Верность нукенина

      Итачи слабеет с каждым днем. Неизвестная и неизлечимая болезнь пожирает напарника изнутри, запах крови и холода становятся постоянными для Учихи. От Итачи пахнет мерзко — сладковатый запах гниющей плоти, разбавляемый терпкой горечью лекарственного порошка. Этот запах ничем не смыть, не заглушить, не перебить потом и гарью после хорошей схватки, тем более, что пот у Учихи тоже всегда был особенный — как вода. От Итачи несет падалью, и Кисаме благодаря своему измененному геному, акульему чутью ощущает это слишком остро. Учихе крышка, ему осталось недолго. У Итачи всегда были слишком мертвые глаза для живого человека — то, что так поразило Кисаме в их первую встречу, — и скоро Учиха окончательно перестанет быть частью мира живых. Счет пошел даже не на годы — на месяцы, и Кисаме с ужасом ждет, когда они превратятся в недели, а потом — дни. Время безжалостно. Смерть подбирается к Итачи все ближе.       Смерть подбирается ближе к ним ко всем. Дурацкая это все-таки была затея, с биджу. Акацки забирают хвостатых, убивая их джинчуурики одного за другим. Шинигами, похоже, не в восторге. Потому что очень скоро смерть начинает одного за другим забирать членов Акацки.       Первым становится Сасори. Это кажется невероятным — кукольник так стремился достичь вечности, что давно лишился живого тела, сделав марионетку из самого себя. Он был почти бессмертным, но — досадный промах — лишь почти. В деревянной груди бесчувственной куклы осталось сердце — и ниндзя Конохи до него добрались.       Потерявший напарника Дейдара окончательно слетел с катушек — этот мальчишка всегда был слишком безбашенным, — и Мадаре пришлось взять подрывника под свой личный контроль. Цукури, конечно, этого не знал, для него — как и для всех остальных, впрочем, — некто Тоби был лишь придурком в оранжевой маске. Знали бы они правду…       Сасори был первым, кого потеряли Акацки. Но не единственным.       Следующими ниндзя Конохи уничтожают бессмертных — вот уж, действительно, неожиданная новость! Кисаме не сразу верит своим ушам, когда на следующем собрании им сообщают, что Какудзу и Хидан проиграли. Что они мертвы.       По зомби-комбо никто слез не льет. Пэйн выглядит все таким же равнодушным, Тоби-Мадара философски замечает, что «сами нарвались», а Кисаме с досадой думает только о том, что чем меньше их остается, тем дольше будет длиться ритуал по запечатыванию очередного биджу. С Семихвостым они провозились почти семьдесят пять часов, но тогда их было десять. Сейчас их осталось всего семеро, так что часы нудного стояния перед жуткой статуей рискуют удвоиться, а то и утроиться.       Члены Акацки мрут, как мухи, но никому нет до этого дела. Лидер (оба) не намерен отказываться от своих планов по прикарманиваю биджу. Захват очередного — Четыреххвостого — поручают именно Итачи и Кисаме. Ожидаемо, конечно: они единственная оставшаяся полноценная команда. Зецу не боец, Пэйн свои руки марать не будет, Дейдара нестабилен. А у Учихи есть Шаринган, с помощью которого биджу можно усмирять. О том, что Учиха при смерти, в организации до сих пор не знают (вернее, Мадаре на это плевать).       Пойти в одиночку против Четыреххвостого — чистое самоубийство, но выбора у Кисаме нет. Потому что позволить Итачи принять участие в этом бою — будет непреднамеренным убийством.       Голос Кисаме звучит несколько натянуто, когда он просит:       — Давайте, я сам все сделаю, Итачи-сан?       Во взгляде Итачи — сожаление и отчаяние, просьба простить его слабость.       Кисаме улыбается.       — Пустяки, вот увидите, я быстро.       ...После схватки Кисаме едва стоит на ногах. Прячет парочку почти смертельных ран под плащом, забирая из Самехады последние остатки чакры для регенерации. Он полностью истощен. Но он все-таки справился.       Кисаме бросает бессознательное тело джинчуурики к ногам Итачи.       — Взять его живым было непросто, я аж вспотел, — говорит мечник с привычным самодовольным оскалом.       «Чуть не сдох. Дважды», — добавляет он мысленно.       На лице Учихи снова появляется извиняющееся выражение. Дополняет картину безысходности внезапно начавшийся ливень. День явно не удался.       — Давайте пойдем под деревья, Итачи-сан, чтобы не промокнуть, — предлагает Хошигаки.       Кисаме совсем не хочет намокать, потому что тогда потеки крови из свежих ран станут слишком заметны. А он очень не хочет, чтобы Итачи их видел.       — Лидер ждет, пока мы выйдем на связь, — напоминает очевидное Учиха. — Нужно поторопиться в штаб. Придется запечатывать сразу двоих — и Треххвостого, и Четыреххвостого.        — И это займет кучу времени, — соглашается Кисаме, думая, что в этот раз точно не выдержит. — Поэтому давайте не будем спешить в штаб.       Итачи окидывает его быстрым взглядом с активированным шаринганом, а потом коротко кивает. Догадался, что Хошигаки ранен. Но, к счастью, ничего не сказал.       Ливень все усиливается, и Учиха направляется с открытой местности в сторону леса. Кисаме взваливает тело джинчуурики на Самехаду и следует за напарником.       — Такими темпами, он помрет, — неопределенно говорит Итачи, покосившись на болтающегося на Самехаде краснобородого старика.       «Да этот старикан еще нас с Вами пережил бы, — думает Хошигаки. — Вас уж точно». Но вслух этого, конечно, не говорит.       — Если бы вы с ним дрались, Итачи-сан, вы бы сейчас так за него не переживали, — замечает Хошигаки и тут же жалеет о сказанном: Итачи хмурит брови и едва заметно вздрагивает. Не от холода, а потому что мечник только что бестактно напомнил ему о его слабости, о том, что он не участвовал в сражении…       — Но я ведь сам попросил вас позволить мне сразиться с ним в одиночку, — напоминает Кисаме, а потом, внимательно посмотрев на Учиху, добавляет: — Хотите, чтобы и вашу добычу я взял на себя?       Кисаме имеет в виду Саске, Итачи понимает это.       — Не зарывайся, Кисаме, — одергивает Учиха, предупредительно сверкнув шаринганом.       И Хошигаки послушно закрывает эту тему. В разборки между Учихами никому влезать не стоит.       Дождь шумит в кронах деревьев, неприятные холодные капли проскакивают сквозь ветви и в самый неожиданным момент попадают то на лицо, то за воротник плаща. Кисаме морщится. Учихе все равно.       Итачи садится на землю, облокотившись о ствол ближайшего дерева, и закрывает глаза. Он не участвовал в сражении, но все равно выглядит паршивей, чем раненый Хошигаки и побитый джинчуурики. Кисаме больно смотреть на это осунувшееся лицо с темными кругами под глазами, на эти сухие губы, в уголках которых запеклась кровь — кажется, напарник снова выплевывал частички своих легких сегодня.       Хошигаки приваливается спиной к соседнему дереву, сосредоточившись на регенерации. Он чувствует себя таким измотанным и бесконечно уставшим. Как же он устал… от всего! От их собачьей работы — бессмысленной и неблагодарной. От этой жизни — грязной и одинокой жизни нукенина. От своей беспомощности — невозможности никак предотвратить смерть дорогого человека.       А может, ну ее к черту, регенерацию? Вот сдохнет он сейчас на этой полянке — и будет избавлен и от нудных ритуалов по запечатыванию биджу, и от бесчувственных сотоварищей-нукенинов. И от необходимости каждый день видеть, как медленно умирает Учиха Итачи.       Из раздумий Кисаме вырывает призыв — лидер жаждет видеть их на очередном собрании, будь оно проклято. Кисаме смотрит на Учиху, тот слабо кивает ему, и они почти синхронно активируют технику.       Они являются последними, и Пэйн отчитывает их за опоздание. Сволочь.       Повод для собрания неоригинальный. Даже приевшийся в последнее время. В Акацки очередной труп. И это, к сожалению, не Кисаме, и, к счастью, не Итачи.       Следующим смерть прибирает к себе того, кто в Акацки уже почти семь лет как не состоит. Но этот человек был достаточно ярким участником их организации, поэтому о его смерти лидер считает нужным сообщить на общем собрании.       — Орочимару мертв. Его убили.       — Коноха? — насмешливо спрашивает Кисаме, причем, вопрос скорее похож на утверждение. Ну, в самом деле, разве могут быть еще какие-то варианты? Оказывается, могут.       — Это сделал Учиха Саске, — гундосит Зецу, а Кисаме чувствует, как моментально напрягается Итачи. Его проекция становится нечеткой, мерцает — напарнику с большим трудом удается сейчас сконцентрироваться на этом идиотском собрании.       — У нас есть основания полагать, что Учиха Саске будет искать Итачи, — а это уже лидер. Голос его, как обычно, холоден, но Кисаме почти уверен, что слышит в нем тревожные интонации. Пэйну не все равно. Он беспокоится и поэтому предупреждает о возможной опасности. И просит быть осторожнее.       — Будьте начеку, Кисаме, Итачи.       Хошигаки хмыкает. Он в последнее время почти постоянно в режиме повышенной бдительности. Потому что рядом с ним больной, умирающий Учиха — желанная добыча для своры стервятников. Но Кисаме не отдаст напарника никому. Ни биджу, ни Конохе, ни болезни. Саске, разве что, потому что тут он ничего изменить ни в силах. Итачи сам так решил — что умрет от руки младшего брата, и кто Кисаме такой, чтобы вставать у него на пути. За годы общения с Итачи одно он усвоил очень хорошо: не нужно лезть в разборку между Учихами.       Дейдара этого не знает. А даже если бы и знал — вряд ли бы его это остановило. Подрывник всегда был психом, а после смерти Сасори совсем лишился тормозов. Цукури умудрился сцепиться с Саске. И на следующем собрании Зецу сообщил о том, что Дейдара погиб, использовав свою самоубийственную технику. И утащив за собой на тот свет всех в радиусе пятисот метров. Тоби, например. И Саске, возможно…       — Похоже, Дейдара забрал его с собой, — Зецу тоже считает, что младший Учиха не уцелел.       Кисаме готов уверовать в богов и молиться им, чтобы это было именно так.       — Ты должен быть благодарен, Итачи. Дейдара оказал тебе услугу, избавившись от твоей проблемы, — говорит лидер.       Итачи ничего не отвечает. Лицо его бесстрастно, как маска, взгляд равнодушен… и пуст. Пэйн понимает все без слов и, отдав распоряжения о новом месте встречи, заканчивает это собрание.       — Я должен в тишине поскорбеть о смерти Дейдары, — говорит лидер, перед тем, как его проекция исчезнет.       — Тогда я в тишине поскорблю о Тоби, — говорит Кисаме, просто чтобы что-то сказать.       Они с Итачи остаются вдвоем. Учиха молчит, казалось бы, такой же равнодушный как всегда. Но Кисаме знает — чувствует, — как он напряжен. Что творится в его темной душе?       «Будете ли вы скорбеть о своем младшем брате, Итачи-сан?» — думает Хошигаки, но не задает этот вопрос вслух.       Неловкую тишину нарушает громкий раскат грома — и из распоротых молнией грозовых облаков на землю мощным потоком обрушивается ливень. Символично. И страшно. Несколько минут Кисаме и Итачи молча наблюдают за разбушевавшейся стихией. Кисаме думает о том, насколько сильно размоет дороги и каким трудным будет завтрашний переход до убежища. Учиха наверняка думает о Саске…       Когда дождь немного стихает, Итачи выходит из укрытия и становится по его упругие струи, поднимает голову, подставляя ледяным каплям лицо. Кисаме хочет схватить Итачи за шиворот и затащить под крышу — холодные дождевые ванны, может, и полезны, но не с его здоровьем же! Но мечник не делает ничего. Только наблюдает. И снова, как в день их первой встречи, чувствует себя лишним.       Учиха стоит неподвижно. Одинокий, безучастный, снова бесконечно грустный.       — Отсюда кажется, будто вы плачете, — замечает Кисаме. Итачи не реагирует.       — Жалко вашего младшего брата. — Ложь. Хошигаки не чувствует ни капли жалости к этому маленькому ублюдку. Только непонятное облегчение. — Теперь вы единственный из клана Учиха.       И хорошо, если это действительно так. Если Саске и вправду мертв, Итачи больше не придется сражаться с ним и погибать… Если Саске и вправду мертв…       — Нет, — вдруг обрывает Учиха. — Я не единственный…       И Кисаме запоздало вспоминает Мадару. Проклятого Мадару, который, конечно, не умер. Не мог умереть так просто.       — К тому же… Саске не умер, я чувствую это, — тихо заканчивает Итачи.       И — вот оно! — тонкие губы трогает легкая улыбка. Нежная, невесомая, как взмах крыльев бабочки. Кисаме смотрит, затаив дыхание, боясь спугнуть это хрупкое мгновение, когда…       Дождь прекращается, и сквозь тучи проглядывают яркие лучи солнца, согревая все вокруг.       Учиха Итачи улыбается, и его вечно-печальное лицо снова выглядит живым и красивым…       ***       Учиха умирает. Он сам определил день и час своей смерти. Кисаме ничего не может с этим сделать, только смириться. Но это и оказывается сложно.       Кисаме любит Учиху. Влюбился в его нездоровую, проклятую красоту. В его грустные и пустые глаза, в его бледное лицо с постоянным выражением тихой скорби. И даже тело Учихи — стройное, еще совсем недавно утонченно-изящное, а теперь истощенное болезнью — для Кисаме более желанно, чем дышащие жаром, полнокровные тела девиц из борделей. Кисаме, конечно, старается гнать прочь подобные мысли. Он уважает напарника слишком сильно, ценит установленное между ними доверие и не хочет марать эти светлые чувства своей похотью. Похоть неуместна в отношении Итачи. За все время их совместной работы Учиха никогда не проявлял к сексу никакого интереса, он не ходил в бордели, не поддерживал похабные разговоры, которые иногда любил заводить Хидан во время их общих собраний. А после того инцидента с Мадарой тема секса вообще стала для Учихи своего рода табу. Кисаме привык думать, что Итачи выше этого, что для него эти животные желания плоти слишком грязны и низменны. Учиха в очередной раз показал ему, насколько он ошибался.       Это случается без предупреждения. Просто в одну из душных летних ночей, в очередном тесном и грязном номере в захолустной гостинице, который они делят один на двоих, Учиха решает разделить с напарником постель.       Гордый Учиха просит Кисаме о невозможном. Не тратя время на нелепые вопросы и сомнения, а можно ли, а хочет ли Кисаме. Итачи просто выходит из душа без лишних тряпок, абсолютной голый, и без лишней скромности и никому не нужной драмы говорит:       — Давай трахнемся.       И слышать эти грязные слова из уст такого неприступного Учихи так странно. Кисаме несколько секунд стоит с открытым ртом, не понимая, что происходит. Почему один из его влажных снов собирается стать реальностью. Учиха сошел с ума? Или это его новое коварное гендзюцу?       — Зачем, Итачи-сан? — спрашивает Хошигаки.       Вместо ответа Учиха подходит к нему вплотную, обхватывает руками его шею и прижимается к нему своим тонким, горячим телом.       — Просто давай сделаем это, Кисаме, — тихо просит напарник, положив голову на плечо Хошигаки. С мокрых черных волос стекает вода, скользя по обнаженной коже, холод пробирается внутрь, и Кисаме чувствует, как в груди что-то неприятно скребет. Жалость, видимо. И ощущение безысходности. Учиха в нескольких шагах от смерти и просто хочет ненадолго забыться в чужих объятьях. У него мало времени, поэтому он согласен даже на Кисаме.       И пойти у него на поводу, поддаться его просьбе так соблазнительно. Но неправильно. Хошигаки хочет Учиху. Но еще — больше — он хочет, чтобы тому было по-настоящему хорошо. Поэтому…       — Давайте я вам лучше девушку найду, Итачи-сан, — предлагает Кисаме совершенно серьезно. Пытается отстранить напарника, но Учиха упрямо не двигается с места.       Кисаме опускает глаза вниз, чтобы встретиться с ним взглядом. (Учиха так и не вырос, все такой же хрупкий, низкорослый мальчишка).       — Я хочу с тобой, — произносит Итачи решительно. — И ты, помнится, в начале нашей совместной работы тоже хотел меня отыметь. Передумал? — В черных глазах — в последнее время почти всегда таких пустых — мелькает насмешка.       И Кисаме сдается. Просто не находит в себе сил, чтобы отказать. Прижимает Учиху к себе, зарывается носом в мокрую черноволосую макушку, глубоко вдыхая синтетический запах дешевого гостиничного шампуня, своими грубыми, мозолистыми руками гладит бледную кожу напарника — тонкую, сухую, исполосованную шрамами — но все равно такую восхитительно-нежную, особенно по сравнению с грубой шкурой самого Хошигаки. Учиха мелко вздрагивает от его прикосновений, но стремится прижаться ближе, кладет свои прохладные ладони Кисаме на бедра, неуверенно скользя к паху.       Кисаме закрывает глаза, чувствуя, что возбуждается — даже от этой простой и слишком целомудренной близости. Он не дает напарнику коснуться себя, перехватывает его руку, подносит узкую ладонь к губам и целует, а потом подхватывает легкого Учиху на руки и бросает на кровать.       Итачи послушно раскидывает худые ноги в стороны, открываясь, полностью доверяя. Кисаме невольно отмечает, какой же Учиха худой — четко контурируются ребра, торчат тазовые кости, — и какой же он красивый. Хошигаки хочется его целовать — каждый сантиметр этой белой, как дорогой фарфор, кожи, проводить языком по каждому шраму, посасывать аккуратные розовые соски. Но он хорошо понимает, что эта нежность неуместна и непозволительна. Учиха ждет от него другого. Поэтому Кисаме не тратит время на долгую прелюдию и сразу склоняется к паху напарника, умело ласкает его руками и ртом, заставляя кончить (слишком быстро…), а потом подготавливает к главному, обильно смазывая заранее принесенным маслом, растягивая скользкий вход пальцами.       Итачи молчит, когда Хошигаки наваливается на него и пытается втиснуться в узкое отверстие. С трудом преодолев сопротивление мышц, Хошигаки начинает медленно двигаться. Он хочет быть осторожным, аккуратным, стараясь если не доставить удовольствие, то хотя бы не причинять лишнего дискомфорта.       Но Учиха хрипло просит:       — Не сдерживайся. У моих таблеток хороший обезволивающий эффект. А я хочу чувствовать… тебя…       И Кисаме охотно выполняет его просьбу, отпуская себя, позволяя сумасшедшей страсти полностью взять верх над разумом, яростно вколачиваясь в горячее нутро.       Учиха под ним шумно и прерывисто дышит, из-под ресниц зажмуренных глаз текут окрашенные алым слезы, губа закушена, на лбу — испарена. То ли от удовольствия, то ли от боли…       Какая, к черту, разница? Ведь сейчас он так красив и выглядит по-настоящему живым... Хотя тошнотворный запах тлена все равно никуда не делся.       Кисаме отвратителен сам себе. Это так пошло — делить постель с умирающим, безнадежно больным юнцом, от которого так остро несет падалью. Пользоваться его слабостью, его беспомощностью… Или?       Кисаме снова смотрит в лицо Учихи. Красивые черты искажены гримасой, брови нахмурены, но когда длинные ресницы приподнимаются, и Кисаме видит его глаза — в них горит пламя. Страсти, желания… жизни.       Итачи хочет почувствовать себя живым, вдруг понимает Кисаме. И уже не сдерживаясь, продолжает движения. Секс — это танец самой жизни. И Итачи хочет насладиться им сполна перед тем, как наступит неминуемый конец.       Наверное, это должно казаться омерзительным — трахать полуживого. Вот только для Кисаме это блаженство. Этот грубый, спонтанный секс с больным, надломленным, проклятым Учихой для Кисаме оказывается лучше секса с самой искушенной шлюхой. Просто потому, что это секс с Учихой. С его напарником. С его… любимым.       Они не обсуждают то, что случилось. Они просто повторяют это. Снова, и снова. Всякий раз, когда Итачи позволяет, Кисаме берет его.       Учиха жаден, он отчаянно пытается наверстать упущенное. Учится получать удовольствие — пожалуй, одно из самых лучших, доступное живым. Учится доставлять это удовольствие — и делает большие успехи, чертов гений.       Доверие, уважение, признание, благодарность за спасенную жизнь, восхищение, забота, любовь… Секс становится последним звеном этой цепи. Цепи, которая окончательно приковывает Кисаме к Учихе. Теперь они связаны. Напарники. Пара. Одно целое. И мысль о том, что Учиха Итачи скоро умрет, для Кисаме становится особенно невыносимой.