а loser or a lucky one after all?

В комнате удушающе тяжело находится. Все вокруг пропитано одиночеством и разочарованием, вместо волнующе приятного ожидания теперь лишь мучительно долгое и удручающее наблюдение за стрелками часов. Окна зашторены, не позволяя солнечному свету пробраться в его комнату. Антон не чувствует, как неприятно ноют синяки при малейшем соприкосновении с чем-либо, потому что душевная боль с каждым вдохом лишь сильнее стягивает узел вокруг его шеи. Он прогуливает школу третий день, прокручивает в голове произошедшее и впервые позволяет матери позаботиться о нем, но только из-за того, что сил отказываться уже нет. Парень безвольной куклой лежит в кровати сутками напролет, смотрит в стену и борется с самим собой внутри. Нельзя позволить эгоизму захватить его сердце. Да, здоровый эгоизм всегда был и будет нужен, но Антон давно потерял смысл делать что-либо для себя. Хочется ли ему быть счастливым всю жизнь? Нет. Ему бы дожить хотя бы до двадцати лет. Ему хотелось бы слетать за границу, взять Диму и Артема, чтобы повеселиться и отдохнуть всем вместе. Без разницы куда. Просто посетить какую-нибудь страну, узнать о здешних традициях, отведать национальную кухню, наделать кучу глупых селфи и купить магнитик на холодильник. Иногда Антон думает, что ему не дано стать счастливым. Он изо всех сил сдерживает слезы, вспоминая речи отца, что мальчики не плачут, иначе они уже не мальчики, а ноющие бабы. Антон горько усмехается, вспоминая, как отец плакал из-за смерти своей матери, но тщательно пытался скрыть это от своего сына. Когда-нибудь люди поймут, что слезы — не признак слабости, а простое проявление эмоций. Дверь медленно раскрывается, кто-то щелкает выключатель, и комнату озаряет ярким светом, вынуждая его зажмуриться. Мать приносит Антону его любимый чай, оставляет на прикроватной тумбочке печенье с шоколадной крошкой и целует его в лоб, после хмуря брови. — Температуришь. Что тебя беспокоит? — Черемисину больно слышать этот вопрос от человека, тщательно скрывавшего его второй пол, от того, кто не соизволил объяснить ему все прелести этого гребаного мира. Почему все сначала наломают дров, а потом пытаются все исправить? Неужто они думают, что простого «прости» и единственного хорошего поступка достаточно, чтобы с свободной душой простить? Если сломать окно и оставить трещины, а потом их заклеить, то, несомненно, они перестанут пропускать воздух с улицы, но их будет видно отовсюду. Они не исчезнут сами по себе. — Я знаю, что очень виновата перед тобой, солнышко... — ее голос надламывается, она скрывает лицо за ладонями и подавляет всхлип. Антон не может выдержать этого. Ему было больно, но будь у него самого сын сабмиссив отреагировал бы он лучше, чем его родители? В конце концов, они не выгнали его на улицу, все еще стараются ради него и любят, даже если не умеют проявлять эту любовь. — Прошу, позволь мне побыть твоей мамой. Я очень боюсь, что ты можешь внезапно умереть, особенно после случившегося, — она наклоняется к нему, вздрагивает всем телом, и Антон знает, что мама бесконтрольно плачет. — Я... Мы можем попробовать, — он знает, что говорит слишком обобщенно, поэтому старательно думает, одновременно пытаясь подавить свое предвзятое отношение к родителям. — Ну... Стать семьей снова. — Это лучший подарок, который ты мог когда-либо сделать для меня. Я правда не надеялась, что ты заговоришь со мной. В последний раз ты говорил со мной пять лет назад, но только потому, что тебя вынудил отец. Я... Солнышко... Я так люблю тебя, мой лучик, — Антон садится на кровать и робко обнимает свою маму. Она крепко сжимает его в объятиях, прижимает к себе, треплет его волосы, и Антон чувствует себя немного лучше. Черемисин правда не хочет давать шанс людям, изморивших его, напрочь убивших его изнутри, но... Все люди делают ошибки, просто кто-то их признает, а кто-то предпочитает перекинуть вину на другого. И для него не составляет труда понять раскаивается человек или нет, потому он попробует. Снова риск, возможно неоправданный, но и жить ему осталось не так уж и много, а его жизнь должна заиграть яркими красками хотя бы в конце. — Я очень волнуюсь за тебя, Антон. Я боялась, что не смогу защитить тебя от этого мира, внушила себе, что ненавижу тебя всем сердцем, но делала лишь больнее, — слова вонзаются в сердце шипами, бьют сильно, может, даже чересчур жестко. Его родители тоже страдали, они не понимали, как им быть с ним, чтобы их сын не умер, чтобы защитить его, они ошиблись, они просто не знали что делать. И папа, который никогда не сможет ощутить эту ужасную боль, пытался не видеть сына, чтобы не срываться на нем, пусть и в сердце витало ложное чувство ненависти, на деле являвшееся огромной любовью. И мама, прекрасно знающая насколько больно просто существовать в этом мире. Они испугались ответственности, они страдали вместе с ним. Пусть его родители служат причиной его мучений, он тоже в долгу не остался. Антон вместе с матерью поднимается с кровати и отправляется в кухню, впервые за прошедшие семь лет садясь за стол ужинать вместе с ними. Папа удивленно смотрит на него, губы трогает печальная, но в то же время радостная улыбка, и Антон наконец ощущает на себе эту трепетную родительскую любовь. На секунду ему кажется, что часть маленьких ранок на его сердце затягиваются. Дышать становится немного легче. Черемисин неуверенно улыбается папе, переводит взгляд на маму и видит, как та буквально светится от счастья. Она медленно тянет руку к его руке и сжимает ее в своей, делится теплом и лишь взглядом убивает его этой нежностью. Гонясь за попытками стать счастливым хоть на несколько мгновений, он винит и себя, и родителей, и судьбу за свое несчастье, но забывает, что ему не предоставлялся выбор рождаться или нет, что родители такие же люди, способные допускать ошибки и чувствовать, что судьба на самом деле ничего не значит, а зависит все исключительно от него самого. Антон забывает все, о чем постоянно твердит другим, и теперь чувствует себя очень глупым, а еще, пожалуй, немного эгоистичным. — Я так рад, что ты мой сын, — Антон непременно заплачет, если эти трогательные речи не прекратятся сейчас же. — Мне очень жаль, что я был плохим отцом. Возможно, я не заслуживаю твоего прощения, но знай: я тебя очень люблю и дорожу тобой. Антон узнает многое о своих родителях, делится некоторыми сведениями о своих друзьях и просто бесконечно много улыбается, а одно из болезненных воспоминаний прошлого постепенно отходит на второй, а может и на более дальний план. Солнце медленно выходит из туч, пропускает луч и старается осветить им все вокруг, даже если кажется, что эту тьму ничего не победит.

***

Прогуливать уроки геометрии в кабинете химии медленно становится их традицией. Артем шутит, что со своим голосом ему можно вещать на радио, а Дима усердно переписывает алгебру, потому что вечером предпочел поиграть в ГТА. Антон сидит на подоконнике, предварительно протерев пыль, и следит за колыханием веток. — Антон, — он поворачивает голову в их сторону и ждет вопроса. — Зачем ты тянешь? — Что тяну? Вроде я просто сижу на подоконнике, никого не трогаю, тебя не трогаю, — Дима закатывает глаза, а Артем злобно фыркает, потому что Черемисин и без уточнений знает о чем идет речь. — Зачем игру растягиваешь? Не боишься, что проиграешь? — Антон внезапно отводит взгляд обратно к деревьям с золотистой листвой, постепенно опадающей, а потом спрыгивает с подоконника. Друзья непонятливо смотрят на него, но ничего не говорят. Он проходит к учительскому столу, открывает книгу на случайной странице, а потом, слабо улыбаясь, подходит к ним. Антон кладет перед ними книгу, указывает на нужную строку и следит за их реакцией. — «Когда план хорош — торопиться смысла нет»? Извини, конечно, но ты даже не посвятил нас в свои планы, додик, — Артем говорит привычно с ноткой сарказма в голосе, заставляет улыбнуться немного сильнее. — Неужели ты не боишься его? Даже при том условии, что он сильный доминант? — Честно, мне похуй. Он не сможет причинить мне боль намеренно, только если в драке, но и это маловероятно. Гаврилов видит, что я слабее, но ты видишь, чтобы он этим активно пользовался? Вот и я нет, — Артем понимает, что Антон продумал это все с самого начала, не зря выбрал именно его, и он добро ухмыляется, поражаясь, каким все-таки умным порой бывает Черемисин. Где-где, но в подобных спорах он продумывает все до мелочей, делает наперед миллион планов со всевозможными исходами, предугадывает ходы соперника и читает каждого из них. Однако про повседневную жизнь Артем все-таки, пожалуй, промолчит (точнее не будет думать), иначе Антон обидится. — А побеждать как будешь, дурак? — Дима все равно переживает за него, даже если уверен в его победе. Антона еще никому не удавалось переиграть, значит и сейчас мало что поменяется. — А по мне не видно? — он хитро улыбается, заставляя их немного напрячься. От него можно ожидать чего угодно, потому в голове нет даже простейших предположений. — Я не собираюсь побеждать. — Но... разве тогда Гаврилов не должен будет покинуть школу? Неужели ты так жестоко поступишь с ним? — Антон слышит, как дверь жалобно скрипит, и обращает взгляд к ней, но подслушивавший человек уже сбежал. Антон смотрит на пол, улыбается и отбивает ритм ногой. — Именно поэтому я не говорил ничего конкретного. Пусть тот, кто был крысой и подслушивал, отнесет ложную информацию. Вы ведь знаете, что я обязан выиграть, — и в его глазах загораются огни азарта, на лице играет самоуверенная усмешка. В этот момент он слишком походит на помешавшегося, чрезмерно азартного игрока, но именно таким Черемисин и является, в особенности когда на кону стоит все. — Ты в курсе, какие про вас слухи ходят? Причем ты не в самой лучшей позиции находишься, если судить по их догадкам, — Дима зевает, прикрывая рот ладонью, и кидает в Антона скомканный лист бумаги, попадая в голову. — Хм? Нет, не в курсе. Хотя, блять, по-любому из меня сделали гея и я снизу, — Антон кидает бумажку обратно, но тот уклоняется. Ну и плевать он хотел на это. Не попал и не попал, с кем не бывает. — Ага, только вы, два дебила, еще целуетесь после школы и ходите за ручку гулять в парк, даже если сами об этом ничего не знаете, — Артем смеется, Дима подхватывает его смех, а Антон не знает, ему смеяться или плакать, потому что это звучит безумно бредово. — Ладно, сейчас не об этом. Что ты будешь делать, если Гаврилов узнает о твоей слабости? — Ну... наверное, ничего? Узнает и узнает, разницы никакой, — Черемисин пожимает плечами, шокируя своих друзей своей безрассудностью и неосторожностью. Нет, он действует осторожно, но неужели это единственный случай, когда у него нет плана? — Он все равно не будет это использовать против меня. Кишка тонка, яйца не стальные, — Леонтьев устало вздыхает, но предпочитает промолчать, чем начинать очередную бессмысленную словесную перепалку. Артем задумчиво смотрит на немного грязную зеленую доску, кивает своим мыслям и откидывается на стул. — Не боишься? — Артем смотрит тому прямо в глаза и вновь замечает, что в них переливаются огоньки озорства и бескрайнего азарта. Пугающее зрелище, потому что желание победить когда-нибудь сведет Антона до безумия. Если он доживет до этого самого безумия, конечно же. — Боюсь, а кто бы не боялся? Но разве не в этом страхе кроется вся прелесть, все удовольствие от игры? Зная, что в любой момент ты можешь оказаться в максимально проигрышном положении, просто сделай одну ошибку, один раз оступись — все пропадет, ты чувствуешь будоражащие ощущения, разве нет? — Шутов не разделяет такую же точку зрения, но что взять с Антона? Он всегда был каким-то чудаковатым, даже необычным, так что подобное давно перестало удивлять. По крайней мере, их с Леонтьевым точно. — Чокнутый ты какой-то, — подмечает Дима, покачиваясь на скрипящем стуле, медленно капает на нервы Артему, а после дверь аккуратно распахивается, и перед ними предстает Юрьев собственной персоной, удивительно уверенный в себе и в хорошем расположении духа. — Мы пойдем, придурок. Где искать знаешь, — словно по команде, они ретируются из класса, и Антон слышит их задорный смех. Задолбали уже шутить про него и Гаврилова. Надо бы начать и про них шутить, голубки хреновы. — Ля ты крыса, — шепчет себе, замечая, что Леонтьев забрал его тетрадку с собой. Он обращает взгляд на своего друга детства, видит улыбку, эти прекрасные ямочки, а после опускает взгляд, смотря себе под ноги. — Привет... — Привет! — воодушевленно отвечает Дима, а его голос отпечатывается в сознании. Когда он сможет отпустить эту обиду? Когда сердце перестанет разрываться на кусочки и безутешно плакать сутки напролет? — Чет ты приуныл, — замечает чересчур очевидное Дима, а потом добавляет сразу же: — и схуднул. Я не понимаю, ты че, фитоняшкой стать решил, чтобы быть подстать Данилу? Типа, я имею в виду, чтобы слухи сделать еще более правдивыми. — Да иди ты нахуй. Он дрыщавый, просто высокий пиздец, — огрызается Антон, но сожалеет об этом, потому что понимает, что просто не может сдержать своего разочарования в себе. Дима приумолкает, внимательно смотрит на него, а потом, спохватившись, достает из рюкзака контейнер с куском яблочного пирога. — Блять, ну короче, моя матушка прознала о том, что я с тобой разговариваю, и передала тебе пирог. Она помнит, что ты любил кушать его, когда заходил к нам, — «без твоих ночных визитов ночь кажется полностью наполненной скукой», — хочет добавить, но не осмеливается и лишь отводит взгляд к поцарапанной поверхности парты. — Спасибо ей огромное, — Черемисин неловко забирает из его рук контейнер и мимолетно касается пальцами его кожи. Место соприкосновения будто обжигает, словно на этом месте ставят метку или что-нибудь похуже, а в голове появляется мысль, что Антон безумно холодный. Как труп. Блять, плохой настрой, Дима, думай о чем-нибудь другом. Антон снова вернулся к исходной точке, возможно, теперь он зарылся еще глубже в эту яму. Точнее его столкнули туда, а он в этот раз провалился слишком глубоко. Глаза безжизненные и пустые, пусть он и скрывает это, но в душе что-то мучает его, и Дима даже имеет пару предположений насчет этого. Юрьев правда не понимает, как ему исправиться, что ему сделать для того, чтобы Черемисин наконец простил его. Приложенных усилий все еще недостаточно. Антон страдает, помогает ему, немного оживляется от игр с бедными доминантами, а после вновь утопает, захлебывается и не надеется на спасение, несмотря на свой конченный оптимизм. И больнее всего осознавать, что Дима был одним из тех, кто привязал к его рукам тяжелую гирю, постепенно опускающую его ко дну. В тот период у Антона все было максимально плохо: родители обвиняют его в том, что он сабмиссив; в школе учителя хотят написать на него докладные и исключить из школы, потому что какие-то идиоты додумались сфальсифицировать избиение, произошедшее по «его» инициативе, к тому же в учебе Антон не особо проявляет себя; девушка, которая ему нравилась, отвергает его по причине того, что он не из богатой семьи; все объединяются, чтобы сломить его и ищут себе помощников. Антону нужна была помощь, а Дима был единственным, кто мог помочь. Но Дима окончательно сломал его тогда, когда почему-то испугался, что Антону не хватит сил противостоять им, и перебежал. Однако Антон справился. И не забыл, как друг убегал, трусливо поджав хвост. И помнит по сей день, к сожалению. Юрьев, наверное, скоро будет просить прощения у всех богов, которых он знает, лишь бы заслужить доверие Антона. Просто вернуть его. Дима скучает по тем дням, когда они беззаботно прогуливались по паркам, залезали на крыши гаражей (Антону даже не приходилось помогать — тот сам прекрасно справлялся с этим) и вместе встречали закат, а потом покупали всяких вкусностей, чтобы вместе посмотреть кино. Когда они угоняли отцовскую тачку, катались по полю ночью и чувствовали безумный прилив адреналина, гоняя на скорости двести километров в час. Дима обязан вернуть его. — Так о чем ты хотел поговорить? — сглотнув, спрашивает Юрьев и видит, как друг съеживается. — Погода ветреная сегодня... — Дима не понимает, к чему клонит Антон, но настороженно слушает его. Однако на этом украинец останавливается, подходя к окну и вновь наблюдая тот же вид что и ранее. — И в голове у меня тоже ветер. Сердце замирает. Также Дима говорил в день, когда сообщил о том, что его мама тяжело больна, а денег на необходимые лекарства нет. Антону нужна помощь? Что-то случилось с его семьей? Его родители приятные люди, просто... Немного потерянные. Не понимают, как воспитывать такого сына, но, наверное, еще не все потеряно. — На улице тучи, — повторяет слово в слово. А небо в действительности заслонено серыми тучами, стволы слабых деревьев не сильно колышет. Дима в который раз подмечает, что глаза у Антона подобны небу. Если оно вдруг скроется за тучами, то достаточно лишь взглянуть в его глаза, и оно найдется в их глубине. — Погода отражает мою душу. Забавно. — Родители? — Антон хмыкает, но отрицательно кивает головой. Ясно, тогда Юрьев не знает причину такого гнусного настроения у друга. — Ты же знаешь, что меня избили? — глупый вопрос. Дима помнит, как полыхал от ярости, как прописал в челюсть слабаку, организовавшему все это дерьмо. Тогда он сильно перепугался, что это лишь усугубит положение Антона, учитывая его состояние из-за длительного невыполнения приказов. — Если бы не один хитроумный план, то я бы уже был мертв, — он грустно улыбается. Только не снова. — Наверное, глупо доверяться тебе так легко, но... Я поверю тебе. Ты можешь давать мне легкие приказы, я буду их выполнять. Это помогает моему организму. — Я уже блять думал случилось что-то серьезное, а ты с такой грустной мордахой сообщаешь об этом. Идиот, — Антон натягивает улыбку. Обидно. Ладно. Заслуживает. Доверяться тому, кто был в шаге от того, чтобы предать, наверняка очень тяжело. Дмитрий, пожалуй, не будет ничего говорить в этот раз насчет прощения. Выдохнув, он разворачивается к двери и медленно отправляется к ней, вслушивается в размеренное дыхание Антона, прерывающее стоящую тишину, и анализирует его поведение. Пора уже и самому научиться играть так же, как и Антон, а может и обойти его. Дима все-таки не тупой, так что все должно получится. — Знаешь... Мне кажется, что скоро я снова буду видеть твою рожу каждый день около себя, — Черемисин все-таки и вправду солнце в человеческом облике. Иначе объяснить его влияние не только на Диму, но и на других людей никак нельзя. Дает надежду. И Дима согреет ее в тепле своих ладоней, отдаст ключ от своего сердца, запустит ее, позволит разрастись внутри, чтобы та заполонила его полностью. Антон верит, что в любом человеке есть что-то хорошее, что-то человеческое, поэтому Дима тоже попробует поверить во что-то с такой же силой.

***

Антон едва успевает выйти из здания школы, но тут же примечает трех парней, избивавших девушку, и он чувствует дежавю. Его тело хочет сорваться с места, сердце рвется защитить ее, но к нему раз за разом возвращаются события того дня, когда его подставили. Неужели кто-то снова организовывает сговор против него? Инстинкт самосохранения твердит, что помогать нельзя, самому хуже будет, разумом он понимает, что против троих будет сложно, и Антон не знает идти или не идти. А потом он чувствует невыносимую ярость на самого себя, бежит к этим придуркам и с разгона прописывает одному прямо в бровь, рассекая ее. Боже! Он колебался между его, черт возьми, благополучием и сохранностью девушки, которая явно не может дать отпор, тихо всхлипывая и закрывая себе рот рукой? Антон в конце концов парень, он может постоять за себя, поэтому теперь он даже чувствует себя виноватым перед девушкой, что не кинулся спасать ее сразу. Ему прилетает удар в дыхалку, вышибает весь воздух из легких, но это не имеет никакого смысла, если этому парню в следующую секунду удар с большей силой приходится в челюсть. Антон сжимает кулаки так сильно, что ногти неприятно впиваются в кожу, но его это не волнует. Плевать, что мышцы до сих пор ноют, плевать, что дышать нечем, плевать, что костяшки разодраны до крови, плевать, что боль терпеть становится невыносимо сложно. Не плевать лишь на девушку, которую ему все еще нужно защитить. Антон не понимает, сколько ударов он принимает, но в состоянии продолжать драку остается только один, потому украинец собирает все оставшиеся силы в кулак и выжидает. В такие моменты нельзя действовать сгоряча. Одна потерянная секунда — тебе в лицо уже летит чужой кулак, еще секунда — ты в нокауте. Черемисин смотрит на него и замечает, что тот постоянно бьет в то место, куда направлен его взгляд. Воспользоваться этим не составило труда, потому теперь этот паренек согнут пополам, держится рукой за живот и пристыжено уходит вслед за своими. Антон рассматривает свои руки, удивляется количеству крови, а после отмахивается от этого и присаживается около дрожащей брюнетки. — Не переживай, все хорошо. Если они тебя будут задирать, то ты можешь сказать мне об этом, и я тебя защищу, — Антон легонько улыбается, хочет приободрить и протянуть ей руку, чтобы помочь подняться, но мгновенно передумывает, вспоминая про кровь на руках. — Спасибо большое... — она чуть слышно хлюпает носом, вытирает слезы и потекший макияж влажной салфеткой, но отвечает ему улыбкой. «Милашка», — думает Антон, смотря в ее глаза. — Если бы не ты, то я бы пропала. Возьми это, — девушка протягивает ему брелок с миловидным енотом, держащем в руке медаль за первое место, и он неуверенно забирает его себе. — Это тебе за спасение. Я делала его для своего друга, но он недавно уехал, так что я успею сделать еще один. Еще раз спасибо тебе! Поднявшись на ноги, он следит, как она медленно скрывается за поворотом, и внимательнее рассматривает енота. Прикольный. Черемисин тут же присобачивает его к своим ключам и выглядит чертовски довольным, несмотря на свой побитый вид. Просто безделушка, еще и до этого предназначавшаяся другому человеку, но так приятно... Антон опирается о стену, чувствуя сильную боль по всему телу, особенно в левом плече, и задумывается — а что он знает про любовь? Влюбленность может испытать каждый, перепутать ее с истинной любовью и превозносить человека, которого любит, как нечто прекрасное, как самое сокровенное в своей жизни. И часто можно наблюдать, как люди постепенно потухают от этого, все меньше походят на себя и меняются, лишь бы понравиться тому, кому принадлежит их сердце. Любовь, наверное, очень схожа с влюбленностью, но в то же время с ней все куда сложнее. Черемисин не помнит, когда в последний раз кого-то любил. Именно любил, а не испытывал симпатию или чувствовал легкую влюбленность. Возможно, он еще даже не любил. С его вторым полом не особо-то и находится время на эту самую любовь, а так жаль. Узнавать про любовь лишь через фильмы и романы, зная, что там она часто гиперболизированная, порой даже слишком. Читать описания этого чувства, невольно закидывать ногу на ногу и думать — когда же я смогу побыть счастлив в романтическом плане? Когда я найду ту, если надо будет, то добьюсь ее, которая полюбит меня в ответ? Ведь каждому хочется прочувствовать это легкое, трепещущее волнение, когда ты видишь этого человека рядом; чувствовать, как сердце гулко бьется и так громко, из-за чего кажется, что услышать это может любой; почувствовать эти самые бабочки в животе, пока человек просто приподнимает уголки губ в улыбке, предназначенной исключительно тебе. Антон соврет, если скажет, что он не хочет любить так же нежно, как любят в чересчур слащавых романах. Внезапно на его плечо ложится большая рука, крепко сжимает его и разворачивает себе. Антон не пугается, но настораживается. Увидев Гаврилова, украинец закатывает глаза, цокает и отворачивается обратно. Вообще-то после школы можно и не заниматься всякими тупостями. — Снова защищал какую-то девушку? — Антон игнорирует его, все еще надеясь, что тот свалит в туман. Последнее время Данил пиздец как раздражает, особенно этим навязчивым желанием незаметно помочь ему. Он считает его настолько слабым? Если бы Антон родился доминантом, тогда бы Данил с ним вообще не разговаривал. — Зачем ты продолжаешь это делать и калечить самого себя? У тебя инстинкт самосохранения отсутствует или что, я понять не могу. — Ну и что ты ко мне прикопался? Защитил и защитил, че бубнить-то, — раздраженно выплевывает Черемисин, пошатывая чашу спокойствия Данила. Этот ушлепок, постоянно попадающий в какие-то передряги, уже доконал его. И зачем он вообще переживает за него? Жизнь его ничему не учит. — Антон, ты молодец, но рисковать своим здоровьем не лучшая перспектива. Прекрати заниматься этой ерундой, — Данил хочет лучшего для него, хотя бы потому, что по рассказам Димы Антон человек хороший, а Юрьев врать не стал бы, тем более он сам отличный товарищ. Антон задыхается от возмущения, его поражает такая бестактность, потому он встает напротив него и ударяет кулаком в стену, сильнее раздирая костяшки на руках. Данил не понимает, что с Антоном такого стряслось, но упорно молчит, проводя по нему оценивающим взглядом. — Ты хочешь сказать, что я делаю это зря? Ты хочешь, чтобы я просто позволял всяким ублюдкам пользоваться своими привилегиями над девушками, чтобы те чувствовали себя несчастными?! — он срывается на крик, сжимает кулаки и хватает рубашку Данила, пачкая ее кровью. Ему все равно на его мнение, потому что доминанты никогда не смогут испытать эту боль. И физическая, и душевная боль поглощают изнутри, стоит лишь пройти мимо каких-то идиотов. — Зачем ты так печешься о других? Ты на себя взгляни, ты весь побитый и отпугиваешь нормальных людей, — Гаврилов внезапно ощущает легкую боль в районе живота, но понимает, что Антон не делает этого в полную силу. Боже, этот парень сам себя угробит, ей богу. — А кто их защитит? Покажи мне человека, который защитит их. Ну же, давай! Ты же самый умный, ты знаешь все и вся, так покажи мне его. А ты ведь не можешь, потому что нет таких, кто захочет пойти против стада баранов, — Антон шипит, отталкивает его от себя, чтобы тот ощутимо ударился об стену, и разочарованно смотрит на него. Опять эта чертова забота, снова там, где не надо. Данилу пора начать различать, когда помощь нужна, а когда человек в ней не нуждается. Может быть тогда они смогут нормально поговорить. Без войн, без перепалок и без обзываний. — Придурок, я о тебе забочусь, — его голос становится ниже и спокойнее, но в нем четко прорезается презрение, смешанное с наигранным безразличием. Антон в рот шатает такую заботу, потому его глаза вновь загораются от злости. Это говорит ему человек, позволивший своему отцу обмануть себя и убить его мать, тот, кто сам не смог защитить и теперь пытается выместить это на другом? Что это за забота такая вообще? Антон игнорирует мрачную ауру вокруг Данила, игнорирует его нахмуренные брови и испачканную в крови некогда белоснежную рубашку. Черемисину все равно, если тот его ударит, даже если Антон вырубится. Ничего страшного не случится. Сейчас ему главное поставить на место этого великана, возомнившего себе, что его мнения должны придерживаться все остальные. — Я сам о себе позабочусь. Если ты, будучи сильным доминантом, не смог защитить свою мать, то я таким не буду. Я думал, что ты будешь умнее, но ты полагаешься лишь на свое мнение, дебил, — Антон хочет развернуться и уйти, но его хватают за запястье, в который, мать его, раз прижимают к стене, и он больно ударяется затылком об стену. М-м-м, все как всегда, ничего нового. Стабильность. — Не приплетай сюда прошлое, Антон, — злится. И что? Антон тоже на взводе, но начал эту всю заваруху Данил, так чего он теперь недовольство свое показывает ему? Они не друзья, они не любовники и не обычные знакомые, чтобы не пользоваться любым удобным случаем, когда можно вырваться вперед. — Ты ведь не доминант, не так ли? — С чего ты это взял? — Антон не может скрыть дрожь в голосе, внезапно чувствует сильную утомленность и понимает, что Гаврилов вновь подавляет его силу воли на подсознательном уровне. Если он догадался, то Антону можно лишь посочувствовать. Пожалуйста, нет, нет, нет... Данил хитро улыбается, нарочно растягивает момент, чтобы пощекотать его нервишки. Он наслаждается явным превосходством, но в взгляде его кроется что-то теплое, что-то, что он пытается скрыть. Антон не может думать о чем-то, кроме того, что его, возможно, уже раскрыли. Страх расселяется повсюду, глаза медленно прикрываются, и Антон чувствует, как ноги становятся ватными. Его защита ослабла, но здоровье улучшилось. — Ты ведь без второго пола, верно? — Антон облегченно выдыхает, но не отвечает ему. Данил хмыкает, думая, что попал точно в яблочко. — Можешь не отвечать. Я знаю, что я прав. — Черемисин едва сдерживается, чтобы не усмехнуться над ним. Так самоуверен, просто до жути смехотворно. — Но у меня один вопрос к тебе, Антошенька. — Фу, не называй меня так, долбаный извращенец, — Черемисин не пытается его оттолкнуть, хотя безумно хочет попробовать. Когда-нибудь Антон поймет, почему Гаврилов продолжает прижимать его к стене, даже если тот уже не реагирует на это должным образом, но, по всей видимости, не в этой жизни. — Разве люди без второго пола не являются одними из сильнейших? — интересный вопрос, Данил, безусловно интересный. Было бы хорошо, если бы Антон знал хоть что-то о людях, не имеющих второй пол, а так придется как-нибудь выкручиваться. Впрочем, он целую жизнь выкручивается, так что здесь тоже выход найдет. — Я ошибка природы. И мне похуй на это, — кривая усмешка расплывается на его лице, потому что по сути так и есть. Данил вновь сжимает его плечо, и Антон чувствует режущую боль, но держит лицо, потому что тогда Гаврилов достанет его еще больше. — Ты так самокритичен. Тебя жалко обижать, — Данил еще больше задевает своими словами, разжигает внутри него пожар. Теперь Антон не хочет тянуть, потому он перейдет к наиболее рискованному плану, но закончит это быстрее, чем Гаврилов успеет явиться на празднование его дня рождения. — Себя пожалей, идиот. Горе от ума у тебя, — Антон с силой отталкивает его от себя, тот отшатывается от него назад и перехватывает летящий в живот кулак. Импульсивный, эмоциональный, как же все это интересно. Будет ли такая же отдача, если вдруг Данил перехватит главенство? Данил ухмыляется этой мысли, а потом скручивает парню руку. Антон тяжело дышит, ему безразличен факт того, что шпала стоит прямиком за спиной и контролирует его. В душе все разъедает ядом непонятной обиды и горестной правды. Антон в самом деле жертвует собой, но никогда не получает ничего в ответ, лишь влюбленные взгляды, которые исчезают быстрее, чем успевают появляться. Да, он отдает свое здоровье, но... Если себя он не сможет защитить в такой же ситуации, то хотя бы этим девушкам он поможет, подарит им надежду, что не все парни ублюдки. Даже если когда-нибудь Антон умрет от потери крови, даже если в него воткнут нож по самую рукоятку, даже если украдут его последний вздох самым наглым образом. Просто потому, что люди заслуживают счастья, даже если их разум затмевает густой туман с едким газом, делающим человека хуже, чем он есть на самом деле. Антон помнит, как Дима спас его от школьных хулиганов в первом классе, до сих пор вспоминает это каждый раз, когда боль, кажется, может располовинить все органы, а стоять почти нет сил. Это воспоминание всегда будет с ним, потому что именно Дима направил его в эту сторону, сторону помощи тем, кто слабее. «Когда-нибудь и ты кого-нибудь будешь защищать, просто потому что тебе понравится чувствовать себя тем, кто может подарить кому-то надежду», — эти слова всегда останутся в его сердце. Дима был тем, кто подарил ему надежду, поэтому Антон, чтобы вернуть ему долг, будет дарить ее другим. Ведь порой надежда — единственное, что делает человека настолько живым. — Тут уж скорее у тебя горе от ума, чем у меня, Антоша, — Данил грустно улыбается, зная, что тот этого не видит, а после приобнимает его. Черемисин застывает, перестает думать о чем-либо и не понимает, что случилось с Гавриловым. Он пользуется тем, что тот ослабляет бдительность, и вырывается, сразу же уходя в сторону дома. Нет, Антон все понимает, но такого он точно не сможет понять. Что за прилив нежности? Гаврилов ведь сам утверждает, что Антон до чертиков раздражает его, так в чем проблема? Впрочем, ну и пофиг на него. Черемисин потом об этом подумает, когда будет дома. Сейчас он просто позволит себе немного окунуться в свои грезы, пофантазировать о том, что наверняка не станет правдой, потому что долго находиться в больно колющей реальности очень тяжело и проблематично. Антон верит, что все можно исправить. Антон верит, что все случается только к лучшему. Антон верит, что все пролитые из-за боли слезы когда-нибудь превратятся в слезы радости. Наивно? Очень. Но что поделать, ведь помимо этого Антон сильно верит, что когда-нибудь жизнь наладится.