Romeo and the Pirate from Tortuga

mindless self indulgence — written in cold blood И он продолжал читать, так надменно, искажая голос до невероятно противного и хриплого звука. И Эмерсону это нравилось. Нравилось слышать смех, адресованный глупому аристократишке, нравилось видеть, как он готов сорваться с невидимой цепи. А тут было всего два варианта развития событий. Либо он сорвётся в истерику, либо кинется на Барретта. И то, и другое позабавило бы пиратов. Они каждый день видят вокруг себя одно и то же, те же лица, те же волны, даже пьяные драки переставали веселить, но вот, сенсация, появился новый актёр в их «театре». Такой вот нетронутый изнеженный цветочек. Ромео. — Когда ты заплачешь? Ну же, заплачь, это так заводит. Последние слова он шептал, наклоняясь всё ниже к лицу Лейта, который всё сильнее вжимался в мачту. Казалось, он вот-вот проломит её своей худощавой спиной. — Плачь! Принцесса, я бы ударил тебя, чтобы увидеть слёзы, но нам нельзя трогать твоё личико. Все слышали? Поддерживающий голос пиратов, прерываемый лишь смехом, ещё сильнее давил на Ремингтона. Он чувствовал, что разрывается на куски. Его редко кто ценил и понимал на суше, а на море он — в окружении безграмотных бандитов. Что лучше? Наверное, быть не на море, а в нём самом. — Иначе нам не дадут за тебя выкуп. Пират медленно гладил парня по волосам, слишком увлекаясь этим с каждым движением. Его взгляд жадно заглядывал под расстегнутую рубашку, а Лейт боялся встретиться с ним и вообще пошевелиться. Барретт мог мучать поэта странным поведением и его собственными догадками часами, если бы не голос одного из экипажа. — Заканчивай, Эмерсон. Шоу прекрасное, но тут все хотят немного… — Он мой, только мой. Имею полное право на это! — резко огрызнулся парень и, выхватив нож, направил его в сторону мужчины со шрамами. Тот тоже выглядел так, будто был готов сорваться с места, да и вся команда чего-то предвкушала. Может, возможности позабавиться с этим парнем у мачты, может, поножовщины. — Эмерсон, Фрэнк, остановитесь живо. Джи вышел между ними и одним серьёзным взглядом разогнал всех окружающих его пиратов по своим делам. В конце концов, надо было вставать на новый курс после уклонения от изначального маршрута. — Эмерсон придумал план и сообразил, как нам получить деньги, а в лучшем случае и проплыв на Тортугу. Мальчишка его, это не обсуждается. — А как же благо команды, Джи? Айеро сложил руки на груди и выгнул бровь, стараясь всем видом указать на то, что относительно малолетний Барретт не может ему указывать. — Большим благом для команды будет уметь сдерживать свои порывы и терпеть. Это отличное качество. На этом спор был окончен, толком даже не начавшись. Фрэнк плюнул на палубу чужого корабля и по доске сошёл на другой, за ним и Джерард, дожидаясь только Эмерсона с пленником. Парень быстро и крепко, даже слишком, завязал Лейту руки и заставил встать на ноги, чтобы он сам шёл по «мостику». Ремингтон долго смотрел себе под ноги, рассматривая глубины Карибского моря между двумя суднами, а иногда оглядывался назад, замечая, как Барретт медленно теряет терпение. Он бы стоял ещё, правда попытался бы показаться пиратам упрямым, но его идею разорвал парень позади, вместе с одним из листков в книге. — Упс, случайно вышло. Может, эту пыльную книжку вообще помыть стоит? Он вытянул руку над пропастью между кораблями. В любой момент дело всей жизни поэта могло упасть в ненасытную глотку моря. Оно топило, наверное, тысячи кораблей, загубило миллионы жизней, а от маленькой книжки оставит только колкое воспоминание у Лейта и смехотворное зрелище для пиратской команды. — Я… Иду. Парень шагнул вперёд, тут же понимая, как сильно у него кружится голова. Доска под ногами, когда Лейт был на середине пути, шаталась всё сильнее, или ему только казалось так, когда очередная волна вздымала корабли над поверхностью океана. Всё-таки не выдерживая, Эмерсон толкнул пленного в спину так, что тот повалился на палубу, раздирая штаны на коленях, и, разорвав путы на запястьях, опёрся на руки, расцарапав ладони в кровь. Пират был готов поклясться, что эта ткань одежды была очень дорогой, даже неприлично, по его меркам. Он бы с удовольствием наблюдал, как граф перед ним медленно треснет под давлением взглядов и усмешек, но тот молчал. Молчал и держался, даже когда Барретт снова пнул его в спину, чтобы блондин точно растянулся на полу и выглядел жалко, даже слишком. Но он всё ещё молчал и ничего не делал. — Ты что, язык в задницу засунул? Парень убрал доску между кораблями, чтобы они наконец могли отплыть, но он ещё не доделал всё, что хотел сделать при всей команде. — Энди, друг мой, принеси воды. Я думаю, что принцесса хочет умыться… Не так ты представлял пиратов, да? Грезил о море, о свободе? Бирсак отвлёкся от работы и тяжко вздохнул, взяв какую-то флягу в свои измазанные золой руки. Он точно знал, что Барретт вряд ли думает о том, что сейчас делает. — Переигрываешь, Эми. Энди усмехнулся и отошёл в сторону. Его это шоу явно интересовало меньше всех, и Ремингтон заметил это, ненадолго оторвав лицо от пола, но тут же сильно сожмурившись от резкого хлопка воды по коже. Эмерсон почти кинул флягу ему в лицо, присев на корточки, будто перед собачкой или ребёнком. Это было больно, вода может причинять боль, Лейт всё больше убеждался в этом, потому что вода качала на своих плечах подобный сброд, морских разбойников, и была с ними явно слишком ласковой. Этим не могла похвастаться рука Эмерсона, пока он размывал чёрные разводы туши по лицу пленника, с каждой секундой улыбаясь всё больше. — Ты золото, знал об этом? До Ремингтона не сразу доходил смысл этих слов. Где-то в первые секунды, не особо задумываясь, он подумал, что пират сделал ему комплимент, но, заново осознавая сказанную им фразу, пытался отползти назад. — Ну же, куда ты, золотце. У тебя такие красивые белые ресницы. Ты альбинос. С этим недугом Ремингтон родился. С малых лет он знал, что он маленький уродец, бастард. Родители не говорили этого напрямую, но Лейт видел это во взгляде матери, когда ему было десять, видел холод в отношении отца к нему. Такого не было с другими мальчишками, которые, когда он пытался играть с ними, тут же разбегались. Гувернантки часто шептались между собой и думали, что говорят тихо, гадая о том, заразно ли это. Но Лейт был просто чертовски везучим. Да, он считал себя уродом, но к счастью одна из умных женщин познакомила его с косметикой. Это были лёгкие тени из сажи или подводка. Иногда парень додумывался мазать ресницы простыми чернилами, на брови наносил растёртый кофе. Делал всё, лишь бы скрыться. Даже ссылал сам себя подальше от родного дома. У него никогда не было друзей, даже просто знакомых, чтобы говорить, изливать порывы творческой души. Для всех он был хуже чумы. Белой вороной. Когда он забрёл по улицам к театру, он ощутил что-то в груди. То же самое чувствуют другие люди, когда гладят любимую собаку, или чувствуют запах чего-нибудь вкусного с родной кухни, или когда комнату наполняет треск сухих брёвен из камина. Ремингтон почувствовал, что нашёл свое место, настоящий дом. Простая, зачастую самодельная косметика сменилась театральным гримом, поэт нашёл тех, кому он был интересен и нужен до тех пор, пока они пребывают в неведении. Он даже мог бы найти себе девушку, была одна, очень красивая, и имя тоже звучное, литературное, но его увлечение было раскрыто. Представить сложно, как отец Лейта, командующий флотом Англии, был зол. Настолько, что Ремингтону вправду пришлось носить белила на лице, чтобы скрыть синяк в районе скулы. И вот снова он был подставлен собственной болезнью, белой чумой или холерой. Только вот Эмерсон отличался. Он назвал уродство Лейта красивым, он загляделся на него, не отрывал взгляда от практически незаметных ресниц, мягко-розового оттенка губ, настолько бледного, что этот цвет походил на морской жемчуг. Ремингтон тоже смотрел на него, успел что-то напридумывать в своей голове, может, понадеялся на жалость. Он слишком романтизировал взгляд пирата, вспомнил те романы про открытое море, может, на долю секунды, всего на миг, улыбнулся, но его надежда быстро разбилась об скалы. — Такая экзотика. Если нам не заплатят за тебя, отброса из сгнившей бочки, выкуп, то можно продать твои кишки на побережьях Африки. Части тела альбиноса, по слухам, помогают насылать сильные заклятья. Ремингтон нервно сглотнул, осознавая каждое слово. Он слышал о таком, всегда боялся, оглядывался в каждом переулке, когда жил в городе. Его и вправду могли убить, ещё в детстве он почти попрощался с жизнью. Странный молодой человек с тёмным оттенком кожи представился настоящим магом, долго и слишком увлечённо объяснял шестилетнему Ремингтону, какие загадки таит его сердце, как ценен каждый его палец. И окончательно этот мужчина съехал с катушек, когда взял руку мальчишки в свою, аккуратно поглаживая каждую фалангу и чуть ли не пуская слюни. В итоге гувернантка вернулась во двор вовремя, и только спустя почти пять лет Лейт понял, что с ним могло произойти. Догадки были страшными. Может, он отрубил бы ему руку, выкрал, изнасиловал бы этого и так забитого ребёнка. Но поэт эти одержимые глаза никогда не забудет. Записки о них так же покоились где-то в книге, в самом начале, когда он начал распутывать свой перепутанный ком мыслей тонкой чёрной нитью чернил. Да, Эмерсон мог легко найти эти записи, а вместе с ними — новый повод для унижений. Но, кажется, на сегодня он закончил. Парень выпрямился, от чего вся команда решила разойтись по делам. Не будет уже ничего такого, что им стоило бы видеть. Точно не то, чего не хватало пиратам так давно, с тех пор, как отец Лейта отдал приказ контролировать морскую территорию у Черепашьего острова. Каждый таил неимоверную ненависть к этому человеку, отчасти она отразилась и на младшем. Поэтому пираты так смеялись, искренне, как будто в последний раз, выплёскивая все накопившиеся эмоции. И только в паре лиц из этого сброда мелькнула мысль: а может перед ними и вправду Ромео. Это понимание мелькнуло и у Барретта, но он слишком углубился в свой азарт, заигрался и уже не мог сказать себе «стоп», за шкирку затаскивая Лейта в трюм. Он не остановится из-за какой-то там здравой мысли в его больной головушке. — Как тебе твой новый дом, принцесса? Может, тебе тут перину постелить? Увы, на этом корабле нет такой роскоши. — Заткнись, оставь меня в покое, отвали! После долгого молчания голос Ремингтона сорвался на крик, такой надрывный и отчаянный, что некий свет мелькнул в глазах пирата, но быстро померк, оставляя лишь черноту и похоть. Она была дикой, как кобыла в поле, на неё не найти мастера, чтобы подковать, не найти седла. Так же порыв Барретта вряд ли усмирил бы крик, мольба оставить парня в покое. Эмерсон подталкивал его к балке посреди трюма, прижимал к деревяшке спиной, давил своим туманным взглядом, который глядел в самую душу, заставляя её сворачиваться, как клочок старого пергамента. — Хватит… Это всё не увязывалось в голове Ремингтона, он считал происходящее чем-то нереальным, просто невозможным. Парень, чёртов пират, пытался поцеловать его, жадно проводил руками по телу поэта, щипая за любые изгибы. Может, это всё просто морская болезнь, проклятье? Да, точно проклятье, за все проступки парня, за обман, за то, что он подверг сомнению решение собственных родителей. Но почему бог проклинает его за грехи ещё одним грехом? Всё происходящее Ремингтон правда воспринимал как магию, колдовство. Господь точно не был бы с ним так жесток, наслав на парня пирата. Вероятно, когда-то он наткнулся на ведьму. А может и сам Эмерсон ею был. На него не действовали толчки, лёгкие удары, какие только мог нанести Ремингтон. В итоге пирата это достало. Сопротивление. Он отошёл, всего на метр, чтобы снять с себя ремень. Он был из настоящей кожи, видел многое, но держался молодцом. Даже две кобуры от пистолетов не оставляли на нём и следа. Значит, и руки несчастного аристократишки выдержал бы. Лейт пытался уйти вбок, за балку, но пират схватил его за край расстегнутой рубашки и оттащил назад, к себе. Наверное, всё-таки стоило застегнуться ещё там, на другом корабле. Бледная кожа слишком быстро сгорала на солнце, а любые неаккуратные касания оставляли синяки. Они точно останутся от ремня на запястьях. Барретт не жалел пленника, крепко утягивая кожаное изделие вокруг таких хрупких на вид рук. Он поднёс их к себе, проводя языком по открытым местам, ему казалось, что он оставляет свои следы на чём-то драгоценном, сделанном из мрамора. В его власти было само искусство. Пока ещё лёгкие укусы, через ткань рубашки, от кисти и до плеча, заставляли дрожать, ноги подкашивались, и Эмерсон чувствовал эту слабость своего мальчика из мрамора. Поэтому решил взвалить его на старый сундук где-то в углу забитого хламом трюма, разворачивая к себе спиной, чтобы было легче справляться с ним, хотя видеть только затылок человека Барретт не любил. Очередная попытка выкрутиться из чужих рук не прошла успешно. Ремингтона только сильнее вжали в этот грёбаный деревянный ящик, до колющей боли надавливая на рёбра. В своих действиях пират не был скромен, он наслаждался каждым сантиметром ослабленного тела, потому что парень перед ним совсем сдался. Стиснув зубы, Лейт начал терпеть. Он терпел, когда рубашка сползала с плеч до лопаток. Поэт даже не дёрнулся, когда, как раскаленные угли, укусы оставались на его шее, спине. Барретт даже как-то ласково одарил влажным поцелуем каждую лопатку, так как вправду представлял, что собирается использовать в удовлетворении своих греховных потребностей само искусство. Хрупкое и утончённое. Пират чувствовал удовольствие, когда понимал, что портит что-то своими руками, пока спускал давно надоевшие штаны со своего личного экспоната. Это худое, даже слишком, бледное тело, длинные ноги. Да такого не могла Эмерсону дать даже самая дорогая шлюха с Тортуги. Все они были потасканными дешёвками. Парню всегда нужно было что-то свежее, новое, лучшее. Этим был Ремингтон. Но Барретта бесило, что он молчал. Да, крутился из-за каждого укуса, пытался дать отпор, но молчал. Он хотел добить Ремингтона, заставить кричать снова. На этом его сдержанность сошла на нет. С него хватило наслаждений этим телом только пальцами, он должен был почувствовать его всего. Поэт где-то в сознании понимал, какую боль ему предстоит испытать, и в очередной раз нервно выдохнул, когда ощутил немного щекотные касания пальцев на внутренней стороне бедра. Они оставляли какие-то узоры, который граф никогда не поймёт, да и ему стало не до этого, когда он резко почувствовал что-то чужое внутри себя. Парень взвыл, впивался ногтями в гнилые доски сундука, от чего щепки вонзались в его пальцы. Но эта боль не могла сравниться с той, которая сковала всё тело. Эмерсон замер, пока не двигался в нем, просто хотел ещё раз пройтись рукой по спине парня, огибая сильные укусы, от которых, вероятно, останутся синяки. Краснота на его коже явно говорила об этом, разгораясь костром среди белоснежного мрамора. Наслаждение было недолгим, стараясь сорвать очередной крик с нежных губ Ремингтона, пират резко толкнулся ещё глубже, постепенно наращивая темп. Он дал поэту лишь пару секунд, чтобы привыкнуть к боли, и начал частые, резкие движения. Лейта почти парализовало. Каждое движение расходилось новой волной боли от самого источника до кончиков пальцев. Сердце бешено стучало в висках. Лютейший страх, вместе с болью и частыми движениями, выливались в странный ком вовсе неразборчивых эмоций. От ненависти до желания умереть, просто провалиться от того, как граф был унижен. Сильнее, чем когда-либо. Через крики хриплые и довольные стоны Барретта почти не слышались, но Ремингтон понимал: возможно, скоро его отпустят, и каменное тело свалится на пол. — Как мне нравятся твои ноги. Цепкие пальцы крепко сжали бедро альбиноса, отводя его в сторону. Под конец Эмерсон ещё сильнее ускорил темп, добиваясь окончательного, надрывного крика от парня. Рука пирата, усеянная разными кольцами, от перстней, до совсем тонких, звонко хлопнула по раскрасневшейся ягодице. Из-за колец такая нежная кожа треснула, как часть настоящей античной статуи. Из небольшой ранки на пальцы Барретта попала кровь. Да, на старых статуях оставались трещины, но они проносили эти раны жестокого времени всю жизнь и держались по сей день, отражая собой идеал человека. На Ремингтоне тоже были трещины, как личностно, так и на самом теле. Но он не разваливался, не плакал, как бы Эмерсон не пытался добиться этого ранее. Парень бы назвал нервы поэта не стальными, а мраморными, потому что осознавал, как аккуратны и плавны все его движения, черты лица, изгибы тела, будто отражение самого золотого сечения. Барретт как-то судорожно глянул на подтёки и, закончив своё дело, отошёл, вытирая руку о спущенные штаны, которые он быстро пытался натянуть, но без ремня они держались не так крепко. Ремингтон не мог выдавить ни слова, кроме стона боли и тихих ругательств: — Ублюдок. Но ничего не услышал в ответ. Лёгкие будто схлопнулись, не выпуская в себя никакого воздуха. Лейт задыхался, бился в лёгкой судороге, медленно сползая на пол. Он практически не мог двигаться сам, тело сковало, руки немели из-за ремня, что-то липкое внутри себя самого вызывало отвращение и рвотные позывы. Ремингтон определённо был проклят.

***

Дыхание постепенно приходило в норму. Барретт быстрым шагом прошёлся по палубе, заглядывая в тёмную воду с носа опустевшего корабля. Кто знает, что там, на дне, раз даже лучи догорающего солнца не могли осветить его. Эмерсон любил смотреть на то, как дневное светило умирает каждый вечер, отдавая грешной земле свои последние, самые яркие и насыщенные лучи. Небо было так разукрашено, будто кто-то неаккуратный разлил фужер дорогостоящего вина на синие скатерти. Красные оттенки постепенно расплывались, переходя в более бледные жёлтые и оранжевые, а на границе с ночным сумраком были самые тёмные, словно ядовитые, капли фиолетового пойла. На губах оставался какой-то кислый привкус от этой картины, пират проносил её через себя целиком и полностью, во всех красках. Также на языке был вкус чужой крови. После полного наслаждения здравый ум возвращался под шляпу, прямо в голову парня. Он до боли закусил щеку, понимая, что на какой-то час стал тем, кого сам боялся увидеть в зеркале. Эмерсон всю жизнь старался не ставить эмоции и потребности выше ума, в конце концов, этого требовала его должность. Сотни разных мыслей перепутывались крепкими морскими узлами. Чтобы успокоиться, да и просто от скуки, Барретт достал ту книжку своего мальчика из мрамора, который только что удивил его своей стойкостью, хотя пират считал его глупой игрушкой, просто избалованным аристократом… Пока не решил коснуться порождения его души. Его мысли иногда поражали. Барретт погружался в эту личность, пока зачитывался страницами из книги парня. Как оказалось, там были не только стихи, но и прочие записи. О театре, о жизни вне его «истинного дома», об отце и других проблемах, коих оказалось слишком много. Чем ближе к самому началу ведения книги Барретт подбирался, тем сильнее портился почерк, строки выражали большую неуверенность, отреченность и страстное желание умереть, как будто это было чем-то хорошим. Выходом. Почти в каждом из своих первых творений Ремингтон упоминал виселицу или пистолет у виска. Отчётливо читалась его обида на весь окружающий мир, на людей, которых Эмерсон тоже ненавидел, и до того, как стал пиратом, и по сей день. Лейт, судя по всему, был ещё ребёнком, когда писал это. Некоторые выражения были глупыми или совсем детскими, но поэт явно пытался казаться серьёзным в своих достаточно верных доводах. И, что самое страшное, Барретт был с ним согласен. С глупым аристократом, начитавшимся книг. Но пират вовсе не додумался, что это была его оболочка, защита от внешнего мира, который с лютой ненавистью выталкивал за свои черты талантливого, тогда ещё более молодого, поэта Лейта. — Да греметь тебе вечность якорями… Он говорил больше пустоте, чем самому себе, а причина ночных рассуждений, возможно, давно спала среди пыли и мешков с разными припасами. — Ага, я тоже тебя люблю, Эми. Повернув голову вбок, Барретт только заметил своего дружка. Ночь всегда поглощала Бирсака с головой, покрывая своей добродушной только к нему тьмой. Это время было идеальным для боцмана. Он всегда доделывал последние корабельные дела один, в тишине, и Эмерсон понимал почему. Они оба были далеки от пропитых насквозь, бывалых пиратов, хоть и постепенно скатывались к этому. — Первое: я не загруженный, я думаю, второе: нет, мне абсолютно плевать. — Но я ничего не спросил. Энди усмехнулся и встал недалеко от края, оттягивая и привязывая канаты к бушприту, чтобы закрепить паруса в одном положении. — Я по твоим глазам всё вижу, слишком хорошо знаю. Барретт быстро убрал книжку обратно под кофту и как-то хмуро глянул вперёд, будто ожидая увидеть землю или порт, к которому они плывут, но там была лишь непроглядная тьма и, казалось, бесконечное море. — Как скажешь. Просто в моей голове что-то сломалось. — Такое бывает редко. — Согласен. Они ещё долго стояли так, в одиночестве, медленно прогружаясь во тьму ночи и молча. Разговор просто-напросто вряд-ли бы завязался. Барретт был полностью уверен в том, что боцман бы не понял его, да и их дружба держалась только на равном возрасте и отреченности от остального экипажа. Оба знали это, но как будто не замечали, обычно переговариваясь во время дневной работы. Всё их общение складывалось из шуточек, каких-то забавных историй, на которые они нарывались, но в их товарищество никак не могли ввязаться разговоры о чём-то, что тревожило душу одного из парней. Если бы не Джерард, который разогнал пиратов по каютам, то, наверное, парни бы простояли так долго. Всё-таки простое присутствие кого-то рядом успокаивало. Чьё-то тихое дыхание сбоку правда помогало отвлечься, но уже в каюте Эмерсона такого не было. Мысли снова пассажами ударили в голову. Одна за другой не давали сомкнуть глаза, заставляя вновь и вновь смотреть в потолок каким-то отреченным взглядом и гладить тонкую книжку по корочке. Один из листов Барретт загнул ещё будучи на палубе. Там был короткий, но очередной, казалось, требующий конца всего, стих. Конца Ремингтона. Слух приласкал звук рвущейся старой бумаги. Парень вправду находил его приятным и долго водил пальцем по оторванной странице, как-бы заранее извиняясь перед отражением души Лейта. Но теперь её кусочек висел на стене, рядом с картами, чертежами, вроде бы чем-то более важным и серьёзным, но при этом Эмерсон воспринимал этот стих слишком тепло и трепетно, рассматривая аккуратный почерк на протяжении всей ночи. Скажи мне, свет луны затмлённой, Легко ли там, вдали, висеть И быть сей тьмою окаймлённой, И мёртвым панихиды петь. Может давно судьбы завет Стал для меня совсем не годен. Скажи мне, милый тусклый свет, Когда б я был как ты свободен, То мог бы я пойти к тебе? Как странник, в этом мире чуждый, Быть может, тоже в этой мгле, Я стану ласковый и нужный.