
— Вот ты и вернулся ко мне.
Вала Мэлько протягивал к нему руки, а потом поднял его с колен и заключил в объятия, которые Келегорм принял не без внутренней дрожи. Он не понимал, отчего так счастлив, но отправился сюда сразу, едва всесильный вала позвал его.
— Боюсь, я буду плохим учеником, — начал он, кланяясь. — Отец всегда считал, что я не слишком талантлив.
— Это ничего. Однажды ты уже был мне хорошим слугой, — утешал его вала. — У нас впереди вечность и вечное аманское лето. Здесь всё будет так, как мы захотим. Всё будет по-новому.
И он повел его с собой с собой в сады памяти, где стояла тишина и где бродили тени некогда живущих. Здесь не было яркого света, но зелень была так же пышна и нежна, и их окружало прежнее тепло, спускались к земле ветви цветущих яблонь. Стояла среди них белокаменная ротонда — храм, посвященный Вайрэ.
— Я вспоминаю, мы были близки когда-то...
Они стояли напротив друг друга, близко, и вала Мэлько взял его за руки.
Память нахлынула на Келегорма потоком, и он опустил голову, потому что был не в силах выдерживать долгий взгляд. Он ощущал и смутную неправильность, и счастье, полное и всепоглощающее. К нему возвращалось то, через что он прошел, но осталось только лучшее, и вся боль тоже забывалась. Вала Мэлько вел его за собой, в глубины его памяти, и он спускался под ее сумрачные своды. Ему хотелось остаться там навсегда. И он остался рядом с Моринготто в садах памяти, и последовал за ним им туда, куда он вел его. Он не ответил бы точно, сколько времени отняло это у него, помнил, как лежал в его объятиях и сожалел о том, что пришлось вернуться назад.
Прошедшее и обретенное вновь влекло к себе. Собственное лесное жилище стало казаться покинутым и одиноким, и ни радость погони за зверем, ни попытки выследить редкую добычу не приносили прежней радости. Он скучал и снова хотел встретиться с Моринготто. От семьи он успел совершенно отвыкнуть, хотя неизменно радовался им и охотно принимал приглашения вернуться; в их чертогах и него были свои покои, куда можно было явиться в любое время. Как оказалось, первая их встреча понравилась не всем. Одним вечером к нему явился один из младших братьев, Питьо, но в этот раз не ради того, чтобы провести с ним время в лесах.
— Атто тревожится из-за того, что ты отдалился от нас. Он просил передать тебе просьбу приехать.
— Хорошо, — кивнул Келегорм, рассчитывая и впрямь как-нибудь ещё повидаться с братьями и отцом.
— Говоря точнее, он просил привезти тебя сейчас. Ты не отправишься со мной? — казалось, будто ему неловко просить, и он замер, ловя выражение его лица.
Келегорм кивнул, не понимая, к чему такая поспешность.
Тем более, что в чертогах Феанаро, куда они явились, жизнь шла своим чередом, и их как будто никто особенно и не ждал. Курво и вовсе удивился, увидев его, хотя сообщил, что атто в своем кабинете наверху. Келегорм отправился туда, разыскивая его. Ему было боязно, точно в детстве, когда он являлся к Феанаро, чтобы поведать об очередной своей провинности. В этот раз розыски окончились быстро: еще издалека он увидел широкоплечую фигуру отца, который рассматривал на свет какой-то прозрачный кристалл, то приближая его к глазам, то отдаляя.
— Вот ты где, — заметил его он, едва Келегорм появился в дверях. — Иди сюда.
Прозвучало это вполне как в детстве, когда Феанаро говорил сыну, что отучит его бездельничать. Келегорм вошел несмело, посмотрел на громоздившиеся на широком столе ряды приборов и вогнутые кидавшие блики на стены стёкла, взял одно, покрутил перед глазами.
— Нет уж, тебе я это не доверю. Идём, ты понадобишься мне в кузнице: нужно выковать треногу. Курво справится с этим, а ты поможешь раздувать меха.
Келегорм кивнул. Смотреть на отца отчего-то было неловко, хоть он, как и прежде, сильно его любил. Что-то смущало и заставляло отводить взгляд. Он не знал, как признаться в том, для чего пришёл. Ответный зоркий отцовский взгляд словно пронзил его, угадав все желания.
— Откуда ты появился? Где ты был?
— В садах памяти, — ни в чём не солгал Келегорм. — Я виделся с вала Мэлько.
Напряжение, висевшее в воздухе, резко оборвалось. Он ощутил, как запястье сжала крепкая рука Феанаро; сам он был ничуть не слабее, но вырываться из почтительности и любви к отцу не посмел.
— Мне не нравятся твои к нему визиты, и тебе известно об этом. Разве нет, Тьелкормо? Чего ты добиваешься?
— Он говорил, что многому обучал тебя, — продолжил Келегорм, избегая ответа на столь очевидный отцовский вопрос. Но и Феанаро проигнорировал его ответный довод.
— Я не хочу, чтобы ты с ним виделся. Он лжив и никто не знает его истинных помыслов. И добиваешься ты того, что я — из своей великой заботы о тебе — прикажу остаться тебе тут, в в своих чертогах, не покидая их. Ты должен искупить прежнее, а не возвращаться туда. Ты привык подчиняться ему, хотя должен был оставаться верным лишь одному мне.
— Ты прав, атто.
И Келегорм поклонился отцу, чувствуя, как его горячие ладони гладят его по голове и по плечам, заправляя за уши длинные светлые локоны. Феанаро нервничал и по временам больно дергал их, собирая в тугой пучок на затылке.
— Так будет лучше.
В этот миг Келегорму показалось, что остаться здесь и погрузиться в созидательный труд, в постоянное сотворение нового, в старания, направленные благо и впрямь правильно. Забыть обо всем. Атто прав: темный вала несет с собой одни соблазны — лишние для него соблазны. Но показалось ему так лишь на миг. Сразу после он осознал, что сильней всего хочет всё-таки — счастья. Того самого, что не хватило ему в Эндорэ. Пусть это будет сколь угодно неправильно и пусть он станет изгнанником: к этому ему было не привыкать. Нет, не то что бы он решился открыто воспротивиться воле отца, но со всей уверенностью подумал, что ничего не случится, если он встретиться с вала Мэлько ещё раз. Одна мысль об этом немало грела его весь следующий день, хотя на Валиноре не было дней, ни темных ночей, во мраке которых можно бы было незаметно скрыться. Что его удерживало на месте сильнее, так это нежелание огорчать Феанаро, который мягко увещевал его, уверяя, что хочет видеть Тьелкормо достойным мужем.
Феанаро обнял его, заставляя посмотреть на себя, и светлый взор показался Тьелкормо как никогда обжигающим. Но он вытерпел его, не отводя глаза. "У нас разная истина", — сказал он себе.
— Ты знаешь, сколь сильно я сомневаюсь в умениях валар врачевать душу. Ты словно не изменился с того момента, как вернулся из чертогов Мандоса. Скажи мне прямо: он принуждал тебя отдаваться ему? Видишь, я знаю об этом, Тьелкормо, но не презираю тебя. Ты моё любимое дитя, и я не считаю тебя замаранным из-за этого: я лишь ненавижу врага мира сильнее и считаю, что он и сейчас продолжает вносить смуту в сердца. Это становится заметно, стоит взглянуть на тебя.
Келегорм покачал головой отрицательно.
— Ты стыдишься, я понимаю, — продолжал Феанаро, невзирая на жест сына. — Стыдиться незачем, но незачем и прощать. Какими лживыми словами он нашёл путь к твоему сердцу? Он сказал, что ты дивно прекрасен? Но то же могу сказать тебе и я — и добавить, что ты достоин лучшего вместо того, чем быть подстилкой у его ног.
Келегорму так не казалось. Он как никогда ясно ощущал в этот момент, что был бы счастливей, отдаваясь Мелькору, и даже не важно, следуя ли своей воле или навязанной. Вслух он не сказал ничего.
— Как бы не изуродовал он тебя, сейчас ты стал чист. Не позволяй ему испортить чистоту творения Эру вновь.
В этот раз Келегорм смутился, посмотрев в сторону. Он нервничал. Не станет же отец держать его взаперти? Быть может, прикажет братьям не спускать с него глаз? Тогда тайком встретиться будет проще, чем кажется.
— Быть может, он угрожал тебе? Говорил, что сотворит нечто страшное, если ты не вернешься вновь? Если так, скажи.
— О нет, отец. Но я остаюсь душой с ним, поскольку вала Мэлько равно величественен и мудр, и я рад принадлежать ему телом и душой.
***
Прошло некоторое время с тех пор, как он оказался заперт здесь. На щеке горел отпечаток отцовской ладони, и губы были разбиты в кровь, но отчего, он уже не помнил. Здесь, куда его посадили, было узко, тесно и темно, но Келегорм не сожалел, что сказал о правде. Лгать отцу ему хотелось меньше всего: всё же он любил его. Час шел за часом, ему удалось немного подремать, улегшись на полу. Настил был дощатый, совсем не холодный, пусть и твердый. И издалека, и совсем рядом раздавался шум: отворялись ворота, слышались голоса, лай собак, потому что его, как видно, заперли совсем близко с внутренним двором дома Феанаро. Когда он успел встревожиться насчет того, что напрасно разгневал отца, появился Нельо, который принес ему завтрак, который утащил из кладовой, и объявил, что отец и впрямь в сильном гневе, и им с большим трудом удалось успокоить его. — Скоро атто уедет по делам — однако он просил Курво приглядеть за тобой. Думаю, младшего мы убедим, что негоже держать тебя взаперти. Взгляд Куруфина тоже был холоден: он тоже казался неподдельно огорченным, хотя позволил вернуться к себе, где можно было по крайней мере лечь и вытянуться во весь рост. Келегорм против желание прикрыл глаза и мысленно воззвал к памяти. Фигура темного вала возвышалась над ним во весь рост. — Забери меня туда, где я был счастлив, — попросил он его и ощутил, как вала Мэлько протягивает ему руку. Они встретились вновь, и он был у его ног, как и хотел. Он обнимал его колени и чувствовал, как тот утешает его.
