а loser or a lucky one after all?

— Ты будешь мороженое? — Дима считает мелочь в руке, изредка кидая взгляд на своего друга. Тот, понурив голову, идет, будучи расстроенным из-за плохой оценки в школе. Он хотел обрадовать родителей, но учитель даже не стал его слушать, потому что Антон ранее упрекнул его в том, что тот позволяет себе кричать на учеников. — Мороженое? — неуверенно переспрашивает Антон и чешет затылок. Дима тяжело вздыхает и останавливается. Черемисин едва ли не врезается в него, чудом успев затормозить. — Только не говори, что ты не знаешь что это такое, — Антон вновь виновато опускает голову, поджимает губы, чувствуя себя самым глупым человеком в этом мире. Дима вздыхает еще тяжелее, но улыбается. — Я думаю тебе оно понравится. Пойдем. Друг осторожно плетется вслед за ним, все еще не имея представления что это такое — мороженое. Дима чувствует легкое будоражащее предвкушение, жаждет узнать реакцию Антона, потому что не каждый день человек, в частности лучший друг, впервые пробует мороженое. Особенно под конец учебного года, когда можно начать расслабляться. Едва они подходят к ларьку с мороженым, как Антон с неописуемым восторгом начинает разглядывать разнообразие вкусов, удивленно и как-то наивно хлопать ресницами, пытаясь запомнить все. Он чуть ли не прислоняется лицом к стеклу, завороженно смотрит за тем, как продавщица делает девушке прохладное лакомство, и проводит языком по губам. Ему невероятно хочется попробовать его на вкус. Дима вполне удовлетворен реакцией друга, хотя он ожидал, что тот будет расспрашивать его и тыкать пальцем. Но все-таки Антон есть Антон. Он до безумия скромный мальчик, боится обидеть кого-то и всегда думает, что говорит. Полная противоположность Юрьева. Наверное, дело в разнице воспитания мальчиков. Продавщица попадается на удивление спокойная и дружелюбная, она подсказывает мальчику и советует какие вкусы лучше взять. Дима смотрит на Антона и тот вновь становится похожим на яркое солнце, ослепляющее и согревающее, порой даже обжигающее своими лучами. — Выбери три... нет, пять вкусов. Попробуешь больше, но тогда поделишься, — глаза Антона словно загораются, его переполняет радость, потому он тщательно осматривает витрину, неуверенно тыкает пальцем в заинтересовавшие больше всего вкусы. В итоге Антон выбирает самое странное сочетание вкусов: шпинат, крем брюле, мята, черника и клубника. Дима до последнего надеялся, что тот не будет брать мяту и шпинат, а возьмет арбуз или хотя бы пломбир, но нет. Ну и ладно. Антон с капелькой волнения облизывает шарик, а после на его лице играет самая светлая и прекраснейшая улыбка. Он протягивает Диме мороженое, тихо шепчет благодарственные слова и глуповато хихикает, потому что безмерно счастлив. Дима рад видеть друга таким радостным, потому отдает ему мороженое и отказывается от него, когда Черемисин дает ему попробовать очередной вкус. Антону вовсе необязательно знать, что Дима уже все вкусы перепробовал. — Когда-нибудь, вот увидишь, когда-нибудь я тоже тебе покажу то, о чем ты никогда не знал! И я тоже буду наблюдать за тобой с улыбкой! — они давно уже должны быть дома. Они лежат на траве, смотрят на плывущие в небе облака, а у Антона остались усы от мороженого. Их рюкзаки лежат где-то рядом, пиджаки запачканы пылью и все в маленьких травинках. Плевать. Антону все равно. Он чувствует себя счастливым. — Обещаешь? — Дима усмехается, чем обижает Антона. В шутку обижает, конечно же. Антон слабо толкает его в плечо и дует губы, а потом заливисто смеется. — Обещаю. И ты знаешь, что я выполню свое обещание. Дима чувствует, как его сковывает, лед пробирается под кожу, протыкает ее и оставляет мелкие ранки. Антон обещал — Антон сделал. Да, Дима все равно знал обо всем, что говорил Черемисин, но именно Антон был тем, кто научил его настоящей дружбе. Без пафоса, без бесконечного поиска личной выгоды, без этих ненужных и совершенно пустых разговоров. Антон был единственным, кто поддержал его в тяжелую минуту. И все еще продолжает делать это, даже если его собственное сердце страдает каждый раз, когда он оказывает ему помощь. Дима настолько отчаян, что использует другого человека. Неосознанно, но использует. Безусловно, Данил даже и не догадывается об сложившейся ситуации. Юрьев хочет рвать себе волосы на голове, разбивать костяшки рук об стену, но нельзя. Нужно быть спокойнее. Антон последний человек, которого Дима хотел бы потерять. Он вернет его. Любой ценой. Даже если придется подставить другого (и то, что он делает это для его же блага, никто учитывать не будет).

***

Антон не понимает, по его лицу стекают капли дождя или слезы, но он упрямо идет по улице в непогоду. В кроссовки попадает вода, носки намокают и неприятно липнут к коже. Дождевик слабо спасает, кожа покрывается мурашками и он дрожит от пробивающего холода. Везде куча луж, но сейчас Антону плевать если его обувь из полудохлого состояния перейдет в окончательно дохлое. Обида раздирает все внутри, оставляет кровоточащие шрамы, уничтожает все положительные эмоции на ближайшие часа два точно. Черемисин спускает капюшон, позволяет прохладным каплям попадать за шиворот, и он смотрит вдаль, видит размытый силуэт. Леонтьев срывается с места к нему, называет дураком, прячет под свой зонт, а после слушает, как до невозможности надутый Антон хлюпает носом и вздрагивает каждый раз, когда ему кажется, что мимо проезжает отцовский автомобиль. Дима не спрашивает, что случилось, лишь молча идет рядом и искренне волнуется, порой смотря на него слишком долго. Антон знает, что болеть — плохо, но ему все равно. Одно дело — когда болеет организм, другое дело — когда изнывает душа, болит сердце и в голове ни одной хорошей мысли. Простуду можно вылечить, а боль в сердце унять до невыносимости тяжело. И Антон безумно боится, что вскоре появится еще одна головная боль, потому что неосознанно тянуться к человеку, который тебя в любом случае отвергнет, и осознавать это — ужасное мучение. Девушки любят его, и он это знает. Кто-то за внешность, кто-то за поступки, кто-то просто потому, что он такой единственный, а кто-то знает, что у него есть приличная сумма денег на карточке (подработки после школы до рассвета, чтобы не видеться с родителями, денежные подарки, материальная помощь матери, деньги, которые иногда давал отец. Он не тратил их). И ему чертовски тоскливо понимать, что когда раскроется правда, то все их чувства к нему иссякнут. Из-за страха, из-за презрения, из-за чего угодно. Парень-сабмиссив не ровня парню-доминанту, даже если он будет в сто раз лучше. До его дня рождения остается совсем немного. Всего пара дней. Удивительно начался учебный год. Только вот на шестой день Гаврилов пропал, а позже, как выяснялось, он отсутствовал по важной причине. Антону было лень пытаться понять, почему тот отсутствовал, но буквально позавчера тот как всегда словил его после урока и рассказал, где пропадал. Как будто Антону это интересно, боже. Не так уж он и заинтересован Гавриловым. Дима был неправ. «Или все-таки прав?», — вскользь думает он, но быстро забывает об этом и переключается на другую тему. Если скоро день рождения, возможно, его последний, то можно пригласить друзей отпраздновать его где-нибудь. В боулинге, например. Конечно, Антон в этом полный профан, но главное получить удовлетворение от игры, даже если проиграешь, верно ведь? Они доходят до дома друга в тишине, лишь когда они уже попадают внутрь квартиры, Дима говорит ему, что тот обязан ему все рассказать, и Антон кивает головой. Черемисин пытается унять дрожь в теле, согреться хоть немного и расслабиться. Он все еще не понимает, почему Гаврилов настолько странно себя ведет. То как бык разъяренный, едва ли сдерживает себя, чтобы не ударить его по лицу, то как заботливая мамочка, дарит ему непонятных вкусностей с другой страны и мягко улыбается. — Ну так что? Как твое здоровье? — Дима протягивает ему чашку ароматного чая и плюхается рядом с ним. Антон глухо матерится, потому что он немного проливает и теперь отодвигается от этого места подальше, обвиняя во всем Диму. — Здоровье, наверное, уже лучше, — после долгих бессмысленных обвинений наконец отвечает на вопрос, отпивая горячий чай. Тот обжигает горло, но магическим образом разносит по всему телу тепло, и Антон понемногу согревается. — Радует. Голова как? — Дима замечает, как сильно дрожит рука друга и отрицательно кивает головой, мысленно упрекая того. Можно было и потеплее одеться. — По-прежнему. Ничего не изменилось, — Антон прикрывает глаза, откидывается назад и чувствует как на его плечо ложится голова Леонтьева. — Ты часом не охренел ли? — Я? Я нет, а ты да, но я же тебе ничего не говорю, — Черемисин на это замечание возмущенно подскакивает, случайно ударяя Леонтьева в бок локтем. — Я как раз-таки не охренел! Кто виноват, что отец решил построить из себя хуй пойми что? — Дима устало вздыхает, потирая ушибленный бок. Пусть успокоится. Лучше сейчас просто посидеть молча, позволить Антону самостоятельно разобраться с терзающими душу мыслями, иначе он точно врежет ему. И уже не в бок. Дима не понимает, почему родители Антона закрывают глаза на то, насколько этот человек безупречный. Да, есть за ним пару грешков, но разве есть в настолько прогнившем мире безгрешные люди? Антон — постепенно тускнеющий лучик света, и если вдруг этот свет погаснет, то что будет освещать путь? Дима правда благодарен Антону. За то, что тот пытается защищать слабых, являясь еще слабее, чем те, кого он защищает. За то, что он искренний и не строит из себя того, кем не является. За его простоту, за чистоту души, за искреннюю доброту. Просто за то, что он существует. Антон чертовски целеустремленный. Черемисин гору свернет, но достигнет любой цели, которую поставит перед собой. Только со здоровьем так не получится. И с любовью, к сожалению, тоже. Леонтьев оглядывает друга. Тот опечаленным взглядом смотрит на руку, от и до покрытую синяками, и вздыхает. — Тебе нужно поспать. Если тебе снятся кошмары, то я могу лечь с тобой. Только не прижимайся ко мне как в прошлый раз, дурак, — Антон выдавливает из себя вымученную улыбку, с трудом поднимается с места и плетется в сторону спальни. Дима пытается вспомнить, когда тот успел переодеться, но так и не вспоминает. Антон сворачивается в позу эмбриона, накрывается одеялом до ушей и обнимает игрушечного котенка. По его щекам катятся кристаллы, не иначе. Его губа мелко подрагивает, и Дима не может смотреть, как тот умирает изнутри. Он кладет руку на его плечо, тот дрожит и своей рукой накрывает чужую руку, сжимает ее, едва слышно, точно в бреду шепчет: «Я снова не могу... Прости, я не могу. Я не сдержал свое обещание. Я хочу простить тебя, но не получается». Леонтьев уважает и одновременно не понимает другого Диму. Да, тот раскаивается, он хочет заслужить прощение, но не ему ли лучше всех знать, сколько боли Антон пережил, чтобы оставить любую информацию о себе в целости и сохранности? Не ему ли лучше всех осознавать, что его поступок перекрывает всю боль и без того сложного прошлого, принося в несколько раз больше? Ведь Дима был единственным, кому Антон настолько сильно доверял. Антон беспокойно спит, ворочается, скидывает одеяло и Дима на секунду сожалеет, что согласился лечь вместе с ним. Но потом все-таки позволяет тому прижаться к себе, настойчиво повторяет себе, что это не походит на гейство никаким образом, потому что это просто его друг, и постепенно засыпает. На утро Антон просыпается от того, что его скидывают на пол, и Дима сдавленно матерится себе под нос, проклиная Антона. Они пихают друг друга по пути в ванную, потому что уступать возможность пойти мыться первым другому не хотят. Антон, очевидно, остается ждать, потому что ему приказывают «именем закона», а потом по его телу проходит сладостная дрожь. Тьфу, как противно. От своих же друзей испытывать подобного рода удовольствие очень сомнительно. Парень заглядывает в холодильник друга и кивает, потому что здесь куча заказанной из различных ресторанов еды. Дима тихо подкрадывается сзади, пугает его, и Антон случайно ударяется головой об его подбородок. Леонтьев вновь материт его, приказывает сесть и с недовольным лицом греет ему поесть. — Ты не думал, почему Гаврилов постоянно прижимает тебя к стене? — Антон пожимает плечами, активно поглощая уже разогретый сэндвич с семгой, капустой, листом салата и помидорками. — Может быть он ге... кхм... гомосексуал? — Не думаю, — не прожевав, невнятно говорит Антон, и Дима бьет себя по лицу. — Ты сначала прожуй, идиота кусок. — Не думаю, — повторяет Антон, заставляя Диму призадуматься. Их взаимоотношения очень странные, если посмотреть со стороны. Обычно Антон не позволяет врагам пользоваться своими привилегиями, а если случайно и выходит, то уж точно не допускает повтора своего провала. — Он выводит меня на эмоции. Он уже понял, что если я паникую, то меня легче развести. — Вы друг друга стоите, два дебила, — Антон усмехается, и оба затыкаются, поспешно кушая всю еду. Опаздывать — дело приятное, но не тогда, когда злой Артем талдычит им об их неорганизованности, потому стоит поторопиться. Наспех доев и собравшись, они вновь не делят между собой возможность пройти вперед, еле протискиваются в проход вдвоем, кроют друг друга оскорблениями, но все же выходят из квартиры. Кидают друг на друга злостные взгляды, а потом внезапно завязывают разговор о машинах, а потом и вовсе о мультиках. Артем точно убьет их. Едва они подходят к месту встречи, Шутов уже стоит, скрестив руки на груди, и смотрит на них как на редкостное дерьмо. Дима и Антон не сдерживаются, смеются и безустанно твердят, что ему нужно было видеть свое лицо. Артем закатывает глаза, и они дружно отправляются в школу, теперь обсуждая более-менее стабилизировавшееся здоровье Черемисина. Первым физкультура. Антон забыл об этом, потому теперь недовольно смотрит в сторону спортзала, хнычет и ноет, что не хочет туда идти. Дима и Артем плюют на него, идут вперед, зная, что тот пойдет вслед за ними, крича, что они предатели. Ничего нового. Антон такой предсказуемый, пусть и может быть абсолютно непредсказуем в одно и то же время. И вновь Гаврилов. Украинец уже успел отвыкнуть от его насмешливой ухмылки, от его необычного голоса, от его постоянных подколов. Вот снова. Едва он заходит в раздевалку, как этот придурок тут же обращает взгляд к нему и зачем-то идет к нему. Боже, здесь столько людей, неужели нельзя было поговорить позже? — Ну зай, посмотри на меня, — Антон закатывает глаза, смотрит на него ровно три секунды и вновь отворачивается. Тот стоит на приличном расстоянии, но все равно как-то близко. Впрочем, Антону уже все равно. Привык. — Данил, отвали и не еби мозги, — грубо выкидывает Антон, и все удивляются, ведь обычно он не отвечает настолько резко. Данилу такая реакция явно не понравилась. — Антошенька, ну что началось-то? — Данил хмыкает, смотрит на кожу, покрывшуюся мурашками, и крадет его рубашку у него из-под носа. — Не выспался? — Не твое дело. Рубашку отдай, фетишист чертов, — Антон сам не знает в чем дело. Общаться с Данилом не хочется. Даже задеть его нет желания, хотя такая идеальная возможность выпала. — После уроков отдам, — Данил забирает ее себе, нарочно комкает и прячет в укромном месте, чтобы тот не нашел ее. Антон никак не реагирует. Что это с ним? Данил ничего не понимает. — Окей, подрочишь и отдашь, — устало соглашается Черемисин и выходит из раздевалки, пока все одноклассники, все время стоявшие и слушавшие их разговор, пускаются в жаркие обсуждения, гадко хихикают. Данилу плевать на них. С Черемисиным явно что-то случилось. Его друзья выскакивают из раздевалки вслед за ним, а Юрьев наоборот только подоспевает. Глаза стеклянные, хоть тот и пытается продолжать быть оптимистичным и заряженным на веселье парнем. Почему всех что-то так сильно беспокоит? Между Димой и Антоном что-то случилось? Хотя, глупый вопрос, учитывая то, что сейчас они не общаются. Гаврилов ждет Юрьева, а после они вместе отправляются на урок, который как некстати проходит на улице. По словам учителя, пока на улице еще тепло, нужно позаниматься там. Идея фиговая, но противоречить физруку никто не осмелился. Антон идет впереди со своими друзьями и смеется. Данил впервые слышит его смех, искренний и приятный на слух. Антон красиво смеется. Дима замечает Антона, заметно потухает, потому Данил ведет его в другую сторону, где начинается кривой строй одноклассников. Он уверяет Юрьева, что неважно случилось, главное чтобы была возможность все исправить. Тот горько улыбается, кивает и говорит, что пытается. Пытается уже второй год подряд. Диме больно, именно поэтому он не понимает, что собственноручно раскрывает не только свою историю, но и Черемисина. Впрочем, эта небольшая помощь ему понадобится в будущем. Урок, к сожалению, начинается. Физрук с садистским удовольствием заявляет, что сегодня они бегут стометровку в парах на время, и все уже чувствуют себя утомленными. Не потому, что это тяжело, а потому, что заколебешься ждать свою очередь. Гаврилов неизменно смотрит на Антона, но тот веселее, чем обычно. Что успело измениться за небольшой промежуток времени, пока его не было? И выглядит намного лучше. Веса он набрал, наверное, совсем немного, но стал явно бодрее и оживленнее. Данил слегка трясет головой, отводит взгляд и понимает, что его взгляд на автомате оказывается прикован к украинцу. Нужно убирать эту привычку. Данил не замечает, но он вновь наблюдает за Черемисиным, следит за каждым движением и за каждой эмоцией, промелькнувшей на его лице. Теперь Антон улыбается. Дима стоит рядом и копошится, но явно замечает приподнятое настроение Антона, потому слегка успокаивается. Антон пихает Артема в бок, теперь хмурит брови и, кажется, спорит с ним. — Гаврилов, — Данил вздыхает, но проходит на указанное место за линией и ничуть не переживает. Главное сдать норматив, а то, что он прибежит первым, более чем очевидно, — и Черемисин. Антон вообще ничего не понимает, потому что он, вообще-то, почти самый последний в списке и с этой шпалой никак не должен был быть вместе. Но ничего не поделать, и Антон медленно становится около него, перевязывая свои шнурки, чтобы те во время бега не развязались. — Спорим, я буду первый? — Антон не поднимает голову, но знает, что тот чувствует свое превосходство над ним, потому ухмыляется. — Надеешься на свои длинные ноги? — Антон хмыкает, заканчивая перевязывать шнурки. Он слышит, как приближаются голоса Артема и Димы, обычно следящими за действиям физрука вдалеке для тех, кто плохо видит, и морально готовится. — У меня не только ноги длинные, если ты мог заметить, — звучит двусмысленно, на щеках почему-то играет легкий румянец. Антон хочет послать его, но тогда это будет значить, что он сдается и воевать не будет. Нет, сдавать позиции он не собирается. Не сегодня. — Извини, но я не могу оценить его длину через одежду, — теперь очередь Данила удивленно закрыть рот, отвернуться от Черемисина, чтобы тот не увидел его смущения. Вообще-то Данил не это имел в виду! И все же нельзя так глупо отворачиваться и смущаться, поэтому Гаврилов берет себя в руки. — Не очкуй, Славик, и тебе удача улыбнется, — больше ничего добавить никто из них не успевает, так как Дима громко предупреждает о готовности. Антон глубоко вдыхает, его сердце безумно быстро бьется из-за волнения, ладошки потеют и все кругом становится каким-то мутным. Он слушает команды Артема и стартует сразу же после свистка. Черемисин не видит Данила, но уверен, что тот бежит куда быстрее. Ноги начинают болеть из-за неправильной техники бега, дыхание сбивается, воздух становится колющим, легкие горят от боли. Антон упорно бежит вперед, делает шаг как можно больше. Гаврилов обгоняет его и Антон прикусывает губу, пытается поднажать, но до учителя остается буквально два десятка метров. Это короткое мгновение бега длится всего двенадцать секунд, хотя кажется, что прошло уже пять минут. Данил почти добегает, и Антон чувствует разрывающую легкие боль, разрастающуюся и мгновенно переселяющуюся в бок. Догнать уже не получится. Антон мельком замечает, что у того развязаны шнурки, и пытается крикнуть ему об этом, но горло обжигает прохладным воздухом и перекрывает каким-то комом. Гаврилов наступает на шнурки и не успевает среагировать, потому падает на землю прямо перед финишем. Антон не может сбавить скорость, пересекает черту и прибегает первым. Ему просто повезло. Его результат четырнадцать секунд. Данил выглядит до жути разочарованным и в коей-степени расстроенным. Он так же, как и Антон, подходит к учителю, слушает время и идет к Черемисину. Господи, он точно нормальный? Данил что, думает, что они друзья? Пф-ф... У него уже есть Дима. Зачем ему Антон? — Я выиграл, — невозмутимо сообщает Данил, и Антон прыскает. Ну и придурок. Антон уже куда легче противостоит его ауре, хотя это все еще немного сложновато. Это, безусловно, радует, только теперь его большей уязвимостью становятся приказы. И если Данил отдаст приказ, то для противоборства с таким приказом потребуется как минимум полугодовой запас его сил. А Данил все липнет и липнет, для чего — неизвестно. Все преследуют свои цели и усердно скрывают это. — Я выиграл. Ты упал, значит ты лох, а не я, — Данил медленно вскипает, но тут же остывает. Хм? И зачем же он это делает? Пытается быть еще более хладнокровным, чем обычно? Интересно. — У меня просто развязались шнурки! Это нечестно, — Антон вновь показушно закатывает глаза, потому что этому придурку совершенно незачем оправдываться перед ним. Украинец и без того знает, что ему просто повезло. — Все честно. Я ведь завязывал их перед бегом, значит был немного умнее, чем ты, — Данил не знает, что на это сказать, потому снова начинает злиться, но спешит уйти от него к своему другу. И Антон замечает плотно сжатые кулаки. Данил забавный и не такой уж ледяной, каким был вначале. Дима и Артем бегут последними, и Артем прибегает всего на полсекунды быстрее. Они спорят, Дима обвиняет того в фальстарте, Артем доказывает, что Леонтьев просто тормоз долбучий, и Антон не знает, каким образом попал в этот цирк. Втроем парни отходят подальше от одноклассников, уходят в раздевалку и им совершенно плевать, если им сделают замечание за несоблюдение школьных правил. Куда им идти, как не в тот самый кабинет химии? Дима как обычно устраивается на парте, Артем даже не пытается того вразумить, когда тот специально покачивается из стороны в сторону, рискуя упасть, а Антон садится около Димы. Он клянется, что если тот его столкнет, то сдаст его в психушку. — У тебя же скоро днюха, — говорит Артем и напоминает Антону, что он хотел пригласить их отпраздновать его вместе. — Уже решил, что будешь делать? — Кхм-кхм... Приглашаю вас, дама Дмитрий и господа... господь... господин Антон... блять. Господин Артем. Приглашаю вас обоих праздновать мой день рождения, — Антон смеется вместе с друзьями, болтает ногами и намеренно пинает Леонтьева. Тот нудит, толкает его в плечо, называет придурком двадцатый раз за день и вскакивает со стола, принимаясь отряхивать свои запачканные брюки. У Антона уже имеется план. Антон улыбается, пытаясь вспомнить, когда он вообще не строил планы. Всегда у него под рукой имелся один на любой случай. Оправдаться перед родителями? Легко, все продумано. Безопасно уйти с уроков прямо перед контрольной? Проще простого, здесь даже думать не нужно, действуешь по заученному порядку и все. Придумать порядка десяти возможных отходов в случае провала при попытке защитить очередную бедняжку? Без проблем. Он чувствует радостную томность от ожидания своего дня рождения и думает, что вернулся в детство. Все кругом кажется хорошим, даже если Антону известно, насколько мир бывает жесток, и он даже не ждет подвоха. Хочется видеть вокруг лишь обнимающее своими теплыми лучами солнце, проплывающие по небу облака, и ловить этот летний освежающий ветер. Наблюдать как утро сменяется ночью, как светает и вновь темнеет, как оживляются и снова засыпают улицы города. Антон хочет много шариков, хочет пригласить всех, кого когда-либо спасал и знал, хочет почувствовать себя любимым парнем, хочет целовать самую лучшую в мире девушку, ту, которая безвозвратно украдет его сердце. Пусть она сама решит сохранить его в целости или создать в нем разломы, лелеять или мучать. Черемисин, по правде, до сих пор не знает, каково быть безнадежно влюбленным, хоть и была дама, покорившая его сердце. Да, он любил ее, но он обманывал и себя, и ее, потому что не мог довериться ей, даже если бездумно любил ее всем сердцем. Антон хочет словить счастье руками, прижать его к груди и отпустить его. Он не станет отрывать от него кусочек, пусть и хочется, пусть и эгоизм твердит, что нужно брать, ведь все берут, чем он хуже других? Черемисин не хочет становится конченным эгоистом. Если вдруг от счастья не останется и малейшего кусочка, то что будут делать другие люди? Его жизнь обречена на несчастье, потому уж лучше кто-нибудь другой, кто правда нуждается в этом кусочке счастья, заберет его. Друзья усердно переписывают у него домашнее задание, которое он делает из-за безделья и никогда не сдает, и с его лица невозможно убрать улыбку. Артем замечает ее, а после на его лице расцветает ответная. Антон мечтательно смотрит на книжный шкаф, полный пыльных папок и тетрадей, и наконец чувствует этот сладостный трепет, вернувшийся с далекого детства, когда он еще не знал, что является сабмиссивом. Антон замечает еще одну тень, настораживается, но по ее размеру понимает, что это явно не Гаврилов. Леонтьев из-за чего-то кричит, раздраженно зачесывает волосы назад и принимается более агрессивно списывать все в свою тетрадку. Чей-то силуэт вздрагивает, опасливо выпрямляется и продолжает слушать. Интересно, когда человек, стоящий у двери, заметит свою тень? — Дим, долго там стоять собрался? — Леонтьев непонятливо поднимает голову, но замечает вошедшего в кабинет Юрьева и мгновенно опускает ее, теперь ругаясь на не пишущую ручку. — Много услышал, партизан хренов? — Антон не может скрыть толику радости в голосе, потому Артем отвлекается от уроков и теперь внимательно рассматривает Антона, пытаясь понять причину его хорошего настроения. Нет, он рад, бесконечно рад, что тот чувствует себя намного лучше, но обычно при виде Юрьева его настроение стремилось к нулю. — Ну блять, почему ты постоянно палишь меня? — Дима привычно хохочет и по всему телу разливается тепло. Антон улыбается, продолжает болтать ногами, сидя на парте, потому Юрьев не может не улыбнуться в ответ. Он слишком похож на того одиннадцатилетнего мальчика, недавно узнавшего, что он уникальный и что ему лучше не рассказывать об этом никому, но все такого же наивного и доброго. — Ты слишком палевный, Дима, — Антон заражает всех своим хорошим настроением и Юрьев забывает, что совершенно недавно был в полной потерянности, потому что все планы, которые он строил, вновь потерпели крушение. — Может все-таки ответишь на вопрос, Димочка? — Все слышал, — Дима хочет спросить можно ли ему тоже прийти праздновать вместе с ними, но прикусывает язык, понимая, что это просто его скромная надежда, которая не сможет стать явью. Он продолжает смотреть на Антона. Тот по-прежнему расслаблен, улыбчив и по нему ничего невозможно сказать. Что он хочет сказать? Что планирует сделать? Ничего не предугадаешь. — В таком случае, — Антон нарочно делает паузу, гад такой. Знает ведь, что этим треплет ему нервы, что зарождает внутри него очередные волны волнения, и все равно делает это, — я приглашаю тебя туда же. — Ты сейчас не издеваешься надо мной, как ты это, блять, обычно любишь делать? — Черемисин отрицательно кивает головой, слезает с парты, направляясь к нему. Он сжимает в руке свернутую бумажку, протягивает ее Юрьеву и продолжает мягко улыбаться. — Что это, блять, такое?.. — Официальное приглашение, — Дмитрий забирает бумажку, чувствует невероятное облегчение и жалкая надежда пускает корни, укрепляется в нем. Он верит, что сможет вернуть его. — Не забудь прочитать его! Там есть кое-что интересное. И нет, это не сисястые девушки, но все равно интересно. Антон выходит из кабинета, через некоторое время его друзья выходят вслед за ним, смеясь над какой-то локальной шуткой про Черемисина и Гаврилова, а потом видит входящего Данила. Тот злится, тяжело дышит и едва ли не скрипит зубами. — Антон? — кивок. — Что случилось? — Заколебал! Он читает меня словно открытую книгу. Как ты и говорил, он очень легко начинает паниковать, если знать куда давить, но и тут Черемисин меня раскусил. Ему уже плевать на эти гейские шутки, он и сам похлеще шутит. Не знаю, что мне делать, честно, — «пиздец из тебя актер хуевый», — думает Дима, но не озвучивает свою мысль. Антон наверняка просто не обратил на него внимания, потому что когда он счастлив, то не нуждается в глупых войнах, так как его ничего не волнует. — Ну и нахуя ты мне эту лапшу на уши вешаешь? — Данил пожимает плечами, а Дима вновь хохочет. Гаврилов не понимает его радости, но явно расслабляется, когда видит друга в хорошем состоянии. — Короче, я еще не читал что здесь, но я уверен, что Антон предлагает мне взять кого-нибудь вместе праздновать его день рождения. И я зову тебя. Только посмей отказаться, я же блять вселенскую обиду на тебя затаю. — Пф-ф, я не собирался отказываться. Это моя возможность узнать о нем побольше, ты ведь ничего мне говорить не хочешь, — Дима кивает, а после оба отправляются на урок, проходя мимо Антона и его друзей. От них веет таким чудесным, неописуемым предвкушением и детской восторженностью, что невольно сам начинаешь с нетерпением ждать этого дня. Юрьев уже знает, какой подарок приготовит для Антона. Данил пусть думает сам. Антон постепенно оживает и своими действиями оживляет всех вокруг, сам того не понимая. Дима не просто надеется, он упрямо верит в то, что когда-нибудь Антон сможет осуществить свою мечту и добиться того, чтобы все сабмиссивы могли передвигаться по городу без страха, что их слабостью могут воспользоваться. И Дима ему поможет, потому что порой, помогая другим, Черемисин совершенно забывает о себе.

***

Антон идет по коридору и видит плачущую девушку, около которой стоит самодовольный парень. Даже не ведая, что могло приключиться, он направляется к ним и всхлипы девушки для него словно пытка, потому что украинец прекрасно знает, что именно она сейчас чувствует. Антон в считанные секунды оказывается около беспредельщика, отталкивает его от девушки и стойко выдерживает приказ. Антон с легкостью уклоняется от удара в челюсть, делает излюбленную подножку и старается увести дрожащую ученицу подальше, чтобы привести ее в порядок. — Он тебя больше не потревожит, я тебе обе... — договорить ему не удается. Его ударяют ногой по животу, следом непонятно откуда приходится удар по лицу, и в глазах все плывет. Антон пытается сфокусировать зрение, подняться на ноги, но те, кажется, отказываются функционировать из-за сильной боли. Голова разламывается на части, на каждую часть тела приходится по удару, и Антон медленно теряет связь с реальностью. Боль перерастает в невыносимую, он сворачивается в клубок, прикрывает голову руками, и в глазах застывают слезы. Это была ловушка. Все было намеренно. Его обыграли. Теперь он лежит на кафеле и может лишь прикусывать губу, чтобы не начать жалобно скулить из-за болезненных ощущений во всем теле. Антон не может открыть глаза, но он чувствует, как прежде согревающий огонек разрастается в пламя, которое невозможно потушить. Оно сжигает все: все его положительные эмоции, все негативные эмоции, все его чувства. Оно стирает его улыбку, оно вновь превращает его в пепел. Он ничего не понимает. Какая польза от предательства того человека, который прежде всегда спасал тебя? Есть ли смысл помогать людям, если они будут готовы предать тебя? Почему, почему, почему когда ему хотелось верить, что теперь все будет хорошо, найдется то, что перечеркнет все его надежды? Ему плевать, как много раз его ударили, ему плевать, что у него идет кровь из носа, ему плевать, что еще немного и он потеряет сознание. Плевать. Он просто не хочет верить, что та самая девушка, которую Антон защищал раньше (Антон все-таки ее узнал), согласилась на это. Да, возможно ее принудили, но ведь Антон убедительно просил всех, чтобы ему сообщали о таком, и он сам во всем разберется. И ведь эта девушка уже делала так. И Черемисин правда разбирался. Так что же пошло не так в этот раз? Антон понимает, что его на время перестают бить, потому пытается напрячь слух, но все без толку. Боль заглушает все, причем абсолютно все. Черемисин слышит лишь как бьется сердце и собственное рванное дыхание, внезапно медленное и тяжелое. И вновь его пинают в живот, Антон не знает, как ему избавиться от навязчивого ощущения горечи и печали, потому расслабляется и ослабляет свою защиту. И после он не слышит, как приходит завуч и разгоняет всех, грозясь выгнать их из школы, он не слышит, как Леонтьев и Шутов грозятся голыми руками убить мудаков, избивших его, он не чувствует, как его поднимают на руки и несут куда-то. Самое главное — Антон не видит, как Дима и Данил разрывались от злости (ему бы наверняка было интересно, почему Данил так беспокоился об этом, ведь они же все-таки соперники). Он ничего не чувствует, не слышит и не видит, потому что давно потерял сознание.