Прекращая войну

Ричард под утро все–таки задремал, хотя усиленно притворялся, что ему не нужно спать. Харпер просто лежала рядом с ним, не двигаясь, думая о том, что они обсуждали ночью. Когда плач командующего порядочно убаюкал их, гений негромко позвал ее: – Ты еще не спишь? – Нет, а ты? – Мне кажется, я никогда не усну. – мальчик прислушался к неровным всхлипываниям Лармеля за спиной – снотворное, подмешанное в торт, не оказало на командующего никакого эффекта. – Как думаешь, мы сделали что–то ужасное? – Мы? – спросила она, этим коротким вопросом выражая все свое отношение к произошедшему. – Расскажи что-нибудь. – попросил Ричард, закрыв глаза, но сразу же распахнув их. – Заставь меня подумать… О чем-нибудь. – Когда я была маленькой, у меня совсем не было друзей. Папа доставал для меня человеческие книги и человеческие фильмы… Я смотрела их и пыталась почувствовать себя менее одинокой. Он обещал, что отвезет меня в одну из человеческих колоний, когда мне исполнится восемнадцать, но, когда мне исполнилось восемнадцать, началась война… – У меня тоже не было друзей. – Ричард повернулся к ней, хотя в полумраке комнаты лицо Харпер превратилось в белую маску с темными провалами глаз, рта и носа. Раньше его могла бы напугать подобная игра света и тени, но после того, что им пришлось увидеть сегодня, такие шутки темноты воспринимались им даже одобрительно. Он уже узнал, что такое настоящий страх. – Может быть, ты заметила это, когда раздевала меня… На моем плече есть шрам, похожий на звезду с четырьмя лучами… Он остался после того, как Марк опробовал на мне один из препаратов нашего отца. Тогда я стал гением, потерял свое детство и всех своих друзей. Мне было четыре. Предсказуемо, другие дети утратили для меня всякий интерес. – Почему Марк сделал это? – спросила Харпер. Ричард очень хотел бы знать и сам. – Я многие годы искал ответ на этот вопрос. – медленно сказал он. – Но не нашел его до сих пор. Он сказал, это для того, чтобы люди охраняли меня, не допустили моей смерти, берегли, как ценный ресурс… Но я в это не верю. Папа говорил, что препарат нестабилен и очень опасен. Никто не знал, какое действие он может оказать. Не думаю, что Марк стал бы рисковать моей жизнью настолько, чтобы защитить меня. – Наверное, я не должна была спрашивать… – Харпер замолчала. – Почему же? Думаю, после того, что мы пережили, нас можно назвать друзьями. У меня нет секретов от своих друзей. – мальчик улыбнулся ей, так ярко, что это было заметно даже в темноте. – Я давно уже не встречал тех, кому могу доверять свою жизнь безраздельно… Но это ты. Позволишь ли мне звать тебя своим другом? – Не слишком ли я туповата для тебя? – спросила она, не став прятаться от этого вопроса. – Ты не тупая. – возмутился Ричард. – Ты просто обычная. Я люблю обычных людей. Всегда мечтал быть, как они. Если бы был способ, я бы с радостью… – Значит, тебя не раздражают мои вопросы и когда я что-нибудь недопонимаю? – уточнила Харпер. – Ты быстро учишься. И даже не представляешь, насколько лучше я начинаю понимать вещи, когда объясняю их тебе. – Ричард покачал головой и пододвинулся к ней поближе на кровати, так что они почти соприкоснулись носами. – Я буду очень рад иметь такого друга, как ты. – Почту за честь быть твоим другом. – ответила она. Больше ничего говорить не хотелось, поэтому Харпер просто обняла Ричарда, прижав его к себе, и закрыла глаза. Она не смогла уснуть, хотя сил на движение тоже не осталось. Командующий плакал всю ночь, не переставая, но ее не раздражал этот звук и даже не кусали угрызения совести: что бы ни случилось, они причинили ему вред ненамеренно и вряд ли слишком большой. Глядя на спящего Ричарда, чье лицо вырисовывалось из темноты все больше с приближением рассвета, Харпер сомневалась, не стоит ли Лармелю самому извиниться перед ними. На мальчика плохо повлияло произошедшее. Когда антлайновый свет победил полумрак и занял всю комнату, в дверь негромко постучали. Харпер подняла голову, но не стала сразу же отзываться. Прислушавшись, она поняла, что командующий все еще плачет в соседней комнате, а значит, для страха нет никаких причин. Пришедший был союзником, а не врагом. Приподнявшись на кровати, она посмотрела на спящего Ричарда. Будить его не следовало – он заслужил хорошенько выспаться за все, что ему пришлось пережить. Харпер накрыла мальчика одеялом и осторожно встала с постели, стараясь не шевелиться слишком резко. Перед сном она переоделась в ночную рубашку, достающую ниже колена, без всякого выреза на груди, и натянула на Ричарда одну из своих мягких, старых футболок – мальчик выглядел в ней, как в балахоне. Подумав, девушка решила, что вполне может показаться перед отцом или Фрейей в таком виде. Стук снаружи прекратился, не дождавшись ответа, но, отодвинув в сторону мешающий шкаф и открыв дверь, Харпер обнаружила своего посетителя в коридоре. Против ожидания, им оказался Марк. Она могла бы разочароваться, но сейчас ее радовала даже компания капитана, которому она не слишком доверяла. – Что-то произошло? – первоначально Харпер собиралась рассказать об их собственных злоключениях, но Марк не выглядел благодарным слушателем. Костюм, сделанный Лармелем для него, ощутимо помялся, выдавая то, что в нем, не снимая, провели всю ночь. Руки капитана тряслись. – Вы побывали на катере? – ровно спросил он, сразу же вернув себе всю потерянную надменность. – Да. Мы обнаружили там… – Неважно. Расскажешь потом. – Марк протолкнулся мимо нее в комнату и остановился, лишь дошагав до кровати. Пошарив по карманам мятого пиджака, он вытащил пустой шприц и сел на край постели. Ричард, проснувшись, повернулся к нему, протирая синие глаза. – Брат? Что-то случилось? – Нужно взять у тебя анализы. Если вы нашли какую-то инопланетную хрень, вполне могли подцепить от нее заразу. – Марк жестом приказал ему сесть. Ричард сел, зевая, и протянул ему левую руку запястьем вверх. Капитан раздраженно качнул головой. – Мне нужна кровь из плеча. Мальчик вздрогнул, но послушно стянул футболку на бок и повернулся спиной, открыв крупный белый шрам в форме звезды с четырьмя лучами. Марк осторожно ввел иглу шприца в центр шрама. Харпер, оставшаяся стоять около двери, напряженно наблюдала за ним. Руки капитана больше не тряслись. Он сосредоточился на своей нехитрой работе, оставив всю свою слабость позади. Ричард, не издавший ни звука, сидел неподвижно, выдавая эмоции лишь крепко сжатыми кулаками, смирно лежащими на коленях. Марк полностью наполнил шприц темно-красной кровью и вытащил из брата иглу. Просмотрев кровь на просвет антлайновых лучей, заползающий в комнату через не задернутые шторы окна, он остался доволен результатом и поднялся с кровати. – Будешь брать пробу у меня? – спросила Харпер, пронзительно глядя на него. – Ты уже взрослая девочка. – неохотно улыбнулся Марк. Он торопился уйти, будто что-то подгоняло его к двери. Харпер лишь слегка задержала его перед тем, как выпустить в коридор: – Как вчера прошел разговор с Джеймсом? – Превосходно. – ответил капитан, и вышел, больше не сказав ничего. Джеймс пришел в себя от громкого голоса Фрейи. Сначала он подумал, что она выговаривает ему за совершенное безумие и решил не открывать глаза, по крайней мере, так сразу, пока окончательно не проснется. Полежав двадцать секунд, генерал понял, что его сестра беседует сама с собой. – Невероятно… Просто невозможно… Хотела бы я… – ее голос периодически прерывался, пропадал сам в себе, как оно обычно бывает, когда половина слов проговаривается вслух, а другая – мысленно, оставляя полный монолог лишь для самого говорящего. Джеймс внимательно прислушивался к ее бормотанию и был точно уверен в том, что она одна, когда открыл глаза. Марк, все это время сидящий на стуле рядом с операционным столом, поднял глаза. – Доброе утро, Джеймс. Фрейя, стоящая спиной к ним, обернулась на голос капитана. – Очнулся, наконец. – сказала она, неприязненно кривя губы. – Может, разрешишь нашу загадку? Джеймс попробовал приподняться, но в груди закололо сразу же в четырех местах, так что он быстро опустился обратно на стол. – Что за загадка, Фрейя? – полюбопытствовал он. Женщина–ящер подвинула к нему прозрачную схему, такую сложную, что Джеймс даже не сразу понял, что видит перед собой. – Это система. – наконец сказал генерал. – Что в ней так удивляет тебя? – Это не моя система. – коротко ответила Фрейя. Не найдя никакого понимания на лице брата, она протяжно вздохнула, почти прорычав: – Пока ты валялся в отключке, идиот, кто–то поставил в тебя целых четыре системы, гораздо более модернизированные, чем любые, известные мне. Кто–то переработал мою модель. Я хочу знать, кто это был. Эта сволочь просто гений. – К сожалению, не могу ничем помочь. Когда я притащил Джеймса сюда, кто–то сзади ударил меня, а очнулся я уже под утро. – Марк забросил ногу на ногу. Вид у него был неутешительный, бледноватый, с искрами в мятных глазах, но улыбка получалась такая насмешливая, словно вся ситуация вокруг складывалась большой неудачной шуткой. Посмотрев на его улыбку, Джеймс вспомнил кое–что важное. – Фрейя, я ничем не могу помочь тебе в этом. Прости. Мне бы хотелось остаться с Марком наедине… Совсем чуть–чуть. – генерал умоляюще улыбнулся, зная, что Фрейя скорее оставит их, если поймет, что ее присутствие здесь больше не понадобится. Несмотря на шок, который организм ящера пережил прошлой ночью, почти переступив через черту невозврата, сейчас он чувствовал себя вполне сносно. Фрейя закатила вертикальные зрачки своих глаз, что–то пробормотала о том, что самым умным женщинам достаются в братья одни дураки, и покинула подвал, не удостоив оставшихся в нем ни взглядом. Марк встал и взял с полки ближайшего шкафа стакан с водой, а потом остался стоять рядом со своим стулом, явно принесенным из украшенного холла, опираясь рукой на его спинку. Воздушный шарик, слегка потеряв в объеме и высоте с прошедшего вечера, вяло колыхнулся от принужденного соседства. – О чем же ты хотел поговорить? – спросил капитан, непринужденно отпивая воды. – Вчера ты поцеловал меня. – сказал Джеймс, не став тратить времени на предисловия. – Правда? – спросил Марк, выпив половину стакана и поставив его на сиденье стула вместо того, чтобы сесть самому. – А может, тебе привиделось? Ты, все–таки, был при смерти. С чего бы мне целовать тебя? – А вот это ты мне и скажи. – несмотря на слабость, Джеймс смог приподняться на локтях, не отрывая взгляда от капитана. – Я был не в себе. – легко признал Марк. – Ты сделал невероятно широкий жест, отдав мне все данные о собственном виде и войне. А потом еще это… Узнав о том, что ты чувствуешь ко мне из записей в твоем кабинете, я был порядочно сбит с толку. Ты и я… Этого не будет, никогда. Но мне хотелось как–то отблагодарить тебя. За все, что ты сделал для Ричарда и для меня. – он повернулся к двери, будто уже собирался уходить. – Обычно парни не целуют в благодарность. – сказал Джеймс, остановив его спиной к себе. – Обычно я никогда не благодарю. – посчитав это достаточным ответом, Марк вышел из подвала, не хлопнув дверью, но плотно прикрыв ее за собой. Джеймс без сил откинулся на холодную поверхность стола и закрыл глаза. Через два часа, когда тело окончательно справилось со слабостью, а системы, мастерски изготовленные и установленные неизвестным, начали биться в такт с единственным оставшимся сердцем, Джеймс выбрался из подвала. Ящер не собирался оставлять дела незаконченными, тем более, на такой неоднозначной ноте, но его слегка притормозила Фрейя, с которой он столкнулся на пути к комнате капитана. – Я не стала говорить при этом человеке. – сказала она. – Но ты совсем сдурел? Я не знаю, кто вчера изготовил модификации систем, но он спас тебя. Если бы не этот неизвестный невидимка, тебя бы уже не было с нами. Ты правда решил умереть, Джеймс? – сделав шаг вперед, Фрейя схватила его за воротник рубашки, чистой, заботливо одетой тем, кто залатал его, вместо той, продырявленной в двух местах, испачканной в черной крови. Лицо сестры исказилось настолько, что стало незнакомым. – В день рождения Харпер? – Я не собирался умирать. – сохраняя спокойствие, ответил генерал. Фрейя отпустила его, встряхнув рукой. – Вот как? Что же тогда? – Если бы Марк убил меня, я принял бы такую судьбу. Но он не сделал этого, как я и надеялся. Мне хотелось, чтобы он понимал серьезность моих намерений, Фрейя. И еще… – Джеймс негромко добавил свою вторую цель. Лиловые глаза женщины–ящера напротив него полыхнули яростью и страхом. – Спятил?! Тебе его ни за что не победить! Это же самоубийство в чистом виде! – Я рассмотрел все варианты. Системы – моя слабость, но я смогу обратить их же в свою силу. Я знаю, что это очень опасно, но другого способа оборвать эту ужасную войну я не вижу. – он попытался подбодрить ее своей улыбкой. – Все будет хорошо. Я справлюсь. – Скажешь ему? – спросила Фрейя, кивнув на коридор впереди. Джеймс без слов понял, кого она имела в виду. – Я думаю, вы все будете там. – мягко заметил он. – Такое событие нельзя пропустить. Но еще немного времени до моего самоубийства у нас еще есть, не так ли? – Тогда иди к нему. Он же тебе дороже всех нас, верно? – Фрейя толкнула его, когда Джеймс попытался обнять ее. – Ты же знаешь, это не так. – Да иди уже, смотреть тошно. У тебя вся рожа светиться, когда ты просто говоришь о нем. Зная, что уговаривать сестру бесполезно, Джеймс прошел по коридору, не пытаясь отрицать того, что ему очень хотелось постучаться в дверь скромной комнаты, с каждым шагом все более близкой к нему. – А он и правда тебя поцеловал? – неожиданно спросила Фрейя. – Кажется, да. – ответил Джеймс, ощущая на своем лице дурацкую широченную улыбку во весь оскал зубов. Непривычно больно в челюстях. Давно он уже так не улыбался. Повода не было. Фрейя фыркнула, неясно, одобрительно или осуждающе. Генерал обернулся, дойдя до важной для него двери, но уже никого не обнаружил в коридоре – сестра ушла, оставив его одного. Он негромко постучал, вернув глаза на дверь. – Зачем явился? – глухо спросил Марк изнутри. – Сказать, что не верю в «поцелуи в благодарность». Я хочу знать правду, Марк. Да или нет. – может, раньше у него и возникали сомнения по поводу того, стоит ли ставить перед человеком такой серьезный вопрос, но теперь ящер осознавал, как никогда ясно, быстротечность собственной жизни. – Я тебя ненавижу. – не задумавшись ни на секунду, ответил капитан. Хотя шагов и не было слышно, голос послышался из–за самой двери, так близко, словно Марк прислонился к ней спиной. – Я что–то сделал не так? – прямо спросил Джеймс. – Ты? – со смешком спросил капитан. – Ничего. У тебя изначально не было шанса. Здесь дело во мне. Когда война закончится, обязательно вернемся к обсуждению этого вопроса, если я не закончусь раньше, конечно же… Но у меня есть одна просьба уже сейчас. И если ты… – Я все сделаю, правда. – Джеймс приложил руку к двери, пытаясь ощутить человеческое тепло через нее. – Тогда не будь больше добр ко мне. Не заботься о моем брате. Не заставляй меня думать о тебе, как о союзнике. – Марк сделал глубокий вдох. – Заставь меня ненавидеть тебя. – Почему? Если есть какая–то проблема, вместе мы можем решить ее… – Не можем. Я знаю, как лучше, Джеймс. Поверь, есть лишь один путь для моего спасения. И он не в том, чтобы полюбить тебя. После войны, быть может, но сейчас – точно нет. – Марк закрыл глаза, чувствуя невыносимое жжение под левым веком. Снова. Скоро антидот перестанет действовать и понадобится новая доза. Будь все проклято. – Тому, что спит, стоит оставаться спящим. – тихо сказал он, не уверенный, что ящер его услышал. Но это неважно. Эти слова предназначались не ему. Можно было бы даже рассматривать их обращением к вселенной с просьбой о помощи. Но вселенная, как и всегда, молчала в ответ. – Если ты уверен… Тогда я сделаю, как ты просишь. – негромко ответил Джеймс. – Но не проси меня возненавидеть тебя в ответ. – Не посмею. – шепотом ответил Марк, не заботясь о том, было ли его слышно в коридоре. – Тогда, мне, пожалуй, нужно идти. Твое присутствие понадобиться на ужине – мы будем обсуждать войну. – Джеймс, справившись с голосом, проговорил все настолько официально, что во рту появилась вполне ощутимая горечь. – Постой. – тихо сказал Марк, сбив успокоившийся ритм его сердца и систем. – Больше никогда не подвергай свою жизнь опасности. Если я решу оставить тебя, убью сам. – Хорошо. – Джеймс снова приложил руку к двери, но этого показалось ему недостаточно. Что бы не запрещало капитану чувствовать что–то, помимо ненависти, у генерала такого запрета не было. Наклонившись на высоту человеческого лица, он коротко поцеловал дверь, на секунду прикрыв глаза. Сделай Джеймс что–то подобное раньше, сам посчитал бы себя совсем отчаявшимся, но пока это все, что ему осталось. Пока они не закончат эту войну. Марк подождал, пока шаги ящера не удаляться по коридору, потом – по лестнице наверх, и, наконец, не затихнут внутри кабинета этажом выше. Убедившись в том, что ему на замену никто не пришел, капитан вышел из комнаты. Левый глаз все еще жгло, надо полагать, побочный эффект – он успел забыть о том, как тяжело приходится, когда просыпается эта пакость. Жаль, что Джеймс разрушил все своим нелепым признаем в любви. Не мог подождать до конца месяца… Марк посмотрел на дверь снаружи. Если приоткрыть левый глаз, он видел, как изображение реального мира начинает раздваиваться, обзаводиться новыми цветами и значениями; на двери, к примеру, явственно выделялись два тепловых пятна, незаметные обычным зрением. Одно пятно соответствовало по форме ладони, а другое находилось на уровне лица капитана. Джеймс поцеловал дверь? Как глупо. Убедившись, что никто не торопится подниматься или спускаться к нему на этаж, Марк приложил руку к тепловому отпечатку, оставшемуся от руки ящера, исчезающему даже от измененного зрения и, не закрывая глаз, прикоснулся губами ко второму светлому следу. Это, конечно, не настоящий поцелуй, но сгодится и так. Под левым веком внезапно перестало жечь. Марк поморгал, привыкая к возвращению привычного мира. Стало гораздо лучше. Повезло, что он успел к двери, пока еще мог различать эти дурацкие тепловые пятна. Придя к выводу, что приступ окончательно прошел, капитан решил не искушать судьбу и лишний раз не пользоваться антидотом. Он пригодится ему для какого-нибудь другого случая, позже. Перед тем, как вернуться в комнату, Марк еще немного постоял, держа руку на прохладных досках двери. Его ладонь все еще находилась там же, где ладонь Джеймса. Справившись с собой, капитан отстранился и зашел в спальню, машинально отряхивая руку об одежду. Прикоснуться к тому же, к чему прикасался тот, кого он ненавидит – такая мерзость… Время подошло к полудню, когда Лармель наконец решил, что пора действовать. Впрочем, решил не он, а голоса в его голове, подсказавшие, что валяться дальше на полу просто бессмысленно. К тому же, Дент… Первоначально командующий подумал, что все не так уж и плохо – он умрет сам, не причиняя никому вреда, и не придется никого упрашивать об этой милости. Вроде бы, все, как Лармель изначально и хотел, но оставались еще Фрейя и Дент. Перед последним он чувствовал ужасающую вину. Дент не заслужил того, чтобы пострадать из–за его решения. Они, вроде бы, обговорили это, но… «– Я думал, ты нашел ту, которую полюбил всем сердцем.» – внезапно раздался в его голове голос Дента, когда Лармель решил сдаться. «– Но что я могу дать ей? – спросил он в ответ. – Трудно найти существо, ничтожнее меня. Я не смогу сделать ее счастливой.» «– Почему ты оставляешь для себя это решение? Позволь решать ей» – ответил Дент и замолчал. Позже Лармель не нашел ответа, действительно этот разговор произошел, или же его сгенерировало воображение. Всякое может быть. Из–за того, как быстро все выходило из-под контроля, многие голоса кричали непривычно громко, сбивая, как пули, собственные, принадлежащие ему мысли. Лармель терял многие размышления раньше, чем успевал осмыслить их. Голоса твердили самое разное, каждый говорил о своем, пел на свой мотив. Но в одном они были едины: «Ты должен жить.» Лармель сопротивлялся этой мысли, как мог, осознавая, что она чужеродна, но собственная воля, так же, как и решения, оказалась слишком призрачным понятием, чтобы надолго удерживать на месте. Может быть, голоса были правы. Своей смертью он ничего не добьется. Если Фрейя оттолкнет его – так даже лучше. Тогда он сбережет ее и те чудесные дни, что они провели вместе. Собравшись с оставшимися силами, Лармель поднялся на ноги и тут же упал обратно на пол. Могло показаться, что от ночи в сидячем положении все тело занемело, но на самом деле все было куда хуже. Воспоминания, спрятанные глубоко в памяти, проснулись, и никакие голоса не смогли их заглушить. Он помотал головой, смахнул слезы и ползком подобрался к двери. Нельзя допустить повторения трагедии. На этот раз ему удастся сделать все правильно. Протянув вверх руку, Лармель схватился за дверную ручку и смог осторожно подтянуть себя до сидячего положения. Посидев и отдышавшись, он встал. Нужно пройти по коридору так, чтобы никто ничего не заподозрил. Если повезет, ему удаться никого не встретить. Если же нет… Лармель открыл дверь и прислушался, не переступая за порог комнаты. Вроде, никого. Зная, что времени осталось совсем мало, он поскорее выбрался в коридор. Была какая–то мысль, жгущая другие внутри головы, но командующий почему–то не мог ее прочитать. Возможно, она существовала лишь в прошлом. Он уже запутался. Его разуму больше не было веры. Лармель протащился до середины коридора, шатаясь во все стороны, делая много неверных шагов. Голоса пели в голове, и он едва не подпевал им сам. «Ты теряешь форму, ты теряешь форму, тра–та–та» Командующий остановился, услышав реальный голос позади себя. Кажется, кто–то все же вышел в коридор. Тем хуже. Для них обоих. Он закрыл руками лицо, нервно ощупывая свои черты. Человеческие ли? Перед глазами плясало и двоилось, дышал Лармель широко открытым ртом, и уже давно. Так что там с лицом? Убедившись в том, что выглядит подобающе, командующий тяжело обернулся. Пришлось спрятать руки за спиной, потому что он внезапно забыл, сколько у людей должно быть пальцев, и не мог вспомнить. Семь или восемь над каждой ладонью? Кажется, здесь где–то ошибка. – Нам нужно поговорить. – решительно сказала Харпер. Увидев его мертвецки–бледное лицо, она слегка растерялась и подошла поближе, так, чтобы взяться руками за плечи. – Что с тобой вообще творится? – Ничего. – Лармель, скосив глаза на человеческие пальцы, поддался вперед и обнял девушку. Пять пальцев. Почему так мало? Ладно, это напрасный вопрос. Она вздрогнула от его объятий, но он отпустил ее через две секунды. – Что... – Хорошо. – сказал он. Она не могла видеть гибкого хвоста с острым жалом, появившегося прямо из спины командующего, легко пропоров одежду. Жало не содержало яда, но его острый конец вполне можно было использовать, как оружие. Лармель, определившись с местом удара, со всей силы воткнул хвост в Харпер, пробив ее тело насквозь, так, что жало скользнуло между лопатками и вырвалось из середины груди. Харпер нахмурилась, собираясь что–то сказать, но почти сразу же вздрогнула и повалилась на него, обдав волной горячей крови. Лармель придержал ее, едва не падая сам, и осторожно опустил на пол. Девушка лежала без сознания, закрыв глаза. Насквозь пробитая грудь тяжело вздымалась от дыхания. Пол, ее собственная одежда, потрепанный костюм Лармеля – все было в пятнах крови. От тяжелого запаха, повисшего в воздухе, голова кружилась еще сильнее, чем раньше. – Ты просто не вовремя. – пробормотал командующий себе под нос и поплелся прочь, ступая в сторону при каждом четвертом шаге. Хвост вместе с жалом исчез, сделавшись ему ненужным, и оставалось лишь понадеется, что он не понадобится и дальше. Лармель выиграл для себя маленькую временную фору, но она таяла с каждым неверно сделанным шагом. «Сколько нам осталось?» – спросил командующий у голосов, как делал это вчера. «Двадцать девять часов, – певуче ответили голоса, – Но ты потеряешь форму раньше.» Он и так это знал, без их советов. Добравшись до лестницы, Лармель пересилил слабость и обернулся на Харпер, лежащую в середине коридора. Он ударил ее сильно, но надеялся, что все будет хорошо. Она еще не шевелилась, но продолжала дышать. Ладно. Этот коридор самый популярный. Здесь живут Марк и Ричард, а мимо точно проходит Джеймс, спускаясь на первый этаж. В конце концов они найдут ее и помогут, если потребуется их помощь. Он не хотел так поступать с ней. Вздохнув, Лармель обнаружил, что легкие переместились в глотку, сжавшись до невыносимо маленьких размеров. Теперь он мог захватывать лишь мелкие глоточки воздуха за раз, и столько же выдыхать. Командующий попытался упихать легкие обратно, в грудь, но они лишь еще больше толкнулись в горло. Времени и правда, почти не осталось. Сладив с собой, он соскользнул по перилам лестницы на первый этаж, и немного пролетел по инерции, лицом по полу. Да какая разница. Внешне Лармель уже две минуты походил на человека ровно насколько же, насколько походит мясной фарш. Никакого сходства. Никаких понятных черт. Ужасное лицо. Подобравшись к двери на самый нижний этаж, он попытался подумать о Фрейе. Есть риск, что она внизу, но будет лишь хуже, если сейчас допустить промедление. Неважно. Надо спасти собственную никчемную жизнь, а потом уже разбираться с остальными проблемами. Именно в таком порядке. Спасение жизни – прежде всего. Лармель открыл дверь и сделал шаг вперед. У этой лестницы не было перил, что не оставляло ему шанса преодолеть ее на ногах. Он скатился к последней двери, не чувствуя боли. У него все равно уже исчезли все кости. Лармель ввалился в операционную, заставив себя встать на ноги. Его хватило на один шаг, и он застыл, держась рукой за дверь. Фрейя стояла перед столом, опустевшим после ухода Джеймса, и разбиралась с какими–то записями, висящими в воздухе прозрачным текстом. Увидев его, она подняла свои лиловые глаза. – Лармель? Он инстинктивно поднял руку, собираясь ощупать лицо, и как–то пропустил момент, когда Фрейя подошла совсем близко к нему. В свете ее глаз Лармель отразился вполне человеческим силуэтом. Командующий попытался оттолкнуть ее, осознавая опасность контакта, но вышло именно то, чего он боялся: она не сдвинулась ни на дюйм от прикосновения его слабой руки. Дальнейшее произошло быстрее, чем он успел осознать и остановить это – лиловые глаза словно затянули его в себя, отчего собственное тело ослабло и сделалось безвольным. Лармель наблюдал за своим падением со стороны, переместившись внутрь чужой головы, глядя чужими глазами. Разум Фрейи, переброшенный в его тело, не смог привыкнуть к перемене сразу же и отключился, в то время как его собственный активно устраивался на новом месте. На какое-то короткое время он стал женщиной-ящером. Теперь в распоряжении Лармеля оказалось новое тело, большое и сильное, полностью здоровое, способное перенести многие нагрузки. Насколько бы его хватило, реши он остаться ей? На пятнадцать–двадцать лет? Помотав головой, теперь принадлежащей ему, Лармель поплелся к последней двери, ведущей еще глубже, далеко под землю. К счастью, он знал, куда идти. Фрейя ни разу не водила его к камерам, где держала доставленных Джеймсом людей, но, попав внутрь ее тела, Лармель заполучил так же и все ее воспоминания. Они ясно говорили ему, куда идти. Он натыкался на стены, не справляясь с головокружением, и едва не скатывался по ступенькам, оскальзываясь непривычно тяжелыми ногами. Тело ящера было таким большим и неуклюжим, что это путало его. Добравшись до последнего уровня подземелья, Лармель остановился перед крепкой железной дверью, преграждающей проход в зал с холодильниками. Фрейя знала код… Он закопался в ее воспоминания, перебирая их одно за другим, просеивая, как зерно, ища нужное. Сейчас его не интересовало нарушение личного пространства, проникновение в чувства и мысли, которые не принадлежали ему и не предназначались для просмотра. Звенящие голоса, перекочевавшие в новую голову вместе со старым разумом, ничем помочь не могли и лишь мешали, вопя на разных тональностях: «Осталось десять минут! Если не успеешь, навсегда станешь ею! Десять минут, Лармель, если ты не хочешь убить ее!» Он не хотел. Код наконец отыскался, сам выскочив к нему из памяти Фрейи, и Лармель ввел его на панель неудобными пальцами женщины–ящера. Дверь отъехала в сторону перед ним, открыв проход в широкий зал, поприветствовавший его слабым светом из расставленных около стен капсул. Стены покрывал легкий слой инея, а все тени, неважно, кто их отбрасывал, делались голубыми. Около стен стояло с десяток холодильных камер, похожих на капсулы для анабиоза. Они могли сохранять людям жизнь неограниченно долгое время, не приводя их в сознание. Когда Фрейе требовались люди для экспериментов, она доставала их отсюда. Именно для этого помещения Джеймс иногда брал раненных солдат или гражданских в плен. Лармель подошел к ближайшей капсуле, замерзшей, но еще не скрывшей лицо человека внутри себя. Мужчина. Двадцать семь лет. Солдат Монтериана. Сойдет. Лармель снова закопался внутрь воспоминаний Фрейи. Ему нужно было узнать, как вскрыть проклятую капсулу. «Четыре минуты! – кричали голоса. – Четыре минуты, Лармель, если ты хочешь спасти ее!» Он собирался. Открыв камеру с помощью прочитанных в чужой памяти алгоритмов, командующий вытащил наружу безвольное тело солдата и взвалил его себе на плечо. Искушение покончить со всем прямо сейчас едва не свалило его с ног, но он стиснул крепкие драконьи зубы, обломав пару клыков, и потащился вместе со своей ношей наверх, сосредоточив всего себя на том, чтобы делать каждый следующий шаг. Он не позволит Фрейе умереть. Иначе все потеряет свой смысл. Голоса, внимающие его желаниям, как своим собственным, продолжали петь, все более встревожено с каждым ускользающим мигом: «Сорок секунд, Лармель! Тридцать девять! Пожалуйста, скорее! Тридцать восемь, тридцать семь секунд, чтобы вернуть ее назад!» Он забрался по лестнице, спотыкаясь на каждом шагу. Перед лиловыми глазами с вертикальными зрачками все прыгало и плясало, показывая тысячу ступеней вместо одной. Ориентироваться сделалось почти невозможно, но страх за Фрейю гнал Лармеля вперед, не позволяя ему остановится. Что может быть ужаснее, чем по неосторожности убить ту, что для тебя дороже жизни? Ему удалось добраться до двери, ведущей в операционную, за несколько секунд до конца отсчета. «Четыре секунды! Три секунды! Две секунды! Верни ее назад!» Лармель сбросил с плеча человека, медленно приходящего в себя от сна, и, рискуя потерять все, оказался около собственного тела. Хватило одного легкого касания, чтобы поменяться обратно: Фрейя свалилась на пол, вернувшись в саму себя, а он застонал на полу, еще острее ощутив собственное распадающееся вместилище. Кое–как приподнявшись, он пополз к солдату, уже начавшему шевелиться. «До конца распада осталось двадцать восемь секунд, – сообщили поющие голоса, оглушающе громкие в старом теле. – Через двадцать семь секунд мы потеряем форму.» Лармель добрался до мужчины как раз тогда, когда тот сел на полу и непонимающе огляделся. Фрейя зашила его раны, но не привела в сознание, так что последним воспоминанием несчастного, надо полагать, стало поле боя и кто–то из ящеров, напавший на него. Лармель протянул руку, но солдат пнул его ногой и отодвинулся подальше. «До конца распада двенадцать секунд, – бесстрастно пропели голоса. – Одиннадцать секунд.» – К–кто ты такой? – пробормотал мужчина, пытаясь вскочить. К нему еще не вернулись силы, но уже сейчас он был намного сильнее Лармеля. Командующий приподнял голову, хрустнув шеей. В человеческих глазах отразилось настоящее чудовище: черты на лице сместились, смешались и превратились во что–то другое. Все тело выглядело изломанным, с нелепыми изгибами, а кожа пошла пятнами самых разных цветов. – Скоро буду тобой. – прошипел Лармель. Зубов во рту уже не оказалось, так что слова не вышли вовсе, но это было и не важно. «Пять… четыре… три… два… – голоса на секунду замолчали, осознавая перемену. – Ты потерял форму. Ты потеряла форму. Ты потеряло форму. Мы потеряли…» Лармель поднялся с пола. Несмотря на ужасно несимпатичный вид, в потере формы были и свои явные преимущества. Солдат, заорав, отполз по полу подальше, лихорадочно ощупывая свой пояс в поисках оружия. Не найдя ни ножа, ни меча, ни пистолета, он, привстав, дотянулся до ближайшего шкафа, схватил первую попавшуюся банку и запустил ее в Лармеля. Лармель поймал банку сразу семнадцатью руками, неожиданно выползшими из потерявшего форму тела. Руки получились маленькие и тонкие, на каждой по одному пальцу, но приземление у банки вышло мягкое. Лармель осторожно отставил ее на пол, чтобы не разбить, и продолжил свой путь к солдату. – Не двигайся. – четко сказал он четырнадцатью ртами, появившимися на мягкой плоти, не имеющей конкретных очертаний. Хор голосов звучал синхронно, накладывая одинаковые слова друг на друга: – Так будет только хуже. – Ч–чего т–ты хочешь?! – заикаясь, спросил мужчина. Ухватившись рукой за полку шкафа, он сумел вздернуть себя на ноги. Лармель мог бы броситься на него немедленно, но не хотел, чтобы солдат уронил шкаф. Так пострадают многие бесценные образцы, а у Фрейи осталось не так уж много целых банок на замену. – Я потеряло форму. – сказал он, не пряча правды. Голоса в голове молчали, но у него не было нужды в их советах. Одежда, когда–то хорошо сидящая на человеческом теле, осталась лежать на полу, когда Лармель поднялся с него последний раз – но ему было больше нечего скрывать. Его контуры плыли и менялись, как неровное отражение. Не существовало конкретных рук, ног, глаз, головы, пальцев – все это образовывалось из мягкой, податливой плоти сразу же, как требовалось, и исчезало по ненадобности. Кожа, обтягивающая странную фигуру, кое–где опасно истончилась, а где–то даже разошлась порезом, но кровь ушла в сторону, отлично повинуясь указаниям разума. Сейчас то, что осталось от человеческого тела, повиновалось Лармелю безупречно. – Ч–что? – переспросил человек, явно не найдя ответа на свой вопрос в его словах. – Чтобы вернуть форму, мне нужно новое тело. Это уже никуда не годится. – Лармель приблизился к до смерти испуганному солдату, пробежав по полу сотней маленьких ножек, коротких, больше подходящих какому-нибудь насекомому с кучей лап. Мужчина врезался в шкаф, но не смог ничего сделать: страх парализовал его, связав руки и ноги, спутав мысли. Лармель наклонился к нему, видоизменяя свое распадающееся тело так, как это требовалось для перехода. – Лармель? Ему не потребовалось поворачиваться: спины и переда больше не было, все стало едино. Сотни глаз высыпали на мягкой поверхности кожи, сразу же начав бешено моргать лишенными ресниц веками. Рот нашелся только один, посреди пятна, которым Лармель стал. – Фрейя, я… Она смотрела на него с ужасом, от которого сжимались десятки его сердец, появившиеся внутри, заменив остальные органы. Он не знал, что должен был сказать ей теперь. Мужчина впереди него вскрикнул, схватил очередной образец из шкафа и безуспешно попытался ударить: тело Лармеля поглотило его руку, сделавшись до невозможности мягким. Медлить не следовало. Он потянул человека на себя, оставив несколько глаз сзади для наблюдения за Фрейей. Место, когда–то бывшее головой, вытянулось, растеклось по воздуху, сделавшись как можно шире. Солдат дернулся, но не успел уйти от мягкой плоти, тянущейся к нему. Лармель обхватил его лицо, притянул к себе, слил с собой воедино. Ему почти не потребовалось времени для перехода. Через минуту он свалился на пол в новом теле, сделав его безраздельно своим, вытолкнув разум человека в свое прежнее вместилище и уничтожив вместе с ним. Не осталось даже трупа: пустая кожаная оболочка упала, как сдутый воздушный шар, и принялась, дымясь, истлевать. Через две минуты от нее осталась лишь горстка пыли. Обмен был совершен. Лармель сел, привыкая к своему новому телу, и поднял ладони к лицу. Пять пальцев на каждой руке. След от обручального кольца на безымянном пальце левой. Бессмысленно жалеть. Этот бедняга все равно бы никогда не вернулся домой. Он мог бы просмотреть воспоминания человека, чьим телом теперь предстояло пользоваться до следующего распада, но просто стер их, не заботясь о содержании. В его голове итак уже достаточно боли, удивительно, как удается не сойти с ума. «Мы нашли новую форму! – ликовали голоса внутри. – У нас теперь новая форма! Ты будешь жить, Лармель!» Он находил в этом горькую иронию – обладатели голосов давно уже были мертвы. Бесконечно дорогие для него, навечно запертые в его голове. Мертвые годами, столетиями, тысячами лет, кто–то – старше, чем цивилизация людей, кто–то – одногодка с Джеймсом. Интересно, о чем они с Марком говорили вчера? Он так и не нашел в себе силы пойти и проверить, как у них дела. Признался ли генерал в своих чувствах? Принял ли капитан их? Что было потом? – Л–лармель… – позвал его слабый голос Фрейи со спины. Он повернулся к ней, на этот раз нормально, по–человечески, всем телом. Голоса, откликаясь на его мысли, ответили на незаданный вопрос: «Первичная мутация начнется через двенадцать минут.» Значит, через двенадцать минут он сможет выбраться из подвала. Лармель поднял свое новое лицо на Фрейю. Скоро черты станут такими же, как были раньше, комплекция изменится, он будет точной копией своего прежнего тела. Надо признаться, уже не в первый раз. Мальчишка, которым ему когда–то пришлось стать, вырос на редкость симпатичным парнем. Марк, конечно, прелестнее, но капитан пусть остается капитаном. На него куда удобнее любоваться со стороны. – Фрейя, я могу все объяснить. Она отползла к порогу, прижалась спиной к двери, не поднимаясь с пола – на вытянутом лице застыл ужас, неотличимый от того, что Лармель видел у человека, перед тем, как поглотить его. Но ей было нечего боятся. Он никогда бы не сделал такого с ней. – Ч–что… что ты такое? – негромко спросила она, ища внутри себя обычное ледяное спокойствие, свою привычную невозмутимость. Лед ее спокойствия оказался разбит, расколот и не подлежал сборке. Самообладание затерялось где–то в прошлом, не оставив заместителя. – Н–не подходи ко мне! Лармель остановился. Он не поднимался на ноги, боясь напугать Фрейю, если встанет в полный рост, но даже его медленные передвижения по полу, похоже, напрягали ее. Командующий послушно остановился. Он не знал, что должен сказать. Всю правду? Как долго ему приходилось хранить этот секрет? Без малого пятьдесят лет. – Я никогда не причиню вреда тебе или твоей семье. – сказал он, подняв руки перед собой. Прерывая дальнейшие слова, в дверь послышался отчаянный дробный стук. Харпер открыла глаза, но не увидела ничего конкретного: силуэт человека над ней расплывался, словно скрывался за туманом. Может, все дело было в боли, сковавшей ее изнутри, как доспех под кожей, мешающей сделать даже лишний вдох. Может, в слезах. – Все будет хорошо. – ласково сказал невидимый человек, и его голос проник в ее разум, как укол обезболивающего. Харпер мгновенно расслабилась, прекратила попытки рассмотреть незнакомца, прикрыла глаза. Она пролежала спокойно около одной секунды, невообразимо растянутой для ее исказившегося восприятия, а потом боль в груди, прежде спокойная и сильная, как движение речного течения, вдруг взметнулась вверх, многократно возвысилась, выросла в размерах. Река вышла из берегов. Харпер закричала. Она не слышала собственного голоса, потерянного где–то снаружи. Внутри нее жгло пламенем тысячи костров. Возникло чувство, будто через ее раненную грудь пытаются протолкнуть огромную скалу, никак не желающую пролезать в узкий лаз. Девушка выгнулась, продолжая кричать. Плечи пронзила другая молния боли, умоляя не испытывать свои физические возможности, но Харпер не слушалась ее. Она пыталась избавиться от сжигающего ее чувства в груди и плевала на законы внешнего мира. Ногти впились в доски пола, загоняя под себя длинные занозы. Неизвестный, куда–то пропавший, появился снова и начал поглаживать ее по голове, шепча какие–то успокаивающе слова. Его голос сначала звучал тихо, едва слышно за потоками боли, как включенная в соседней комнате колыбельная. С каждым мигом, однако, он все более набирал силу. В конце концов боль ушла, не справившись с чарами говорящего. – Все хорошо, Харпер. – говорил невидимка, гладя ее по волосам, пока она не успокоилась и крики не превратились в немые слезы. Когда его рука соскользнула ей на лоб, то показалась девушке холоднее льда. – Кто ты? – плача, спросила она. – Демон. – ответил он, не воспринимая ее вопрос всерьез. Харпер не могла видеть его улыбку, но явственно почувствовала ее в голосе. – Демон? – А почему бы и нет. – ответил он. Больше она ничего не спрашивала, а он ничего не говорил, продолжая гладить девушку по голове. С каждым прикосновением его руки ее все больше сманивал сон, хотя Харпер не хотела засыпать. Она знала – когда проснется, он уже бесследно исчезнет. – Спасибо. – тихо сказала она, поняв, что не справится с навалившимся сном. Ей не досталось никаких слов вместо ответа, но улыбка, возникшая перед глазами, ответила яснее. Тогда Харпер закрыла глаза и провалилась в сон. Она очнулась через десять минут, на полу в коридоре, испачканном пятнами крови. Все произошедшее не было всего лишь кошмаром. Харпер села, ощупывая собственную ужасную рану в груди. Раны не оказалось. Ей не потребовалось расстегивать рубашку, чтобы взглянуть на место, которое она помнила в виде крупной сквозной дыры: дыра на одежде никуда не подевалась. Но кожа под слоем крови была абсолютно целой, на ощупь – никаких узлов, шрамов, швов, ничего, что говорило бы об операции. Регенерация. Но как… Кем был этот таинственный человек? Это сделал он? Вспомнив о незнакомце, Харпер сразу же вскочила. Ее качнуло в сторону, но лишь от потери крови. Никакой боли не последовало. Она была так же здорова, как утром. Никого, кроме нее, в коридоре не оказалось. Харпер подумала о том, что невидимка мог ей только привидеться, но сразу же отмела эту мысль, опустив глаза. Когда галлюцинации в последний раз могли делать такое? Если кто–то обладает такими способностями… В голове не укладывалось. Разве это возможно? Харпер отбросила от себя все мысли о своем таинственном спасителе, увидев на крови отпечатки ног. Невидимка не оставил следов, а вот командующий, напавший на нее… Он явно направлялся на первый этаж. Возможно ли, что еще ниже, к Фрейе? Харпер, пошатываясь, прошла до двери своей комнаты и открыла ее. Ей очень не хотелось напугать Ричарда, но, прежде чем следовать за Лармелем, следовало захватить с собой оружие. Он уже показал свое истинное лицо. Даже если он не пытался убить ее… Ричард, валяющийся на кровати с того момента, как ушел Марк, посетивший их ранним утром, приподнялся, увидев девушку. Сунувшись в ванную за брошенными пистолетами, Харпер не сразу сообразила, почему маленький гений смотрит на нее, широко открыв глаза. Если бы он был старше, она бы посчитала такой интерес неприличным, но Ричард ничуть не походил на того, кто стал бы так открыто пялится на девичью грудь. Взглянув на свое отражение в зеркале, повешенном на стене ванной комнаты, Харпер легко нашла причину – кровь заливала ее от шеи до пояса, испортив рубашку вместе со сквозной дырой. Хорошая была рубашка. Когда девушка вернулась в комнату, Ричард тут же налетел на нее и крепко схватил за талию. – Остановись, Харпер! Тебе нужно присесть! Чья это кровь? – Моя. – просто ответила она, погладив мальчика по голове. Он уставился в ее лицо с недоверием, быстро заменившимся на ужас. – Ты серьезно ранена, тебе срочно нужно к Фрейе… – Ричард дернулся куда–то в сторону, но Харпер удержала его. – Все хорошо, Ричард. Я… – она не могла сказать, что появился таинственный невидимка и спас ее – иначе он точно посчитал бы ее за сумасшедшую. – Я в порядке, правда. Синие глаза гения наполнились слезами. – Ты просто так говоришь. Ты еще можешь держаться на ногах, но, когда пройдет действие адреналина, все будет кончено! – он отстранился от нее и высунулся в коридор, будто собирался позвать на помощь. Увидев следы крови на полу, мальчик быстро вернулся в комнату и усадил Харпер, подведя ее к кровати. – Пожалуйста, не шевелись. У тебя огромная кровопотеря. Нужно беречь силы. Она позволила усадить себя, тронутая его заботой. – Успокойся, Ричард, раны больше нет. Возможно, я спятила, но… – она задержала мальчика за руку, помешав ему убежать за помощью. Сейчас ей не требовалось помощь. Харпер была готова оказать ее сама. – Не понимаю, о чем ты говоришь, но это неважно. При такой потере крови требуется срочное переливание. Я уверен, Фрейя что–нибудь придумает… – Ричард... – Харпер, люди, потерявшие такое количество крови, умирают! – прикрикнул он на нее, заставив растеряться. Харпер сжала его руку, не больно, но сильно, не отпуская. Снова вспомнился их ночной разговор. Наверное, она совершала подлость, скрывая подобное от своего друга. – Это ничего. Я не… Я не человек, Ричард. Он уставился на нее, молча, всего лишь часто моргая. – Что? – наконец выдавил мальчик. – Джеймс мне не отец, но мой настоящий отец был ящером, как и он. А мама – человеком. Я не очень хорошо знаю эту историю, потому что они оба умерли до моего рождения… Но однажды один ящер–военный полюбил одну девушку–человека, и девушка–человек полюбила его. Им приходилось скрывать свою любовь, потому что, хотя война еще не началась, люди и ящеры плохо ладили. Между ними то и дело вспыхивали конфликты на самых разных планетах, и королю приходилось посылать отряды из армии, чтобы уладить это. Когда моего папу послали на задание очень далеко, он попросил Джеймса присмотреть за моей мамой. Он сделал это потому, что знал интерес Фрейи к людям и не мог довериться никому иному. Мой папа… не вернулся с того задания. Он погиб. Моя мама осталась здесь, с Джеймсом и Фрейей, и очень скоро выяснилось, что она беременна. Такого никогда раньше не случалось, и тете Фрейе было очень интересно выяснить, как все происходит. Но на втором месяце беременности выяснилось, что человеческое тело неспособно вырастить в себе ребенка–гибрида. Фрейя пыталась спасти мою маму, но у нее ничего не вышло. Она спасла лишь меня и поместила в специальную капсулу для искусственного развития. Еще через четыре месяца, двадцать один год назад, в тот день, который мы отмечали вчера, я начала кричать. Хотя внешне у меня человеческое тело, многие процессы идут, как в организме ящеров. К примеру… – Харпер взяла безвольную руку Ричарда и приложила к своей коже в четырех разных местах. Каждое из сердец стучало взволнованно и сильно, отлично ощущаясь через плоть. – Я пойму, если ты больше не захочешь считать меня своим другом. – Ты… невероятная, Харпер. – Ричард, опомнившись, прямо посмотрел на нее. – Ты не обидишься, если однажды я решу изучить тебя? – Звучит заманчиво. – она потрепала его по голове, вздрогнув от облегчения, увидев, что гений не отшатнулся от ее руки. Кажется, все ее опасения были напрасными. В синих глазах, обращенных на нее, не было ни капли отвращения или страха. Ричард, в отличии от своего брата, не умел притворяться, и девушка могла без колебаний поверить ему. – Если бы ты был постарше, я бы даже поцеловала тебя. – улыбнулась она. – Значит, сочтемся, когда я стану постарше. – улыбнулся он в ответ. Харпер со смехом оттолкнула его от себя. – Где твой плазменный пистолет, разбиватель сердец? Нас ждет одно важное дело. – она поднялась с кровати, слегка пошатнулась, но все же устояла на ногах. Четыре сердца стучали вразнобой, осуждая ее. Каким бы странным существом ей не посчастливилось родиться, организм чувствовал недостаток крови, как и любой другой. Ричард сбегал в ванную, покопался в своих вещах и вернулся суровым, с плазменным пистолетом наперевес. – А зачем нам оружие, Харпер? – Мы отправляемся на охоту за чудовищем. – серьезно сказала девушка, уже добравшись до двери и подобрав оба своих пистолета. Лармель дернулся, когда Харпер со всей силы заколотила по двери. – Фрейя, ты там? – прокричала она. – С вами все в порядке? – вторил ей тонкий голос Ричарда. Фрейя не ответила, неотрывно глядя на Лармеля. Ему была невыносима мысль о том, что она боится его настолько, что опасается даже издать лишний звук. Он сжал свои новые руки, проткнув ногтями кожу на новых ладонях. – Что я должен сделать? – негромко спросил Лармель чужим голосом, пока что заменившим ему собственный. Поднявшись на ноги, он сделал шаг назад и отходил до тех пор, пока не уткнулся спиной в самый дальний шкаф. Фрейя несколько раз моргнула своими лиловыми глазами, немного приходя в себя от его удаления. Страх, убивший все ее мысли, понемногу позволял им возвращаться к жизни. – Расскажи мне все. – негромко сказала она. Сердце Лармеля, снова одно, как и полагается человеку, едва не остановилось, когда глаза женщины–ящера вернули себе прежний свет. Он закрыл лицо руками, ощущая, как смещаются участки кожи, подбирая себе подходящие места. Позвоночник изменил размер вместе с ногами, сделав его чуть меньшего роста, руки истончились, с безымянного пальца исчез отпечаток кольца. «Первичная мутация завершена.» – довольно возвестили голоса. Теперь Лармель легко мог отличить их от собственных мыслей и даже заглушить, если это было ему угодно. Открыв лицо, он обнаружил, что одежда повисла мешком, а штаны и вовсе практически сползли. Затянув ремень до предела, проделав в нем новые дыры, Лармель снова взглянул на Фрейю. Ему не верилось в то, что он собирается сделать это, но от взгляда в ее светящиеся глаза сомнения ушли сами собой. Он может доверять ей. Если же нет – жизнь того не стоит. – Фрейя! – продолжала звать ее Харпер. – Ты там? – Впусти их. Думаю, будет правильно, если они тоже узнают обо всем. – Лармель предусмотрительно поднял обе руки перед собой, показывая пустые ладони. Фрейя отодвинулась от двери и крикнула: – Открыто! Первой в подвал ввалилась Харпер, немедленно наставив на неподвижного командующего темные дула обоих пистолетов. Он и не думал двигаться и как–то намекать на возможную угрозу со своей стороны. Дыра в груди девушки исчезла, заставив его слегка встревожится: Лармель не знал силы, способной сделать нечто подобное. Настолько быстрая регенерация или своевременное хирургическое вмешательство? Но разве кто–то, кроме него и Фрейи, умел оперировать в этом доме? – Не смей двигаться! Ты пытался убить меня! Они оба знали, что это не так, и Лармель тут же поспешил исправить несправедливое обвинение, направленное против него: – Я нанес тебе полностью безопасную рану, не задев ни один внутренний орган. Ты не могла умереть. – Ты напал на Харпер? – не желая верить в это, спросила Фрейя. От света ее глаз, который он должен был разочаровать, Лармель чувствовал себя хуже, чем утром, когда начинал терять форму. – Мне нужно было выиграть время. Поверь, ей ничего не угрожало! Харпер явно собиралась поспорить с ним, но Ричард предусмотрительно потянул ее за рукав испорченной кровью рубашки. – Вы ничего не хотите рассказать нам, господин Лармель? Он благодарно улыбнулся маленькому гению. – Хочу. Устраивайтесь удобнее… Сейчас вы услышите сказку об… – командующий обнаружил, что используемое им слово не имеет корректного перевода на язык людей. Однако вспомнив, как у них называлось грубое подобие того, о чем он собирался рассказывать, Лармель подобрал и слово, неправильное, не отражающее всех его чувств и мыслей, но единственное из возможных: – …сказку о Королеве.