Глава 41. Лучшее, что было — худшее, что любил
3 ноября 2025 г., 13:29
Красота природы не восхищала никогда. По крайней мере, Серхио не помнил ни единого момента, когда британская земля вызывала в нём хоть какую-то эмоцию, кроме уныния. Каждый месяц из двенадцати выглядел — или казался? — одинаково серым. Каждый день из трёхсот шестидесяти пяти в каждом прожитом здесь году — как новое воспоминание о бесконечных дождях островов Великой Британии.
Испания же пахла солнцем. Красочная Андалусия была разной, её нельзя было не любить. В тех моментах, в солнце далёкого родного края, молодой, но уже успевший устать от жизни Рамос хранил память о детстве. О времени, когда впереди и вокруг был целый мир, и до старта оставалось совсем чуть-чуть — нужно было лишь рвануть вперёд, задрав голову, навстречу мечтам.
Так может, вернуться в Испанию? Оставить этот тусклый мирок на маленьком огрызке земного пространства? Забыть, начать сначала… Там ведь есть что-то. Что-то бесконечно важное даже сейчас, много лет — и боли — спустя.
Серхио любил квиддич, а ещё любил под громкие бабушкины проклятья сбегать на маггловский праздник Feria del Caballo. Наравне с обычными мальчишками он, в таких же драных кроссовках с ближайшего рынка у дома, глазел на шикарных лошадей и думал о том, что когда-то, возможно, хотел бы своё ранчо. В конце концов, кто в Андалусии не имел такой мечты? Для этих краёв магия была редким явлением, и границы между двумя мирами с каждым годом становились всё более прозрачными. Те немногие древние магические династии, что оставались в обнищавщей Севилье, жили с магглами буквально по соседству. Да, тихо ненавидели их, шипя в стенах родовых домов про поганое отребье, но продолжали терпеть и улыбаться в глаза.
Такой была Испания в памяти Серхио и такой, должно быть, она осталась до сих пор. В его жизни был выбор. Не тот, что устроил бы семью, но всё-таки был. Если не квиддич, то вот он, второй план — ранчо, бесконечное лето и стадо андалузских жеребцов — кобылы в детстве казались обузой, на которую даже времени тратить не стоило. Вдали от волшебников, от осуждающих взглядов и страха в глазах при виде чёрной метки.
Это было бы правильно и, возможно, даже легко.
Но вместо мыслей о спокойном будущем Рамос лелеял надежды на праведную месть. По утрам он, не испытывая никакого удовольствия от созерцания природы, прогуливался по берегу Чёрного озера в надежде увидеть с борта корабля что-то стоящее внимания. Зачем, какая у этого занятия цель — ответы на логичные вопросы для самого следопыта оставались загадками, и потому он просто ходил и ходил. Злился, копил в себе эту разъедающую злость, словно собирая материал на второй том научного исследования о причинах ненависти к Криштиану Роналду.
Директор Дурмстранга проявлял себя исправно — то криком на студентов, то новой ссадиной на них же. Он был где-то здесь, даже если не обозначал своего присутствия лично. До одного определённого, но столь же пасмурного, как и все предыдущие, дня.
— Директора не будет в ближайшее время. С этого момента и до его возвращения утренние тренировки будут проходить под моим руководством, — громогласно вещал студент в красной форме. Кажется, что он даже принарядился в парадное, чтобы добавить себе важности в глазах окружающих, но должного уважения всё-таки не вызывал.
Серхио нахмурился, проходя мимо. Привычки Криштиану не менялись с годами — должно быть, он жёг магглов в очередной деревушке где-то за границами Британии. Вместо логичной для таких ситуаций жалости к несчастным жертвам бывший Пожиратель смерти буквально сгорал от очередной волны ненависти к своему врагу.
Ситуация изменилась несколько дней спустя, когда стало понятно, что с территории Хогвартса пропал и аргентинский гном из Аврората. Теперь уже ненависти оказалось недостаточно для того, чтобы описать целый спектр эмоций, поглощающих сознание Рамоса.
Во главе стояла, конечно же, зависть. Он счастлив. Счастлив после всего, что сделал с людьми вокруг себя. Вот так просто — жил дальше и радовался обществу аврора с серой моралью. И эти люди, ровно такие, как Месси, когда-то судили Серхио с Жераром. Такие же безразличные к судьбе простых людей вокруг, всего лишь выбравшие сторону победителей.
— Эй, Чехо, посмотри на меня. Напрягает, когда ты перестаёшь трещать, понимаешь же? — из самоуничтожающих мыслей в очередной раз вытащил приехавший «по делам» Икер. Во время каждой такой рабочей поездки он привозил новую партию сладостей, которым Рамос радовался совершенно по-детски. — Пошли, посмотрим на твою будущую звезду квиддича. Не думаю, что он талантливее тебя, но стелет явно гладко, да?
— Господин начальник, хочешь сказать, что мне в уши мелкий насс..? — договорить Рамосу, конечно же, не дали. До того, как он успел задать свой вопрос, Касильяс сунул ему в рот шоколадную лягушку.
Губ Серхио коснулось тепло чужого пальца, и на какой-то бесконечно долгий момент он и правда отключился от рассуждений о положении мести в пирамиде потребностей человека. Здесь и сейчас позволил себе передышку — языком скользнул по сладким от шоколада губам, слегка захватывая и палец тоже. Икер стоял совсем рядом, щёки явно свело от застывшей в момент передачи сладости улыбки, и хоть сколько-нибудь живую реакцию выдавали лишь шумные вдохи. А Рамосу вмиг стало жарко в комнате с открытыми настежь окнами. Он снова, как раньше, позволял себе дурачиться. Снова радоваться чужому теплу, а не одёргиваться, словно оно обжигало.
Уже после, когда друг покинул территорию Хогвартса, Серхио откатился до заводских настроек и вернулся к моменту, когда ярко-алая злость и бледная, словно поганка, зависть разжигали подсознание своим ядом.
Эмоции вновь скакали туда-сюда. От злости до умиротворения. От жгучей зависти до искренности в улыбке и потребности ещё раз почувствовать тепло. Серхио кидало из стороны в сторону — он видел и осознавал, как менялся с Икером и если рядом с ним радовался этим изменениям, то, оставшись в одиночестве, винил себя за них.
Дни сменяли один другой, и иногда Рамос даже не понимал, чьего возвращения ждёт больше — Касильяса или Роналду. Он уже давно запутался в себе, закопался в прошлом и отказывался двинуться дальше, но сейчас… этот сумбур, связанный со слишком ярким диссонансом ощущений, доводил восприимчивого Серхио до состояния «кипения мозгов».
Но вот вернулся Месси — один, без Криштиану.
В первый день он был привычно безразличным, но с каждым днём опадал всё больше. В серости его лица достаточно редко читались эмоции, а сейчас, напротив, он всем своим видом выдавал волнение. Серхио хорошо знал эти чувства — он переживал их в первый год после освобождения из Азкабана. Страх одиночества, с трудом скрываемая боль, переживания за того, кого рядом не было.
И пусть эмоции Месси Серхио волновали в последнюю очередь, ему хотелось представлять, что также страдает и Криштиану. Где бы он ни был, что бы ни сделал — кажется, он снова причинил боль. Проверенным фактом это, конечно же, не было, но болтающемуся на грани эмоционального конфликта Серхио хватило и этого, чтобы в собственном состоянии метнуться к самой грани эйфории. Он радовался тому, что Роналду больно хотя бы в теории. Радовался тому, что Икер продолжал приезжать каждый вечер. Впервые, должно быть, за долгое время эмоциональные качели зависли в верхней точке, и яркость этих строго положительных эмоций нещадно била по надломленной психике в ожидании срыва.
На третий день после возвращения Месси Серхио чувствовал себя уже настолько хорошо, что во время урока даже не выпорол очередного младшекурсника, нарушившего правила полётной безопасности. Абсолютно нетерпимый к ошибкам подобного рода, обычно преподаватель жестоко наказывал провинившихся, но в этот раз мальчик отделался лишь тяжёлой формой испуга. Рамос был хорош в обучении полётам, он даже любил детей, можно сказать, по-своему, не эгоистично радовался их достижениям, но вот с терпением у него в силу горячности темперамента всегда были серьёзные проблемы. Разумеется, об этом знала вся школа, и не было никакого сомнения в том, что случай первого отказа от наказания также станет школьным достоянием.
— То есть, ты ему даже метлу в жопу засунуть не пообещал? — Икер смеялся, когда слушал торопливый рассказ непривычно возбуждённого Серхио о событиях утреннего урока. Не то чтобы Рамос угрожал ученикам чем-то подобным, но обычно именно в таких словах он докладывал о своём недовольстве криворукостью студентов другу. Очевидно, карьера молодого и крайне противоречивого преподавателя закончилась бы мгновенно после первой же такой угрозы, узнай о ней МакГонагалл.
— Да он там на месте чуть не обоссался, нафига пугать ещё больше? — фыркнув, ответил Серхио. Разумеется, гори он желанием выместить на ком-то злость, детский страх перед этим препятствием бы точно не стал. — Пошли. Когда-нибудь воровал еду с кухни?
Икер казался действительно святым. Для Рамоса, привыкшего к деструктивным личностям в своей жизни, он был почти что абсолютом. Идеальным и тогда, и сейчас, поэтому рассчитывать можно было всего на один ответ.
— Я всегда, по-твоему, в Министерстве служил? Мы года три с друзьями обносили эльфов. Хоть кто-то в Хогвартсе этого не делал?
И это был, конечно же, совсем не тот ответ, на который рассчитывал Серхио.
— На стрёме постоишь, великий райвенкловский вор? Или сам пойдёшь добывать? — Рамос вел себя так, словно не было на плечах тяжести прожитых лет. Словно он наконец отпустил то, что держало в прошлом. И, казалось, Икера это подкупало, а Серхио в привычной ему суетливой манере даже не замечал мягкость чужой улыбки. Просто не мог не видеть, как его взявшийся из ниоткуда жажде приключений всецело поддаются, но сам факт снисходительности со стороны друга всё равно игнорировал.
— Иди, пока не спалили. Я покараулю.
Серхио прошмыгнул за гобелен и заговорщически улыбнулся кружащим по комнате домовым эльфам. Заметив волшебника, они, разумеется, бросили все свои дела и столпились вокруг него с целью узнать пожелания и потребности. А уже через пару минут работники кухни услужливо распихивали по карманам мантии Рамоса упакованные закуски.
Едва ли закончив, они вручили ему в руки большое блюдо с ароматным тушёным мясом, кланяясь при этом чуть ли не после каждого сказанного слова. Эти маленькие ребята Серхио безумно нравились в школьные годы, когда так же, как и сейчас, перед самым отбоем, он бегал за фруктами для спонтанного загула с Жераром. А сейчас — вот. С самым что ни на есть счастливым видом Рамос вынес свою добычу, чтобы показать её Икеру. Есть в этом что-то цикличное, наверное…
— Победа. Погнали, — скомандовал Серхио, кивком указывая в направлении своих преподавательских апартаментов. И конечно же, отказать ему Икер не мог. Если бы только Рамос знал, как перед ним, «серьёзным дядей из Министерства», заискивали подчинённые... Как долго и с каким трудом они добивались хоть сколько-нибудь снисходительного отношения, в то время как исключительно проблемный Серхио обладал какими-то совершенно магическими преференциями.
Пока школьники и преподавательский состав подтягивались со всех уголков замка, они поднимались в обратном направлении, и ближайшие полчаса с нескрываемым удовольствием уничтожали следы своего правонарушения. Серхио радовался моменту, а Икер, очевидно, тому, что радуется Серхио. Увидеть его таким живым не удавалось достаточно давно, но цена этой «живости» и то, что творилось в голове у запутанного собственными эмоциями Рамоса никому, даже ему самому, не были известны.
— Он снова сломал свою игрушку. Удивлюсь, если обошлось без ожогов, — не прожевав толком кекс, заговорил испанец. Он радовался одновременно тому, что где-то там, в неизвестной точке мира, Криштиану Роналду херово, и тому, что рядом сидел человек, с которым ему, Серхио, хорошо. Этот жёсткий контраст между тем, что должен ощущать сейчас директор Дурмстранга и тем, что чувствовал Рамос, помогали достигнуть близкого к нирване состояния. Если далёкий от каких бы то ни было наук спортсмен вообще понимал значение слова «нирвана» правильно, конечно.
А Икер в ответ на это воодушевление лишь шумно выдохнул воздух из лёгких. Он долго молчал, и, если бы Серхио был способен на какую-то здравую оценку чужого состояния, он понял бы, как выглядит разочарование. Наверное, это действительно больно — поверить в то, что спустя годы во тьме всё вдруг станет нормально, а потом эту веру потерять с одной лишь фразой.
— Чехо, живи для себя. Найди свое счастье и забудь о Криштиану. Хватит ломать судьбу. И смотреть назад тоже хватит, — чужой голос, в котором совсем недавно слышались смешливые нотки, теперь выдавал усталость и хрипотцу.
Рамос, опьянённый своей радостью, из неё вынырнул даже слишком резко — как будто с болью в голове. Совсем недавно он словно был не здесь. И воспоминания были уже о них двоих. О том, как Икер так же, посмеиваясь над суетливостью тогда ещё подающего надежды спортсмена, не переставая его хвалил. О том, как от этой похвалы распушались перья.
Но вот она, снова эта реальность. Снова серьёзный тон, снова наставления о том, как будет лучше. Серхио всё это знал, конечно же. Знал, как будет лучше и без очередного совета. Но он же счастлив! Пусть и совсем неправильно, но счастлив здесь и сейчас. Какая в принципе разница, сколько у этой забытой эмоции переплетённых между собой причин?
— А что, если я знаю, где это счастье? Но просто не верю в то, что имею на него права… — слова с губ сорвались быстрее, чем Рамос успел осознать их смысл. Прямо сейчас он верил в то, что говорил.
Счастье в том, что Криштиану плохо. И в том, что рядом с Икером хорошо. В этом огромном расстоянии между чужой болью и своей радостью и находилось искомое счастье. Серхио хотел позволить себе ощутить его, даже не задумываясь при этом о последствиях.
Он смотрел на чужие губы почти что жадно. Видел, как Касильяс шумно сглотнул, как поднялся при этом его кадык. Мгновение, которое длилось вечность. Всего мгновение, после которого не выдержал уже Икер. Он счёл признание чем-то достаточным для себя, а взгляд чёрных глаз Рамоса — зеркалом его желаний. И всего этого хватило для того, чтобы поддаться своим.
Ему нужно было лишь слегка нагнуться вперёд, чтобы языком слизнуть с пухлых губ Серхио манящую крошку кекса. А Рамос уже чувствовал, как вверх по позвоночнику бегут тёплые мурашки.
Он сам настоял на поцелуе. Сам впустил в рот чужой язык и отдал контроль. С ним — можно. Потерять контроль с Икером не страшно, ведь он поймает при падении.
***
Жерар радовался, как ребёнок, очередному «серьёзному заданию». К тому моменту Серхио уже успел понять, что для Тёмного Лорда и его ближайшей свиты они двое — лишь шуты при дворе короля. Один весёлый, другой грустный. Пачкают руки в угоду своим господам, не имея при этом никакой конечной цели. Жерару же хватало уже того, что ему доверили шоу. Его почти трясло от удовольствия, которое почти всегда из эмоционального перерастало в физическое. — Люблю тебя. Чехо. Спасибо, — речь Пике прерывалась на короткие поцелуи, которыми он, подойдя вплотную, начал покрывать крепкое татуированное тело. Серхио знал, за что его снова и снова благодарили. Знал, что слова о любви — это чистая правда. Он понимал, что без него рядом, здесь, в этом выборе, Жерар в лучшем случае уже сошёл бы с ума. Он не контролировал ничего, а потому держать оставшиеся нити, позволяющие хоть как-то вытаскивать их со дна, приходилось Рамосу. Тому самому шальному и говорливому спортсмену, что ещё два года назад, наплевав на план игры, разрывал чужие атакующие фланги. У него никогда не было терпения и усидчивости для того, чтобы контролировать хоть что-то. Но если не он, то кто? Беззвучным шепотом по губам читалось ответное «люблю». Чужие поцелуи приятно жгли кожу, и Серхио — этот горячий испанский Торнадо — всегда срывало тормоза.***
Широкие ладони опустились на поясницу, ненавязчиво притягивая к себе. Хочешь — отпущу. Икер всегда давал выбор. Но сейчас своим правом отступить назад Рамос не пользовался. Он всё ещё не думал — лишь чувствовал, осознавал чем-то внутри себя, что должен быть ещё ближе. Должен кожей к коже чувствовать осязать тепло. Должен губами касаться бьющейся под давлением крови вены на шее. Он спешно, не давая себе даже момента на размышления, начал расстёгивать чужую мантию. Под пальцами рвалась неприлично дорогая ткань, но это не было чем-то важным, когда под ладонью бешено билось сердце Икера Касильяса. Он всё ещё давал время, как будто боролся в том числе и с самим собой, а Серхио всё решил за них двоих. — Хочешь? — тихо, едва слышным шёпотом спросил он. — Хочу, — мгновение спустя ответил Икер. Кажется, его демоны — или демон — всё-таки одержали верх. Рамос больше не задавал вопросов. Грубыми пальцами расправляясь с одеждой, он пытался выразить в поцелуях нежность и желание. Светлая кожа под его губами покрывалась красным, жёсткая борода колола чувствительную шею, но Касильяс не сопротивлялся. Не шипел и не отталкивал. Лишь сильнее, до приятной боли, прижимал к себе за поясницу. Рука скользнула под одежду, и неожиданный контраст её холода с собственным жаром заставили Серхио простонать. Он тут же, не дожидаясь реакции, потянулся к губам Икера и впился в них голодным поцелуем. С широких плеч упала мантия, за ней пиджак и рубашка, а жёсткие руки уже исследовали оголённую грудь. Рамос закипал от своих желаний, а Касильяс не искал средства, чтобы его потушить. Вместо этого он по частям разобрал каждый слой обороны — мантию и потрёпанный свитер, — чтобы добраться до крепкого, всё ещё состоящего словно из одних только надутых мышц, тела и губами коснуться груди в районе сердца. Серхио, всегда нетерпеливый, снова тянул вверх, настаивая по новом поцелуе. Он хотел всё и сразу — эту огромную волну чувств, накатывающую не постепенно, а мгновенно, единым потоком. Хотел чувствовать, как пальцы Икера на его теперь уже голой коже подрагивали в момент поцелуя. Хотел губами ловить вибрацию довольного мычания, когда их языки соприкасались и ласкали друг друга. Им не нужно было ничего говорить, чтобы ощущать эту безумную потребность друг в друге. Нужно было просто быть рядом.***
Жерар раздевал Серхио спешно, даже судорожно. В перерыве между поцелуями благодарил снова и снова, как заведённый. Он был одержим их близостью, и в ней, возможно, видел избавление от собственного растущего безумия. Говорил и говорил, пока Рамос покрывал его костлявое тело короткими поцелуями. Обещал что-то невпопад, но Серхио уже не слушал. Он мял пальцами ягодицы и, опрокинув их обоих на предательски скрипучую кровать, пахом прижался к горячему бедру. Без слов показывал, как любит. Как безумно, до дрожи, хочет. Чужие проворные пальцы дёрнули по ногам вниз остатки одежды, и Серхио действительно задрожал. Головка его влажного от смазки члена коснулась горячей кожи с внутренней стороны бедра Жерара, и с чужих губ случайные слова полились новым бессвязным потоком. Раньше он не был говорлив — напротив, ненавидел в Рамосе эту пагубную испанскую черту, — а сейчас в бесконечном потоке признаний видел, наверное, единственный шанс доказать свои чувства. Пальцы Пике до боли сжали запястье Серхио. Потянув его на себя, он, открыто и жадно глядя в глаза, вылизал чёрную метку. Языком прошёлся вверх, в обратную сторону, проследив путь змеи, и, смакуя свои действия, поцеловал череп. Так кому он в этот момент так судорожно и бессвязно клялся в любви? Серхио или тому, что их теперь связывало?***
Когда на теле Серхио не осталось одежды, Икер остановился. Перестал целовать, даже от себя отпустил, чтобы посмотреть. Совершенно открытый, Рамос сидел на кровати и ждал, жадно следя за взглядом шоколадных глаз, исследующих его с ног до головы. Казалось, что Касильяс запоминал каждую татуировку, каждый шрам, и, стоило ему остановится взглядом на руке, как Серхио спешно спрятал её за спину. Он никогда не стыдился метки, да и гордости в ней не видел тоже. Это просто факт, часть жизни, которая не принесла с собой ничего хорошего. Но именно перед Икером, перед возведённым в абсолют идеалом человеческой морали, за неё становилось стыдно. За то, что рука испачкана чужой болью и кровью, а их жизни — детской глупостью. — Это прошлое, — лишь сказал Касильяс, ничего не требуя, а только предлагая свою протянутую руку. Этим он давал обещание, что готов принять вместе со всем, что было. И Серхио поддался, поверил и вложил руку в чужую, почти тут же почувствовав лёгкое давление сжимающих её пальцев. Они сидели так долго, должно быть. Просто смотря друг на друга. Пока Рамос не толкнул Икера вглубь кровати, чтобы оседлать его оголённые бедра. Он снова улыбался, целуя в губы — теперь уже нежнее, менее жадно. Желание насытиться, этот детский эгоистичный порыв, уступило только что пережитому моменту безусловного доверия. Касильяс не выжигал безумными эмоциями чувства, он не разрушал и не ломал под собой. Пусть даже прикосновения становились куда менее осторожными, а в живот упирался давно стоящий член, Серхио понимал, что у них всё не так односложно. И хотел показать, что тоже может думать не только о себе. Взяв чужую руку в свою, он облизал по очереди несколько пальцев. Взгляд чёрных глаз дразнил, а язык по фалангам скользил намеренно медленно, испытывая терпение Святого. Икер не был, конечно, никаким святым. Он хотел Рамоса до дрожи в теле, судорожными движениями таза толкался ему в живот, но продолжал терпеливо ждать. Ждать, видимо, именно того момента, когда Серхио завёл ладонь к себе на ягодицу и направил палец внутрь. — Уверен? — шёпот Икера хриплый, от него мурашки по смуглой коже. — Угу, — на грани слышимости ответил Чехо. — Давно? — Никогда. Это признание для самого Серхио стоило больше, чем десятки громких слов. Он доверял безоговорочно, зная, что Икер поймает, если вдруг что случится. Когда нужно — поймает и вытащит наверх. Он доверял ему больше, чем Жерару, хоть и никогда не смог бы… Неважно, сейчас не об этом. Доверял, потому что с Икером не страшно быть ведомым — напротив, с ним даже хотелось примерить на себя эту роль.***
— Ты трахать меня вообще собираешься? — в голосе Жерара нетерпение не скрывалось уже ничем. Он сам подал тюбик с вязким кремом, спихнул Рамоса с себя и встал в коленно-локтевую. Серхио знал, кажется, каждый сантиметр его тела, но этого всегда было мало. Непрекращающийся эмоциональный голод снова и снова толкал к изучению. Испачкав пальцы и жестоко, наверное, проигнорировав призывное движение бёдрами, он проскользил ладонью по позвоночнику. А следом за холодом смазки ползли мурашки. Жерар повёл плечами и даже заныл. Лишь насладившись видом передо собой, он подготовил себя и обнял сзади длинное, но непозволительно хрупкое тело. Член скользнул между ягодиц, Пике под Рамосом прогнулся сильнее, а тот лишь толкнулся пару раз вхолостую, пока влажной от смазки ладонью исследовал бледную грудь. — Ну пожалуйста. Чехо. Лишь в такие моменты он просил. И нет, Серхио ждал совсем не этого. Ему хотелось почувствовать что-то кроме чужого возбуждения. Хотелось вновь, как раньше, осознать, насколько они близки. Насколько важны друг для друга. Но Пике нужна была яркая вспышка, и не оставалось ничего, кроме как смириться с тем, каким он стал в новой реальности. Ему нужна была жгучая боль, переходящая в удовольствие. Нужен был контраст ощущений — такой же, как долгие пытки Тёмного Лорда. Иногда Серхио испытывал отвращение к себе, входя в любимое до дрожи тело. Сейчас — тоже. Толкнувшись внутрь и замерев, он гладил мягкую ягодицу, пытаясь тем самым сгладить неприятные ощущения от проникновения. А Жерар уже скулил, просил не ждать, не жалеть. Боль нужна ему больше, чем сладость близости. И Рамос подчинялся этим желаниям, двигался в горячей глубине чужого тела рвано, не жалея, до синяков сжимая бёдра. Это не то, что было у них раньше. И именно это — то, что сделала жизнь с Жераром, — и стало причиной отвращения к себе. Серхио невольно пользовался слабостью, чтобы, балансируя на грани оргазма, снова почувствовать хоть что-то. Пике не просил ласкать его, говоря, что удовольствие принимающего не в этом, но Серхио стабильно не думал о праздной философии. Он любил видеть, как Жерар стонал под ним, и знал, что нужно лишь сильнее надавить пальцем на головку, чтобы тот сжался вокруг члена и буквально упал на локти всем весом собственного тела. Хотелось видеть и знать, что ему всё ещё хочется не боли от грубого секса, а удовольствия, подарить которое мог лишь тот, кто изучал все слабости и уязвимости годами. Лишь тогда, когда Жерар грудью распластался по кровати и вытянутыми вперёд руками сжал изголовье кровати, Серхио почувствовал настоящее ответное желание к себе. Всем телом, без слов, Пике просил любить его. Просил не останавливаться и продолжать ласкать, вышибая при этом с губ всё новые стоны. А Серхио так нравилось, когда он был громким. Нравилось в ответ на звонкий шлепок получать несдержанные вскрики удовольствия. Нравилось, что тело под ним горело от близости оргазма. И всё же кончил Рамос первым, когда чёртов Пике сжал в себе сильнее, спровоцировав полный отказ от контроля над собой. Всё ещё лежа под испанцем, он смеялся — праздновал победу. — Охренел? Ты всё равно кончишь подо мной, придурок, — беззлобно зашипел Серхио, принимаясь ласкать снова. Он всё ещё оставался внутри и, накрыв грудью спину Жерара, теперь терзал поцелуями его плечи и шею. Тот двигал бёдрами навстречу, очевидно, не желая расставаться с членом в себе. — Не в этом удовольствие, говоришь? Не хочешь сжать меня в себе в момент оргазма, ммм? Пике лишь стонал, и грубый голос Рамоса лишь провоцировал полное погружение в собственное удовольствие. Вот теперь это было правильно. Теперь, когда он, кончая, упал на кровать, Серхио почувствовал удовлетворение. Неважно, что оно было перемешано с горечью. Неважно, как тяжело Рамосу давался каждый новый раз и каким мерзким он чувствовал себя, когда не получалось так, как сегодня.***
Икер предложил лечь на живот, чтобы было проще, но Рамос упёрся и хотел смотреть. Видеть хотя бы этот момент. Как Касильяс вместе с Серхио задержал дыхание, протолкнув в него первый палец. Как свободной рукой гладил по животу. Как тихо, на грани слышимости, обещал, что скоро будет лучше. А Рамос слепо, как котёнок, тянулся к губам за новым поцелуем. И тоже обещал, что будет лучше. Нужно только потерпеть. Дискомфорт заставлял тело сжиматься, и желанием целоваться Серхио лишь усугублял своё положение. Мерное дыхание помогло бы больше, но хотелось чувствовать. Даже то, как тянуло внизу живота при добавлении второго и третьего пальцев, хотелось чувствовать. Было в этом нечто давно забытое и желанное — тяга к близости. Искренность, ощущающаяся каждой клеточкой тела. В том, как они привыкали друг к другу, не было противной девчачьей слащавости, но необходимая чувственность была. Мягкими губами Икер касался прикрытых глаз, носа, спускался к губам. Не целовал, а просто дышал с Серхио одним воздухом, пока готовил его под себя. И лишь когда сидящий сверху Рамос расслабился, позволил себе спихнуть его на кровать и уложить в подходящую позу. Теперь спорить не было смысла. С шумным вздохом Серхио принял в себя член. Зубами сжал подушку, понимая, какой вопрос сейчас задаст Икер. Нет, он не хочет остановиться. Нет, боль — это не то чувство, что заставит отказаться от ощущения собственной нужности. Поэтому Серхио заново начал учиться дышать — ровно, глубоко, сосредотачиваясь на лёгких поцелуях и тихом шёпоте в районе уха. Касильяс ждал, и ждать готов был, очевидно, столько, сколько понадобится. А Рамос под ним даже сейчас, сквозь неприятную пульсацию в теле, умудрялся чувствовать чужое тепло. И потому значительно раньше, чем следовало, призывно вильнул бёдрами. Икер не был святым, конечно. Как бы ни шутил по этому поводу Серхио, у Икера были свои эгоистичные желания. И сейчас он — очевидно — безумно хотел сорваться. Но движения внутри оставались плавными, медленными и неглубокими. Каждый новый толчок выбивал с губ тяжёлый вздох. Каждое движение рукой на члене отпускало тянущую боль в теле. И со временем стало не просто легче — стало действительно хорошо. Абсолютно бесстыдно Рамос начал выгибаться, чуть шире расставил ноги и застонал. Очередным глубоким толчком Икер добился желаемого, и после этого наконец позволил себе отбросить осторожность. Движения внутри стали более рваными. Касильяс потянул на себя, почти сажая на колени и спиной прижимая к своей груди. Серхио подмахивал бёдрами, то и дело сбиваясь с ритма, но всё равно не останавливаясь. Боль продолжала жечь изнутри, но теперь она служила лишь дополнением к расползающемуся по венам удовольствию. Красочным, ярким и мощным, но всего лишь дополнением. Рамос подставил шею под новые поцелуи, совершенно не думая о том, как старательно и собственнически Икер клеймил его губами. Он больше не казался святым, не был всегда бережным и нежным другом. Касильяс был властным и жадным, голодным до его, Серхио, несдержанных стонов. Мокрые шлепки кожи об кожу, его тихие рычащие вздохи — от всего этого Рамос терял остатки контроля над эмоциями. Привычно, собственнически пытался забрать инициативу, навязать свой ритм, но вместо того, чтобы поддаться, Икер положил его на бок и обнял сзади. Вновь толкнулся внутрь одной головкой, дразня и провоцируя. — Нравится? Или желание покомандовать настолько сильное? — хриплым шёпотом спросил Икер. Он не двигался внутри, лишь ласкал член Серхио, подводя его к краю эмоциональной восприимчивости. Хотелось сильнее выгнуться назад, чтобы ощутить это абсолютное чувство единения, но физическое желание диктовало свои условия и заставляло подстраиваться под ритм движения руки. И вот Рамос, в жизни которого мужчин не было уже много лет, полностью отдался процессу. И человеку, который помог снова почувствовать себя нужным. Правильным, целым — неважно, у этого ощущения может быть бесконечное множество названий. Важнее то, как бешено билось сердце, как на ногах от удовольствия поджимались пальцы в тот момент, когда Икер вновь толкнулся внутрь на всю длину. Его первый громкий стон обволок тело волной мурашек, на смену которым пришла мягкая, но тяжёлая волна экстаза. Сжав в себе, Серхио кончил — несмотря на боль, на смятое начало и сумбур в голове. И пару толчков спустя, когда Касильяс обмяк следом, он весело засмеялся, как делал это раньше. Не было горечи, и ненависти к себе тоже не было.***
Сон отступал долго, словно не хотел выпускать из своих мягких лап. Между ягодиц по-прежнему пульсировало, напоминая о реальности всего пережитого в прошедшие часы. А рядом, внимательно глядя с края подушки, лежал Икер. Во взгляде безошибочно читалась та же нежность, но не она одна. Что это..? — Я не должен был так… Прости, пожалуйста, — быстрее, чем Серхио успел задать свой вопрос, заговорил Касильяс. — Я в тебя с первой встречи влюбился, наверное. Ещё тогда, когда ты был патлатым и тощим, а на теле не было ни одной татуировки. Ходил за тобой следом, как дурак. И вообще не так надеялся начать… — он замолк, видимо, стараясь подобрать правильное название для того, что между ними теперь было. Взрослый мужчина, глава магической дипломатии Британии, а говорил несвязно, как безнадёжно влюблённый подросток. — Ты лучшее, что было в моей жизни, — Серхио не думал. Он просто озвучил то, что ощущал уже какое-то время. Икер правда был лучшим, но когда-то давно этого было мало. — Всё будет хорошо, я обещаю. И всё… — догадываясь, как сейчас, лежа в постели, Касильясу не хочется слышать проклятое имя, Рамос обошёлся без конкретики. — Всё это закончится. — Мне не стоит надеяться на то, что речь о твоих потугах в преподавательском деле? Лицо Икера довольно быстро потеряло в градусе безмятежности. Такой ласковый, такой искренний буквально во всём, он совсем не это хотел слышать, но подсознательно уже понимал, что у этого «всего» есть вполне определённое лицо. А Серхио нужно было лишь промолчать для того, чтобы оставить этот день для них двоих хорошим воспоминанием. Он забыл о чужой боли, забыл о собственной радости, вызванной её возникновением — и всё из-за Икера. Не требовалось даже ломать себя, чтобы не чувствовать этой мерзости внутри. — Я должен отомстить, ты же понимаешь. Теперь, когда появился реальный шанс. Я отомщу, и тогда всё станет нормально. Ты и я — нормально. Обещаю. Просто дай мне немного времени, — речь Рамоса звучала путаной скороговоркой. Собственные слова ощущались как дежавю. Только раньше их произносил другой человек, а Серхио обманывался своими ожиданиями. Ему обещали счастливый финал, а получилась камера Азкабана. Он обещал шанс для них с Икером, но выбирал месть. Даже сейчас выбирал Жерара, хотя должен был сделать совершенно иной выбор. — Возможно ты отомстишь. Но, Чехо, для всего остального — для тебя и меня — тогда может быть уже слишком поздно. Слова давались Икеру тяжело. Серхио видел, как он боролся с собой, как отказывал желанию поверить и дать этот чертов шанс ради непреложной истины. Касильяс ещё тогда, в начале своей громкой карьеры, выбирал безнадёжного судимого убийцу. Ломал собственные моральные нормы, чтобы найти ему оправдание. Жертвовал будущим, стараясь помочь. Он выбирал его, провалившуюся по жизни спортивную звёздочку, а Серхио вновь и вновь делал выбор в пользу Жерара. Икер не поставил точку, не разорвал ту неназванную до сих пор конкретно связь, что между ними появилась. Но и план Серхио не принял тоже. Просто, собравшись и наскоро починив порванную Рамосом мантию, ушёл, после себя оставив лишь лёгкий поцелуй в уголке губ и пьянящий запах собственного тела, забравшийся под кожу. В глубине души Серхио знал, что он такой же, как Криштиану. Он огонь, выжигающий всё вокруг. Он болен. Болен злобой и дымной пустотой внутри, оставшейся на пепелище когда-то живой души. Пламя, не находя выхода, выжгло и его тоже — дотла. Жерар был подобен воде — переменчивый, непостоянный и холодный в своей жестокости. Он мог поднять со дна, а мог утопить без всякого сожаления. Икер — земля. Надёжный, понятный и нужный, но необходимый всё же не настолько, как воздух. А Рамос задыхался от гари в себе и от ран, оставленных на пылающей душе безжалостной водой. Земля держала, помогала устоять, когда сил совсем не оставалось. Она была последней опорой, но не воздухом. Не силой, что воскрешала огонь. Вот только и Пике для Серхио воздухом не был. Вода губила пламя, а земля помогала ему укорениться. Воздух помог бы силе разрастись, но иногда для того, чтобы быть счастливым, достаточно было просто стабильности.
