Верность нукенина

      Впервые это случается на миссии в стране Травы. Первый промах Учихи Итачи.       Их цель — захватить свиток с секретной информацией о Пятихвостом. Свиток у команды местных шиноби. Пятеро, все в ранге джонинов. Опытные. С парочкой из них сталкивались Какудзу с Хиданом, и, по словам последнего, «еле ноги унесли». Опасные противники.       Отработанная схема действий — Кисаме начинает атаку, отвлекает на себя внимание, пока Учиха не возьмет врага в гендзюцу, — в этот раз дает сбой. Итачи не успевает вовремя активировать технику и тоже оказывается втянут в схватку тайдзюцу с лидером команды.       Кисаме решает блеснуть и дает Итачи знак отойти и не вмешиваться. Учиха на это почему-то никак не реагирует, но Хошигаки решает, что напарник специально не подал вида. Кисаме уверен, что Итачи видел его знак и понял его, поэтому смело атакует, активируя технику Водной Тюрьмы.       Огромный водный шар поднимается над поверхностью земли до самого неба, жадно захватывая в себя всё в радиусе ста метров. Кисаме долго тренировался над этой техникой, добиваясь того, чтобы размеры тюрьмы были поистине впечатляющими. Итачи непременно должен оценить его способности! Правда, пока их оценивает противник: шиноби Травы явно не ожидали такого развития событий, на их лицах недоумение и страх. Они еще пытаются сражаться, но их атаки становятся хаотичными и, по сути, совершенно бесполезными — огромная водная масса делает невозможным применение техник Огня и Земли, замедляет брошенные кунаи и сюрикены, а отражать тайдзюцу слабеющих без кислорода врагов сущие пустяки. Особенно с Самехадой, которая жадно высасывает остатки чакры противника. Им уже недолго осталось.       Кисаме удовлетворенно наблюдает, как искажаются в гримасах лица, наливаются кровью белки глаз, набухают вены, становится синевато-бордовой кожа. Никто из них, в отличие от самого Хошигаки, не умеет дышать под водой… Четверо из пяти окончательно прекращают нападать, судорожно размахивая руками и беспомощно разинув рты, а один, видимо, решил бороться до конца. Кисаме скалит в усмешке акульи зубы, ловко отбивая руку с зажатым в ней кунаем, и хватает упрямца за горло. «Кончай выпендриваться, идиот! Вы проиграли!» — насмешливо говорит Хошигаки. В голубых глазах незнакомого шиноби нет страха, только ярость и отчаяние. Так привычно… Не в первый и, пожалуй, не в последний раз Кисаме видит этот взгляд — человека побежденного, но не сдавшегося. Как они все похожи… И как они бесят! Хошигаки крепче стискивает чужую шею — у парня носом идет кровь, взбухают вены на лбу, кривятся посиневшие губы… превращаясь в гадкую ухмылку. Дрожащей в предсмертных судорогах рукой он указывает куда-то за спину Кисаме, и нукенин читает по губам своей жертвы язвительное «сам идиот», после чего дерзкие голубые глаза подкатываются навсегда. Кисаме удовлетворенно хмыкает, разжимает пальцы, отпуская безжизненное тело, и только после этого оборачивается…       Проклятье! Ублюдок из Травы был прав!       Безжизненное тело Итачи висит, поддерживаемое водой. Глаза напарника закрыты, кровь, сочащаяся из раны на плече, растворяется в воде, окружая его багровым ореолом. На миг Кисаме кажется, что жабры отказали, иначе с чего бы он вдруг стал задыхаться? Но вот неуловимо дрогнули ресницы, и Хошигаки с облегчением смотрит в злые черные глаза Учихи. Если бы взглядом можно было убивать… А ведь Итачи может, вдруг вспоминает Кисаме. Черному пламени Аматэрасу вода не помеха, и если напарник вздумает ее сейчас применить… Кисаме со страхом ждет алого всполоха шарингана, но вместо этого Итачи хватается за грудь, и его лицо теряется в пузырьках выдыхаемого воздуха. И это оказывается страшнее, потому что Кисаме с ужасом понимает главное: каким бы гениальным ни был Учиха, он тоже не умеет дышать под водой.       Тело действует быстрее, чем Хошигаки успевает подумать. В два мощных гребка он оказывается рядом с Итачи, хватает напарника за шею, притягивая его к себе, и прижимается губами к его губам, делясь с ним ценным воздухом. Зачем он при этом закрыл глаза, Кисаме не знает. Наверное, потому что не хочет видеть шаринган Учихи так близко.       А губы у Итачи мягкие и нежные, ну точно как у девицы, и от прикосновения к ним по телу Кисаме почему-то разливается волна тепла. Почему-то касаться губ Итачи так приятно…       Увлекшись спасением утопающего Учихи, Кисаме не спешит прекращать процесс. И приходит в себя только когда Итачи упирается ладонью ему в грудь, отталкивая от себя. «Достаточно», — читает Хошигаки в черно-алых глазах (проклятый шаринган вблизи выглядит скорее красиво, чем пугающе). И Кисаме, будто очнувшись, торопливо отменяет технику Водной Тюрьмы.       Вода исчезает, роняя их на землю; Кисаме на ногах стоит твердо, Учиха припадает на одно колено, но порыв броситься к нему и поддержать будет еще одной нелепостью, поэтому Хошигаки сдерживается. Вместо этого он выхватывает кунай и спешит к распластавшимся на земле телам (трупам) врагов — по удару в сердце для каждого, чтобы уж наверняка.       Забирает из кармана жилета у лидера группы тот самый свиток, который и был целью этой дурацкой миссии и, подойдя к Итачи, вручает его напарнику.       — Спасибо, Кисаме, — сдержанно благодарит Учиха. К счастью, не требуя объяснений тому, что было несколько минут назад. И Кисаме рад этому. Потому что объяснить он не смог бы. Даже самому себе.       Зато, вдруг вспоминает Хошигаки, Итачи должен кое-что объяснить ему.       — Итачи-сан, а вы какого биджу вообще полезли? Я же вам знак давал, чтобы вы не вмешивались! Не видели что ли?       Пауза настолько затягивается, что Кисаме думает, что напарник не ответит ему вовсе.       — Не разглядел, — наконец, коротко отвечает Учиха.       — Издеваетесь? — Кисаме злится. — Да это только слепой бы не заметил! А вы…       И смолкает на полуслове, потому что Учиха трет рукой глаза, мотает головой, часто моргает, глядя вроде бы на него, но все равно куда-то в сторону, как будто…       — Сколько пальцев я показываю? — вдруг громко говорит Кисаме, поднимая вверх руку.       — Что? — пытается изобразить недоумение напарник, но, в отличие от него, у Хошигаки со зрением все в порядке, поэтому он замечает, как Учиха мимолетно смотрит вверх, прищуривается даже, потом резко отворачивается, пряча глаза за неровными прядями волос.       — Так сколько, Итачи-сан? — настаивает мечник.       — Не дури, Кисаме, — пытается отшутиться Учиха, снова короткий взгляд на поднятую вверх ладонь, алым мелькает шаринган, но, видимо, бесполезно.       — Отвечайте!       Учиха молчит, и Кисаме понимает все без слов.       — Давно это началось? — только спрашивает мечник.       — Давно, — тихо вздохнув, все же признается Учиха. — Но стало чаще последние несколько месяцев. И хуже.       Приехали. Итачи медленно теряет зрение. И не только.       ***       Учиха слабеет. В это трудно поверить, ведь ему всего девятнадцать. Кисаме и не верит. Не обращает внимания, что они стали чаще делать привалы во время пути, радуется, если Итачи позволяет ему в одиночку разделываться с врагами на несложных миссиях, удивляется, правда, когда Учиха вообще уклоняется от боя, но даже это списывает на присущую напарнику миролюбивость.       Хошигаки, конечно, не дурак, но он терпеть не может плохие вести. Поэтому и не верит до последнего, пока на очередной, казалось бы, не самой сложной миссии Учиха просто без сознания падает на землю. Тогда Хошигаки наконец замечает — вынужден заметить, — что что-то не в порядке. На душе становится муторно и тревожно, поэтому Кисаме пытается найти какую-нибудь рациональную причину такого состояния напарника. И находит — просто списывая все на усталость.       — Эк вас умотало, Итачи-сан, — бормочет Кисаме, похлопывая напарника по щекам. Хмурится, когда тот не реагирует, и начинает трясти за плечи. Учиха долго не приходит в себя, а когда все-таки медленно открывает глаза — черные, без алых всполохов шарингана, — взгляд его расфокусирован, а сухие губы с трудом произносят:       — Кисаме… я…       И закаленному в сотнях сражений головорезу, бездушному нукенину, прозванному Монстром Кровавого Тумана, на долю секунды становится страшно — так хрипло и слабо сейчас звучит голос его напарника.       — Вы устали, Итачи-сан. Вам нужно отдохнуть, — заканчивает Кисаме фразу вместо Учихи. Получается слишком натянуто, потому что, хоть он не хочет этого признавать, он напуган. Впервые он видит Итачи таким… слабым.       Напарник кивает — просто безвольно качнув головой. Черные глаза снова начинают закрываться.       — Я вам это потом припомню! — с наигранной веселостью произносит Кисаме, но Итачи, кажется, уже его не слышит, снова провалившись в свой сон (или забытье).       Хошигаки, посмеиваясь, поднимает бессознательное тело — а Учиха легкий, как ребенок, но не похудел, нет, а, наверное, просто такая порода, — закидывает себе на плечи и, придерживая за руки, несет до ближайшего селения (благо, не далеко). Самехада, оттесненная новым грузом набок, ревниво рычит и мстительно бьет по бедру, Кисаме ее шутливо одергивает, стараясь этим отвлечься и подавить в душе неуместную тревогу — у Итачи слишком холодные руки и слишком слабое сейчас биение его чакры.       Жители селения — одной из многочисленных нейтральных деревень, где уживаются бок о бок шиноби и простые граждане — обоснованно сторонятся высокого незнакомца с огромным мечом и телом (как бы не трупом) на плечах, расступаются, когда он идет по улице, и провожают его взглядами, полными страха. Кисаме уже привык не обращать на это внимание.       Хозяин постоялого двора тоже встречает новых гостей настороженно, но не более — лысый старик с кустистыми бровями и старым шрамом на правой щеке, явно бывший шиноби, много повидал на своем веку. Он лишь деловито пересчитывает деньги и, бросив быстрый взгляд на Учиху, отрывисто спрашивает:       — А с этим что? Живой хоть?       Кисаме угрожающе скалит акульи зубы и молча кладет на стойку пару лишних купюр. Догадливый старик учтиво замолкает и так же молча протягивает ключ от номера.       Комната маленькая, грязная и темная — такая же, как и все предыдущие, нукенины не могут позволить себе ничего лучше. Кисаме укладывает Итачи на постель, на чистые, но пахнущие сыростью простыни. Укладывает как-то слишком бережно и совсем уж неуместным жестом убирает с чужого лица слипшиеся пряди волос. Скользит пальцами на шею — на всякий случай, — нащупывая слабый, но ровный пульс.       — Поспите, Итачи-сан, и вам станет лучше, — тихо говорит Хошигаки, больше для себя самого, убеждая себя в этом, потому что тревога, падла такая, никуда не делась, а только стала сильнее.       Кисаме зашторивает окна и выходит из номера, не желая мешать сну напарника. Самехаду он оставляет: меч недовольно ворчит, когда Хошигаки смыкает холодные пальцы Учихи на его рукояти, но ослушаться хозяина не смеет, начиная подпитывать бессознательное тело чакрой. Не лучшая помощь, конечно, но хоть что-то. А сам Кисаме пока раздобудет где-нибудь нормальную еду — потому что, судя по запаху с гостиничной кухни, в этом клоповнике скорее не кормят, а травят своих постояльцев.       За пару часов блуждания Хошигаки успевает и досыта наесться в одной из приличных закусочных, и купить онигири для Итачи-сана, и осмотреться в селении, приметив один бордель (по привычке) и дом местного доктора (на всякий, маловероятный, случай).       Когда он возвращается, в комнате ничего не изменилось. Все так же плотно задернуты шторы, пахнет сыростью, и все так же неподвижно лежит на кровати Учиха. Кисаме хмурится. Подходит ближе, вглядываясь в лицо напарника — бледная, почти серая кожа (под стать простыне), и лишь тонкие губы алеют на бескровном лице. Хошигаки кладет ладонь на учиховский лоб — ну конечно, горячо. У Итачи сильный жар. И он до сих пор без сознания. Страшная догадка посещает запоздало — неужели, яд? Возможно ли? Ведь в сегодняшнем сражении Итачи даже не задело, Кисаме это точно помнит. Учиха не принимал участия в физических атаках, он просто держал врагов под своим гендзюцу, пока Хошигаки перерезал им глотки. Но нужно убедиться окончательно… Кисаме садится на кровать рядом с Учихой и, склонившись к нему, внимательно осматривает тело напарника — лицо, шею, бледные руки; расстегивает плащ, проводит пальцами по груди, ища повреждения на ткани форменной сетчатой майки — и чувствуя как четко контурируются ребра. Неужели Учиха всегда был таким худым?       Слабое шуршание справа не становится чем-то неожиданным — Кисаме механически выхватывает кунай и резко поворачивается на звук.       — Зецу, — констатирует он, наблюдая как несуразное нечто вылезает из пола вполовину своего роста.       — Мы помешали? — ехидно спрашивает наблюдатель, скалясь в противной ухмылке обеими частями своей двухцветной рожи.       — Нет, как раз вовремя, — говорит Кисаме совершенно искренне, потому что — видимо, в первый и последний раз в жизни — он действительно рад видеть это растение. — Мне тут помощь нужна.       — А? Что случилось? — гундосит белая часть, карикатурно округляя желтый глаз.       — Учиха вырубился. Уже пять часов не приходит в себя. Подозреваю, что яд, хотя повреждений не нашел, — сухо докладывает Хошигаки.       — Любопытно, — хрипит черная половина, и Зецу подползает ближе. Смотрит на лежащего без движения Итачи — грудь слабо вздымается вверх-вниз, глухо стучит сердце в клетке ребер, и Кисаме кончиками пальцев чувствует слабые толчки пульса. Зецу переводит взгляд на мечника — Хошигаки, мысленно чертыхнувшись, поспешно убирает руку с груди напарника, — и насмешливо скалится. Вот же ж тварь…       — Что планируешь делать? — вопреки ожиданиям, этот гомункул не намерен упражняться в плоских шутках, а сразу переходит к сути.       — Можешь взять у Сасори какое-нибудь универсальное противоядие?       — Думаешь, поможет? — с сомнением спрашивает Белый.       — Попробовать стоит, — пожимает плечами Хошигаки.       — Понятно, — тянет Белый и начинает медленно погружаться в пол.       — Поторопись… И Зецу…       — Хм? — двухцветный уродец застывает.       — Главному пока не говори, — просит Кисаме.       — Какому именно? Пэйну могу и не говорить, — произносит писклявая белая половина.       — А Мадара-сан должен знать, что произошло, — басит мстительная черная, после чего Зецу исчезает, и брошенный Кисаме кунай врезается в пол.       — Чтоб тебя термиты сожрали, проклятая колючка! — в сердцах восклицает мечник, прекрасно понимая, чего, вернее кого, следует ждать дальше.       Мадара появляется спустя меньше получаса. Не обращая внимания на Кисаме, сразу уверенно подходит к кровати и кладет руку в черной перчатке на грудь Итачи. Замирает, как будто считывает пульс и потоки чакры, тихо хмыкает, под уродской оранжевой маской не видно выражение его лица, но Кисаме отчетливо видит, как горит алым чужой шаринган.       — Стало быть, уже началось, — ни к кому не обращаясь, задумчиво произносит Мадара.       — Что именно началось? Вы знаете, что с Итачи-саном? — спрашивает Кисаме, и голос звучит чуть более взволнованно, чем хотелось бы.       — Догадываюсь, — кивает истинный лидер Акацки, и его рука окутывается зеленоватым свечением — начал использовать лечебную технику. А что лечит-то?       — У Итачи нет повреждений, — на всякий случай сообщает Кисаме, хотя Зецу наверняка уже сказал главному об этом. Да тот и сам не дурак, чтобы не заметить очевидное.       — Я знаю, — холодно произносит Мадара, не прекращая лечебное ниндзюцу. Веки Итачи слабо дрожат, на щеках появляется легкий румянец.       — Что с ним? — спрашивает Кисаме, не сильно надеясь услышать ответ. Но Мадара отвечает.       — Итачи болен, Кисаме. Очень болен. — Хошигаки готов поклясться, что мерзавец улыбается под своей маской. — Болезнь неизлечима, и она будет убивать твоего напарника. Медленно, но неотвратимо. То, что ты видишь сейчас, это приступ. Приступы будут чередоваться ремиссиями, но боль будет постоянной. Незавидная участь…       Мадара говорит спокойно и уверенно. Он не удивлен, не встревожен — как будто он знал, что так будет. Как будто он ждал этого. Кисаме сжимает кулаки.       — Вы знали? — задает прямой вопрос Хошигаки.       Человек в маске кивает.       — Меня удивляет другое, — продолжает он, прекращая исцеление и убирая руку с груди Итачи. Поворачивается к Кисаме, глядя на мечника своим шаринганом через круглое отверстие в маске.       — Что же?       — Ты, Кисаме. Точнее, твои действия. Ты не бросил Итачи на поле боя. Не добил его, как тебя учили поступать, когда союзник становится обузой. Ты просил Зецу о помощи. Похоже, ты всерьез переживаешь за Итачи. Так… трогательно, — и Мадара смеется — высоким и злым смехом.       — Не выдумывайте невесть что, Мадара-сан, — грубо прерывает его Хошигаки, схватившись за рукоять верной Самехады. Просто по привычке — атаковать Мадару он не собирается, это все равно будет бессмысленно, но ощущение оружия в руках лучше помогает успокоиться.       — Я могу поменять тебе напарника, — неожиданно предлагает Мадара, и Кисаме с недоумением смотрит на него.       — Помнишь, что ты сказал мне после первой встречи с Итачи? Тогда ты сказал, что не будешь ничьей нянькой. Теперь же, учитывая все обстоятельства… — он бросает взгляд на лежащего на кровати Учиху — тот выглядит лучше, уже не похож на покойника, хотя пока не проснулся, — Итачи потребуется помощь. И если ты не хочешь…       Кисаме действительно не хочет — возиться с Учихой еще больше, чем сейчас. Он прекрасно знает об унизительном прозвище Komorizame*, которым его за глаза зовут члены Акацки с легкой подачи Хидана. Но выбора у него нет. Потому что привык. И потому что нет напарника лучше, чем Учиха, а если и есть — он Кисаме не нужен. Да и Итачи, тем более больной Итачи, ни с кем другим из Акацки долго не протянет, Хошигаки понимает это. Он знает, что, в отличие от него самого, остальные члены их преступной организации будут только рады воспользоваться чужой слабостью: Сасори давно мечтает увековечить красоту и силу предпоследнего из клана Учиха, сделав его одной из своих марионеток, а зомби-комбо просто продадут его голову за кругленькую сумму. А еще — Кисаме обязан Итачи своей жизнью, и, видимо, настало время возвращать этот долг.       — Итачи-сан как напарник меня вполне устраивает. И если ему нужна будет моя помощь — что ж, я не против ее оказать. Всегда, когда будет нужно.       Шаринган в прорези оранжевой маски мигает, Мадара прищуривается.       — Меньшего я от тебя и не ожидал, Хошигаки Кисаме из Кровавого Тумана.       — К чему клоните? — Кисаме никогда не понимал намеков.       — Верность, — просто говорит Мадара. — В Тумане еще помнят, что это такое.       Теперь приходит очередь Кисаме смеяться.       — Вы считаете, что мне это знакомо? Тогда позвольте напомнить, что мои предыдущие напарники досрочно отправились на тот свет — потому что я убил их.       — По приказу, — уточняет Мадара.       — Пусть так. А потом убил того, кто отдал этот приказ — просто потому, что мне так захотелось. И вы говорите мне о верности?       — Говорю, — соглашается Мадара. — И мы оба знаем, что я прав. Мой шаринган способен заглянуть в душу и увидеть истину. Я вижу, что ты будешь верен Итачи до самой его смерти.       — Думайте, как хотите, — пожимает плечами Хошигаки, не желая ввязываться в бессмысленный спор. «Мы оба знаем, что я прав».       — Время покажет, — миролюбиво соглашается Мадара. В его руке появляется шприц с опалесцирующей, темно-коричневой жидкостью, мгновение — и он делает Итачи инъекцию.       — Это снимет жар и на время уменьшит боль, часа на три. Как раз хватит, чтобы добраться до Западного убежища. Там вас будут ждать, я все подготовлю. Рассчитываю на тебя, Кисаме, — короткий взгляд, всполох шарингана — Кисаме кивает в ответ, и Мадара растворяется в воздухе.       Кисаме снова смотрит на Итачи: хмурятся брови, беспокойно бегают глазные яблоки под тонкими веками, потом Учиха делает один глубокий, жадный вдох, будто наконец вынырнул на поверхность из-под воды, и медленно открывает глаза. Кисаме чувствует облегчение — как будто сам поднялся со дна океана, и на сердце перестала давить неподъемная толща водной массы — и улыбается:       — Хорошо спалось, Итачи-сан?       Учиха неуверенно обводит глазами комнату, щурится, как слепой котенок — похоже, видит он пока плохо, — разглядывая детали интерьера, наконец, переводит взгляд на Кисаме.       — Сколько я был без сознания? — голос хриплый, но слова он произносит четко и уверенно. Уже все проанализировал, все понял и почти взял себя в руки. Таков Учиха Итачи. И он не позволит себя жалеть.       — Пять часов, — честно отвечает Кисаме.       Итачи чему-то кивает. Кладет руку на грудь, прислушиваясь к своим ощущениям. На его лице — всегда таком бесстрастном — на мгновение появляется растерянное выражение.       — Не болит больше? — понимающе спрашивает Хошигаки. Быстрый удивленный взгляд, алая вспышка в черной глубине — зрение, похоже, тоже наконец восстановилось.       — Мадара сделал вам укол. И велел следовать в Западное убежище. У нас есть часа три.       — Хорошо, — произносит Учиха и медленно садится в постели. Потом встает — уже более уверенно. — Идем.       — Нет, Итачи-сан, — неожиданно говорит Кисаме и, подняв Самехаду, преграждает напарнику путь к двери. Учиха смотрит на него с раздражением, в глазах то и дело алеет — всегда, когда он в бешенстве, шаринган выходит из-под контроля.       — Сперва поешьте, — улыбается Хошигаки и кивает на оставленный на столе пакет с онигири.       И алый огонь в глазах напротив гаснет, сменяясь привычной чернотой — только взгляд, кажется, чуть более теплый, чем всегда. Учиха умеет быть благодарным.       Ест он все же по пути — откусывает большими кусками и торопливо жует, с трогательно набитым ртом. Гений Учиха. Ниндзя-отступник, вырезавший весь свой клан. Опасный преступник S класса. Девятнадцатилетний пацан, которому в затылок дышит смерть. Но пока он быстрее… А Кисаме всегда будет рядом, чтобы прикрывать его спину.       ***       На дорогу до Западного убежища уходит чуть больше, чем три часа. Итачи становится плохо еще в пути, он хватается за грудь и закусывает губу — боль вернулась. Кисаме старается держаться ближе, готовый в любой момент подстраховать напарника, но Итачи взглядом просит его не вмешиваться.       Учиха, конечно, гордый, но боль оказывается сильнее. Поэтому когда они достигают убежища, Итачи уже не возражает против помощи Кисаме, и по длинному коридору Хошигаки ведет напарника под руку. Их шаги отдаются гулким эхом от каменных стен, а проклятый коридор кажется просто бесконечным. Полумрак, сырость, холод. И тишина, в которой так отчетливо слышно слишком тяжелое и хриплое дыхание Учихи.       Впереди появляется холодный белый свет. Они выходят (то есть, Кисаме выводит Учиху) в круглую комнату с низкими сводами. Здесь светло — по всему периметру расположены лампы, остро пахнет лекарствами и реагентами, вдоль стен стоят шкафы с металлическими инструментами, какими-то приборами, свитками, склянками и прочей дребеденью, используемой ниндзя-медиками.       Как и обещал Мадара, здесь их уже ждут. Невысокий человек со стянутыми в растрепанный хвост светлыми, почти белыми волосами оборачивается и, сверкнув стеклами круглых очков, приветствует их.       — Что-то вы долго добирались…       Якуши Кабуто. Кисаме знает о нем лишь то, что этот парень был какое-то время шпионом Сасори, а потом (или раньше?) стал верным прихвостнем Орочимару. Кисаме знает достаточно, чтобы не доверять этому змеиному выкормышу.       — Ты? — тихо выдыхает Итачи, и в его затянутых поволокой боли глазах предупредительно вспыхивает шаринган. Учиха тоже не доверяет. Что не удивительно, впрочем.       — Я, — спокойно говорит Кабуто, поправляя очки.       Итачи хочет сказать что-то еще, но не может. Зажмуривается только, сжав руку Кисаме стальной хваткой, и шумно выдыхает. Хошигаки не замечает, как сам задерживает дыхание, а Кабуто хмурит светлые брови.       — На кушетку, — коротко командует ученик Змеиного Саннина.       Кисаме ему все еще не доверяет, но ослушаться не решается. Потому что слишком хорошо понимает, что сейчас в этой комнате Кабуто единственный человек, который точно знает, что нужно делать. Который может помочь. К тому же, его выбрал Мадара…       Подвести напарника к стоящей в центре зала узкой кушетке Кисаме не успевает — у Учихи подгибаются ноги, и он начинает падать. Лицо искажено от боли, губа закушена. Он еще в сознании, но идти самостоятельно уже не может, даже эти несчастные несколько шагов. Поэтому Хошигаки несет его на руках.       На лице Кабуто — нечитаемое выражение с непременной гадкой ухмылкой, но мечнику все равно. Кисаме аккуратно кладет Итачи на кушетку. И сдерживает неуместный порыв сжать тонкую ладонь напарника в ободряющем жесте — не поймет. Ни Итачи, ни чертов Кабуто. Поэтому Кисаме просто отходит назад, позволяя очкарику занять его место рядом с Учихой.       Кабуто проводит беглый осмотр — замеряет пульс, слушает сердце и дыхание.       — Все несколько хуже, чем я предполагал, — сообщает он, отходя к шкафу с ампулами.       Кисаме наблюдает, как ловко Кабуто управляется со стеклянными ампулами и шприцами, набирая лекарство и вводя его во флакон с раствором, подсоединяет систему трубок.       Когда капельница готова, очкарик закрепляет ее на штативе и вновь возвращается к безвольно лежащему на кушетке Учихе. Обрабатывает антисептиком сгиб локтя, нащупывает вену. В этот момент Итачи резко открывает глаза и перехватывает его руку.       — Зачем ты делаешь это? Зачем помогаешь мне? — спрашивает Учиха.       — Мадара меня попросил, я же сказал вам.       — Нет, — захват пальцев на бледном запястье ботаника становится крепче. — Ты не из тех, кто просто так выполняет чьи-либо указания. Поэтому я хочу знать, какова твоя личная выгода.       — А ты проницательный, — усмехается Кабуто. — Или просто слишком подозрительный. Семейное, видимо…       Новый приступ боли искажает лицо Учихи, заставляя его отпустить очкарика и прижать руку к груди.       — Нужно спешить, — Кабуто хмурится и, ловко разогнув руку Итачи, вводит в вену иглу от капельницы. Убирает с прозрачной трубки зажим, и розоватая жидкость начинает вливаться в тело Учихи. Итачи смотрит настороженно, тонкие брови нахмурены, в глазах вспыхивает шаринган — все еще не доверяет. А может, ему просто очень больно.       — Не беспокойся, Итачи, я здесь действительно для того, чтобы помочь, а не навредить, — спокойно говорит очкарик, поправляя на штативе емкости с растворами. — Буду честным: твоя смерть меня не опечалит. Но и не обрадует. Если ты умрешь сейчас, Саске лишится своей единственной цели. И тогда все станет бессмысленным. Нам с Орочимару-сама это не нужно.       Видимо, этого аргумента вполне достаточно, потому что Учиха снова откидывается на кушетку и закрывает глаза. Кабуто продолжает химичить с капельницей. Кисаме сидит в углу, поигрывая остро заточенным кунаем, и с показным равнодушием на морде наблюдает за манипуляциями медика, готовый в любой момент вмешаться и перерезать очкарику глотку, если потребуется.       — Расскажи мне, — вдруг просит Итачи. — Расскажи о нем.       Кисаме настороженно смотрит на напарника. О чем это он? А Кабуто лишние пояснения не нужны, он все понимает.       — О Саске? Охотно.       И Кабуто рассказывает о том, что Учиха Саске с каждым днем становится сильнее. О том, что он мастерски владеет катаной. О том, что он усовершенствовал Чидори и сделал технику поистине смертоносной.       — Саске очень целеустременный. И он очень хочет тебя убить, — заключает очкарик.       Кисаме напрягается, но… Итачи улыбается — безмятежной и счастливой улыбкой, как будто ему сказали что-то приятное, хорошее, именно то, что он так хотел услышать. Кисаме жутко и страшно это видеть. И все же… Это красиво. У Итачи такая красивая улыбка.       — Псих, — бормочет Кабуто.       ...Кабуто предлагает помощь. Он говорит, что Орочимару наверняка найдет способ справиться с болезнью Итачи. И Кисаме смотрит с надеждой на напарника — пусть тот согласится, пожалуйста! Да, Орочимару нельзя доверять, да, весьма вероятно это может оказаться ловушкой, но — это ведь единственный шанс… на спасение.       Итачи не нужно спасение. Он выбирает смерть. Он спрашивает лишь о том, есть ли лекарство, которое может замедлить болезнь. Не остановить, не вылечить — просто замедлить.       — Есть один порошок, — кивает Кабуто. — Называется Котаро, лекарственная форма наркотика Сайгензая. При регулярном приеме продержишься года два-три. Его продают в Деревне Волчьего воя. Могу нарисовать тебе карту.       — Будь любезен, — говорит Учиха.       «Будьте вы прокляты, Учихи», — с досадой думает Кисаме.       ...В Деревню Волчьего воя Учиха идет один. Кисаме остается. Кисаме — его прикрытие, ведь никому в Акацки не следует знать о том, что Итачи подыхает.       Хошигаки берет миссии, предназначенные им двоим, и, надрывая шкуру, выполняет их в одиночку. Ему не впервой, все равно от Учихи последние пару месяцев было мало толку. Да и вообще — они с Итачи как раз та команда, где два хороших бойца работают самостоятельно. Команда одиночек. А скоро… неизвестно точно когда, но скоро — Кисаме и так останется один.       Потому что Учиха предпочитает «умереть достойно». Умереть ради ненавидящего его брата. Чем жить ради преданного ему Хошигаки.       Учиха отсутствует больше недели, а когда возвращается — выглядит не так паршиво, как когда уходил. Стало быть, лекарство действует.       С Кисаме Итачи свои проблемы не обсуждает. Всеми силами пытается изображать неприступного и непобедимого засранца. Делает вид — вполне убедительно, — что с ним все в полном порядке. Как будто это не он блюет по утрам от горечи своего лекарства. Как будто это не он заходится надсадным кашлем, если в очередной схватке пришлось слишком напрягаться и бегать. Как будто это не он плачет кровавыми слезами, если использует шаринган, а потом несколько часов вообще ничего не видит…       Кисаме помогает напарнику — молча.       Наверное, проще было бы сдаться и сдохнуть. Кисаме видит это бесконечную усталость в глазах напарника — усталость не от жизни, но от болезни. Кисаме не раз и не два замечал, как Итачи медлит во время очередной схватки с какими-нибудь головорезами — секунду, не больше — будто бы подставляясь под удар, будто бы желая, чтобы все наконец закончилось. Но потом все-таки берет себя в руки — и снова становится непобедимым, опасным, смертоносным. Потому что он упрямее сотни демонов.       Кисаме не против. Он позволяет напарнику играть свою роль. Он охотно подыгрывает.       Учиха сидит на наркотиках. Подсел. А Кисаме «подсел» на Учиху. Напарник — его собственный наркотик.       Чувство, которому Кисаме годами не мог дать название, наконец стало слишком очевидным. Это уважение и благодарность, это привязанность и нежность, это болезненная зависимость и страх потерять. Много чувств. Нет, все-таки одно. Самое поганое — любовь.       Кто бы мог подумать, что он на это способен. Он, прозванный Монстром Кровавого Тумана. Он, безжалостный головорез и убийца. Но очевидное отрицать глупо.       А ведь когда-то зубоскалил над Забузой, что тот привязался к смазливому мальчишке и просрал очередной переворот. И сдох в итоге, так и не сумев расстаться со своим сокровищем. А теперь другой мальчишка — с печальными глазами — стал сокровищем самого Кисаме.       Неужели, это проклятье всех мечников Киригакуре?       Да, проклятье. Верность.