Romeo and the Pirate from Tortuga

catfish and the bottlemen — soundcheck Бесконечная качка постепенно выбивала сознание из равновесия. Перед глазами всё, казалось, плыло, а может, так было и на самом деле. Лёжа на дне небольшой лодки, Себастьян только и мог смотреть вверх, через слепящие лучи заходящего солнца, изредка подгребая по воде. Мутным взглядом он судорожно смотрел на компас. Руки тряслись вместе с маленькой стрелочкой, из-за чего мужчина нервничал ещё сильнее. От изначальных благородных мыслей «Спасти Ремингтона» осталось только истеричное «Выжить. Выжить. Выжить». Мозг просто не мог выдать ничего, так как инстинкт самосохранения завладел каждым его уголком. А жажда и голод доводили порывы сознания до абсурда. Ногти Данцига были сгрызены в кровь, пиджак изорван в клочья, иногда зубами. Иностранец ранее никогда бы не поверил, что сможет сойти с ума так быстро. Сколько он плыл? Третий день? Солнце точно заходило в третий раз. А сколько ещё закатов в этой жизни сможет встретить Себастьян? Каждый из них мог стать последним, поэтому под конец дня мужчина находил в себе силы приподняться на руках, чтобы разглядеть закат, который каждый день провожал ранее, но не ценил так, как сейчас, будучи на грани жизни и смерти.

***

Жизнь, вероятно, дана человеку для того, чтобы он существовал моментом, использовал каждую секунду по полной, насыщая эту самую жизнь всё новыми и новыми красками. Но что делать, если в один момент на твою картину серого, размытого мира разлили чёрные чернила? Покрыли всё густым, непроглядным сумраком? Вероятно, молить о полной противоположности всего сущего. Молить о том, от чего нормальный человек бы бежал. О смерти. Ремингтон потерял возможность хотя бы ощущать наличие выбора в своей жизни. Череда событий сложилась так, что парень терял всё, от веры, до самого себя. Всё сломалось слишком быстро, из-за чёртового корабля, из-за одного единственного пирата, которого поэт винил в том, что последние крупицы надежды начинали сыпаться сквозь пальцы, как песок. Хотя, может, Лейт и ошибался, ведь посыпалось всё гораздо раньше. И нет, не когда его решили женить вообще в другой части захваченной Америки, а когда Ремингтон понял, что ему нет места в этом мире. Когда он завёл книгу-дневник. Понятие мира, конечно, было уже, чем есть на самом деле. Для молодого парня миром было творчество, в котором можно было потеряться, просто исчезнуть с глаз светского общества, другого мира, где Ремингтону места не было. Наверное, этот взгляд будет сниться парню в кошмарах. Он помнил, как в каждый момент разочарования у отца начинали дрожать губы так, словно они сейчас пойдут трещинами, но с годами появлялись только возрастные морщины. Ремингтон помнил, как с каждой выходкой взгляд отца каменел, становился всё более пустым, просто не давал вновь, как когда-то в детстве, заглянуть вглубь, туда, где покоилась чёрствая душа. А может, её и вовсе никогда не было, просто маленький Лейт хотел её видеть, верить в то, что его кто-то любит. Часто то, что было интересно в детстве, в настоящем уже не кажется таким ярким. Единицы любимых, искренних воспоминаний омрачает познание мира далеко не в лучших его красках. Ремингтон хотел взвыть от этого понимания. Здесь, в полной темноте, он слишком закопался в свои мысли, прокручивая в голове все события прошлого и настоящего. Закопался в собственную боль. И вправду, он никому не был нужен, только думал, что занимает какое-то место. Даже мать была, по сути, трусихой, которая не могла ничего сказать или сделать, банально пожалеть. Ремингтон хотел рыдать, впервые в своей жизни. Он хотел просто захлебнуться собственными слезами, которые были лишь ощущением чего-то несуществующего на щеках, немного пощипывая глаза. Лейт уже не мог плакать, так как излил бурю эмоций ещё вечером, сгибаясь от боли и судорог, как яд протекающих по всему телу. Парень вряд ли уснёт сегодня. Позвоночник ныл, будто требуя разогнуть его, но Лейт не мог даже выпрямить ноги, только прижимая их к своей груди, чтобы хоть как-то согреться и чувствовать защиту в этом проклятом сыром месте. Ремингтон готов был поклясться, он слышал какие-то звуки в углу, прямо над ухом, где-то за сундуком. Что-то вправду скреблось об старые доски. Парень не знал что это или кто. Одна его часть надеялась, что это просто крыса, другая не хотела верить, что в этой комнате есть что-то живое, кроме самого поэта, предпочитая версию, что в подобном месте в сундуке вполне мог водиться демон, благодаря которому пираты и наводили ужас на каждый проплывающий корабль. Демон этого корабля и вправду был шумным. Этот обитатель грохотал всегда в моменты одиночества Ремингтона. Тряс ящик с бутылками, переворачивал что-то в мешках, ходил своими тяжёлыми невидимыми сапогами по полу и скрипел. В эту ночь он, видимо, решил повеселиться, считая, что графу было мало ужасов. Он скинул кувшин, из-за чего тот разбился, но на этом всё не кончалось. К ночному шабашу присоединился надрывный, осипший крик альбиноса, который сильнее вжимался в угол трюма, как бы стены не давили на кости. Лейт и так задыхался от страха, словно из груди выбило весь дух, а лёгкие схлопнулись. Грудь медленно и тяжело вздымалась, как под давлением неведомой тяжести, из-за чего разум с новой силой охватывала паника. Ремингтон прикусывал костяшки, оставляя слабые следы, но челюсть всё равно тряслась. Любое движение давалось тяжело и мучительно, поэтому мозг решил всё это закончить. Лейт просто сомкнул глаза, отключившись.

***

Было очевидно, что проснётся Лейт от подступившей тошноты. Противный ком встал где-то в горле, но избавиться от этого ощущения не получалось, парню было просто нечего выдавить из себя. Желудок словно прилип к спине, оголяя черты рёбер и издавая звуки, подобные крикам подбитых китов. Хотя бы к качке организм Ремингтона привык. За ночь ему перестало казаться, что земля ходит под ногами сама по себе, будто черепаха из давних мифов решила станцевать мазурку, приближая самого поэта к тому, что он может начать танцевать с ней, только вот на смертном одре, при чём так дико и резво, что сорвётся быстрее сам. А пока парню стоило бы попытаться встать с места. Без помощи рук это, конечно, было сложно, да и ноги слегка подрагивали, но хоть как-то отходили от острых ощущений. Ремингтон долго разглядывал свои колени, медленно разгибая их, чтобы лечь пластом, переворачивался на спину он так же аккуратно, будто делал что-то плохое и запретное. А вот дальнейшие действия не увенчались успехом. Стоило лишь приподняться в пояснице, как область таза снова пронзила резкая боль. В этот момент Лейт ненавидел всё вокруг, начиная от Эмерсона и заканчивая собственным существованием. Он снова лёг на спину, наклонив голову вбок, будто пытаясь найти ответ у пустоты. Но он не увидел там сплошной тьмы. Из-под двери виднелась щелочка света, тонкой линией разрезающая глаза парня, из-за чего он зажмурился. Не хватало только того, чтобы Ремингтона начал доставать ещё и свет. Может, этот луч хотел сделать лучше, приласкать бледную щеку, но Лейту сейчас не до чувств ранимого осколка солнца. Его беспокоили скрип ботинок об палубу и сами шаги кого-то из пиратов. Или обидчивый лучик решил отомстить, или нечто высшее не до конца испортило жизнь поэта. Дверь распахнулась, впуская ещё больше света. Переворачиваться смысла не было, не получилось бы, поэтому парень прикрыл лицо онемевшими запястьями, которые почти не чувствовал. Вчера вечером Барретт не особо подумал о том, что слишком сильно связал его руки ремнём. Грубая кожа ни капли не жалела Лейта, кончики пальцев уже практически не покалывало от заноз. Он просто их не чувствовал, как и собственное лицо, даже когда касался его. Кто-то появился в дверном проёме, перекрывая лучи солнца, сквозь пальцы виднелась его тень. Вблизи шаги казались ещё более тяжёлыми. Человек подошёл к Ремингтону и пустил поток крови к кистям, когда снял ремень. Руки медленно опустились, разгибаясь с тихим хрустом. — Не советую на меня нападать, правда, не стоит. Это был не Эмерсон, но голос был знакомый. Граф слышал его, когда ещё только упал на корабль пиратов. Глубокий тембр, чуть ниже, чем у Барретта, но более… Спокойный? Внушал доверие больше, чем тот, походивший на смех плешивой гиены. — «Переигрываешь, Эми.» Да, это был Энди. Эмерсон назвал его так. Именно этому парню было всё равно, только он смотрел на «шоу» с абсолютным равнодушием. В нём тогда не было сострадания, но Ремингтон был благодарен, что не было и насмешки. Даже сейчас она отсутствовала. Мужчина просто поставил тарелку с чем-то непонятным перед парнем и сел у стены. — Я сейчас не в состоянии на кого-то лезть… Немного свободы, всего капля, но развязанные руки уже радовали, пока парень теплом выдыхал на них, чтобы хоть кто-то привести в нормальное состояние. Это интересовало куда больше, чем непонятная каша в тарелке, но Ремингтон долго смотрел на неё, недоумевая, как её вообще есть, если он даже сесть не мог. Пират заметил рассеянное поведение парня, в какой-то своей манере выгибая бровь. Было что-то особое в этом, словно напрягалась только одна мышца, а остальные части лица оставались неподвижными. Словно каменными. — Подняться хотя бы можешь? В ответ лишь молчание и тихий шум моря где-то за стеной. Мужчине всё было и так понятно, поэтому он встал с места и приблизился, поднимая парня за локти так, чтобы он ничего не касался своим больным местом. — Спасибо. Они поравнялись. Пират был лишь немного выше, что всё равно удивляло. Ремингтон редко встречал кого-то подобного. Телосложение явно подводило обоих, было худощавым, но Энди выглядел более крепким. Что ж, это было ожидаемо. — Ты бы поел, а то есть и другие рты, что не против сожрать лишнюю порцию, свиньи. Пират снова отошёл, будто не хотел мешать. Лейт всё же не торопился есть, оглядывая странную кашу со всех сторон. — На кораблях порции расписаны только на команду, откуда у вас лишняя? Хриплый смешок был первым звуком, который дал понять, что у Энди всё-таки есть эмоции. Он качнул головой из стороны в сторону и быстро бросил: — Это половина моей порции. Стоило Лейту поднести еду ко рту, как он тут же закашлялся то ли от слов парня, то ли от запаха рыбы с разварившейся крупой. — Зачем? Искривив лицо парень начал есть, совсем понемногу, большего организм позволить не мог. Как бы голоден он ни был, помойкой становиться тоже не собирался. — Там, где я раньше служил, такое было нормой. Когда мы находили моряков, среди обломков других кораблей, приходилось делить порции, чтобы помочь. Это называется честь. — Честь у пиратов? Энди выпрямил спину, даже немного прогнулся, задирая нос. — Офицер Английского морского флота Бирсак! Ремингтон немного улыбнулся. Это слово его преследовало с детства. «Ты должен стать офицером когда вырастешь, Лейт младший!», «Не опозорь свою фамилию!». — Значит, ты Бирсак… Я слышал что-то о тебе. Но мужчина ничего не ответил, прикрывая своё лицо чёрной чёлкой. Скрывать эмоции смысла не было, они так и не проявились на лице пирата. Скорее, он хотел спрятать глаза, просто увести их, будто они могли выдать что-то тайное. И видимо поэту не стоило в это лезть, но уже было поздно. Энди решил уйти, забрав полупустую тарелку с собой. Ремингтон захотел заистерить почти сразу, борясь с желанием кинуться на дверь и кричать о том, чтобы мужчина не уходил, вернул мерзостную стряпню, но капля гордости всё же осталась. Этого хватало, чтобы не унижаться до конца перед целым экипажем. Остальные пираты наверняка услышали бы всё. И сам Энди тоже. Но пират ли он вообще? Ведь сам сказал, что был офицером. Дело по Бирсаку граф слышал раньше. Оно было серьёзным и, вроде, как-то связанным с испанцами. Слишком сложно для понимания, а Лейт знал слишком мало деталей той шумихи. Но смертную казнь, этот приговор Ремингтон помнил невероятно точно, как и собственный страх во время прогулок по улицам, когда по городу пошло известие о поджоге отделения смертников в тюрьме и недосчёта одного трупа. Парня правда тревожило то, что этот выживший начнёт мстить тем, кто обрёк его на смерть. Старым коллегам, управляющим, их семьям. Многие знали Ремингтона в лицо, но, может, не придавали особого значения крашенному мальчишке в порту. Вот и не тронул его никто тогда, после побега. Кажется, сейчас Лейт понимал, почему. Тому смертнику это было просто не нужно. Он преследовал другую цель. Бежать. — Да, Энди? Поэт кинул эти слова куда-то в пустоту, словно думал, что его мысли слушают прямо за дверью. Но ответа не было. Поэтому, горько усмехнувшись, Ремингтон сполз спиной по стенке, закрывая лицо руками.

***

Ремингтон честно пытался уснуть. Руки больше ничего не держало, парень не чувствовал эту беспомощную немоту от запястий до кончиков пальцев, но и предпринять ничего не мог, просто понимал, что шансов нет. Море сегодня было спокойнее намного, видимо, пыталось хоть как-то сгладить пребывание поэта на корабле, убаюкивая лёгкой качкой и неразборчивым шёпотом волн. Это бы походило на колыбельную осипшей, но доброй и милой женщины, которая пыталась донести важный смысл своих песен о прошлом, о мудрости времён и глубинном спокойствии, но Лейт просто не мог этого слышать, лишь отрывки через буйное пение пиратов. Оно было больше похоже на крик. Голоса даже не собирались сливаться в единый звук, вразнобой вкидывая то разные тона, то вообще другие слова. talco — tortuga Страдания каждого поколения, Встречные ветры, направленные на умеренность, Слуги ветра, преданные мифы, Сметенные прочь танцем изгнанников. Расправлены паруса над покинутыми днями, Отчалившие на борту над пиратским цирком, Над развалинами былой роскоши и фальшивыми мифами. Невидимо гремит танец изгнанников. Кажется, это было что-то на итальянском. Ремингтон с трудом разбирал слова, понимая лишь единицы: про пиратский цирк, танец изгнанников. Лейт в своей жизни знал итальянцев мало, и то, они могли говорить на английском. Он не мог понять смысла, не мог понять, почему пираты раз за разом горланили эту песню, но это изумляло своей атмосферой. Такое, может, неслаженное, но весёлое командное деяние явно поднимало их дух. Они были похожи на настоящую команду, казалось, их сердца бились, как единое, достаточно было слышать их пьяный говор, частый смех и грохот стаканов по столу. Такое не увидишь на флоте. Такое не забыть. Ремингтон улыбнулся сам себе в темноте. Вероятно, его сегодня не буду трогать. Пьяные в дребезги пираты просто лягут спать, а очнутся за полдень с больными головами. Им точно будет не до гостя в трюме. Спать в этом буйстве праздника за стеной конечно не выйдет, но поэт мог ненадолго успокоиться, унять свои мысли и не поддаваться их выжигающему эффекту, словно проклятью. В последние несколько дней Лейт был невероятно «везучим». Его лишили мелких, единичных крупиц свободы. Он попал сюда, пережил то, что не пожелал бы никому. Чем же заслужил поэт такое «везение»? Везение на то, что за дверью послышались шаги, кажется, двух пиратов. Такие развязные и неуверенные, будто оба шатались из стороны в сторону. Периодические резкие шарканья намекали на то, что один из них точно рисковал растянуться на полу и разбить нос, но второй держал его за ткань, которая с каждым таким падением всё сильнее трескалась под весом пьяного парня. — Да оставь ты его в покое! Спокойному вечеру настал конец, страх снова охватил разум, заставляя вжаться в стену, в которой скоро должен был остаться след от коленей Ремингтона. Голос принадлежал Энди. Этот строгий тон хоть и не был обращен к поэту, но заставлял дёрнуться, почувствовать себя виноватым во всём. А самое худшее было то, что так говорить Бирсак, вероятно, мог только с Барреттом, который вставил свои словечки следом, достаточно нахальным тембром. — Энди, Энди, Энди! Я просто хочу взять ящик водки, который мы нашли у русских. Пьяное тело с грохотом врезалось в дверь вместе с надрывным смехом. Может Лейт и хотел сделать так, чтобы про него забыли, не видели, просто не знали, что он вообще жив, но резкий скрип двери заставил его вскрикнуть и отвернуться лицом к стене, надеясь, что его не видно. Но он ошибался. Эмерсон захлопнул дверь прямо перед носом товарища по флоту и пошёл точно не к ящику с бутылками. Он медленно присел, насмешливо оглядывая спину аристократа, его слишком тонкую для парня талию, которую облепила влажная рубашка. — Я бы не обратил внимание, если бы ты не повернулся спиной. Позвоночника Ремингтона коснулось два ледяных пальца, от чего парень чуть прогнулся, ощущая, как эти касания непрерывно скользят ниже, надавливая ближе к копчику. — Знаешь, я ненавижу, когда люди поворачиваются ко мне спиной. Лейт не мог позволить себе даже дрогнуть. Может надеялся, что пират отстанет, решит не трогать полумёртвого парня. Но поэт сдался и вскочил, когда чужая рука крепко сжала его бедро, изминая и без того мятую одежду и нежную кожу. — Хватит… Парень прижался спиной к стене, до боли сводя лопатки, пытался сползти в сторону, но руки Эмерсона перегородили путь, не желая заканчивать свою шалость на безобидных, по мнению пирата, касаниях. Он снова хотел большего, касался руками всего, что хотел, медленно, обжигая пьяным и сбивчивым дыханием кожу лица Лейта, провел языком по его щеке. — Интересное предложение, но нет. Ремингтон нервно сглотнул, стараясь рукой вытереть лицо, но его руку тут же прижала к стене чужая. Нервы будто натягивались тонкой и хрупкой нитью, до боли тянулись, держали его, но всё же разорвались, выпуская наружу все эмоции, что парень старательно прятал. — Отвали от меня, хватит! Я не твоя собственность, чтобы ты развлекался как хочешь! Лейт отмахнулся от мерзких и пошлых касаний на своих бёдрах, стараясь отойти в сторону, но беспокойство не отступало. — Ты так думаешь? Даже в темноте Ремингтон мог видеть, как нездоровый блеск мелькнул в глазах пирата, на секунду освещая его лицо, слишком нахальное и самоуверенное. Он подступил ближе к поэту, толкнул его в грудь. На несколько секунд из лёгких выбило весь воздух, заставляя Ремингтона раскрыть рот и издать сдавленный хрип, чтобы глотнуть хотя бы немного кислорода. Влажность и холод пола корабля пробрались под рубашку, позволяя себе касаться каждого сантиметра кожи, как и руки Барретта, который уселся на нём, собственным телом ограничивая какие-либо движения ног и таза. Та колкая боль, которая преследовала Лейта с первого дня, накатила новой волной, заставляя неестественно дёрнуться и напряжённо простонать. А пират всё улыбался. Каждое движение пленника доставляло ему садистское удовольствие, он хотел видеть муки этого милого личика, частыми движениями проводя по его щеке. — Как думаешь, где будет виднее? На груди или спине? Губы Лейта тряслись, а улыбка пирата была всё шире. Он продолжал гладить парня по щеке, вызывая мертвецкий страх в голубых глазах. Даже поток слёз отчаяния или мольбы не заставлял его одуматься и не совершать последующих действий. — Я хочу тебя пометить, принцесса, чтобы ты не спорил. — Н-не надо. В полутьме сверкнуло лезвие ножа, слишком чистое, будто пират готовился, начищал его к этому моменту. Соблазнительное, запуганное и желанное тело постепенно сдавалось, теряло тот запал, который был за секунду до появления холодного оружия в руках ненормального, даже одержимого своей идеей парня. Барретт пристально разглядывал запуганного парня, каждый его сантиметр, кроме глаз. Почему-то именно в них смотреть не хотелось. Просто не было желания видеть это презрение, испуганную, почти тайную ненависть. Она слишком боялась пирата, больше, чем сам поэт, поэтому пряталась именно в глазах, в самом тёмном уголке, если такой вообще мог быть среди этой голубоватой серости. — Не надо… Ремингтон часто шептал это, постепенно прекращая выговаривать буквы достаточно чётко, чтобы можно было хотя бы понять, что он шептал себе под нос. Впрочем, Эмерсон не слышал этого, все его органы чувств отключились, кроме зрения и осязания — ощущения бархатной кожи под кончиками пальцев, очерчивающих чётким контуром рельеф рёбер пленного. Он, наверное, мог долго любоваться, оттянув лишь один угол губ в сторону, как бы улыбаясь. Мог долго с каким-то наслаждением покусывать кожу на собственных губах, но резко дёрнулся, подкинув нож в воздух. — Нет! Меньше, чем за секунду Ремингтон вспомнил все более-менее яркие моменты своей жизни. Это было так быстро. То ли вправду хороших воспоминаний было мало, то ли половина из них забылась в тот же момент, когда Эмерсон поймал рукоять ножа практически у солнечного сплетения аристократа и рассмеялся. С этого момента Лейт возненавидел пьяных людей, скорее даже свиней. — Видел бы ты своё лицо! Я не собираюсь тебя убивать, сухопутная зверушка. Ты слишком ценный, чтобы… Парень осёкся, на секунду отворачивая лицо вбок, и не дал никаких шансов на себя взглянуть, точнее его волосы не дали, упав из-под шляпы на обгоревшие из-за работы на солнце щёки. Тяжело выдыхая, он взял бутылку с чем-то прозрачным и, открыв крышку зубами, начал пить это из горла. По сдавленному рыку можно было понять, это было что-то крепкое. Пары глотков парню, вероятно, хватило. Он медленно наклонил бутылку над замеревшей в ожидании грудью, и пойло тонкой струёй полилось из горла, вызывая лёгкий холодок на коже. — Так не будет никакой заразы… Почти. Пират пожал плечами и состроил самую невинную морду, которую мог. Только вот Лейт был готов плюнуть ему в лицо и сделал бы это, не будь он на корабле, в окружении таких же, как Эмерсон. Парень мог лишь тяжело вздымать грудь при каждом вдохе и терпеть эти вульгарные касания. Барретт ничего не оставлял без внимания, будто растягивая момент. Гладил поэта по волосам, аккуратно почёсывая его за ухом, касался щёк, большим пальцев обводил еле заметную линию нижней губы. Ремингтон где-то глубоко в своём сознании словно треснул, пропустил некое ощущение удовольствия через эту трещину, но его быстро сместила боль, медленная и мучительная. Её причиняла любая рана, слишком сильную, доводящую до потери сознания, или еле заметную. Но, наверное, легче выбрать секундное мучение, чем молоточек, который долбит по вискам слегка, даже с любовью, но постоянно, не оставляя ни на секунду. Такая боль, долгая, становится самой мучительной. Эмерсон старался, аккуратно выводил на коже буквы, разрезая её не глубоко, но так, чтобы остались шрамы, чтобы они всю жизнь были с аристократом и напоминали ему о том, кто их оставил. — Не дёргайся, ты же не хочешь начать заново или ходить с некрасивой надписью, да? Ответом был лишь долгий болезненный стон. Лейт пытался остановить его, держал за локоть так крепко, как мог, надеясь причинить хотя бы схожую боль в ответ. Иногда он поглядывал вниз, на возникающие буквы. Эмерсон будто не писал, а вырисовывал их, старался и продолжал странно улыбаться, увлекаясь этим процессом. В самом конце он не выдержал и наклонился к желанному телу, мелкими и краткими поцелуями одаривая измученную грудь, но тут замер, касаясь пальцами собственных губ. На них было что-то тёплое. То, о чём пират раньше не подумал. Он снова причинил Ремингтону боль, в этот раз ещё и не осознавая, что делает. Барретт долго смотрел на собственные пальцы, пятна, а после встал с пленника и быстро ушёл, оставляя всё только что пережитое висеть в воздухе, словно густую взвесь пыли. This belongs to Emerson Barrett Эти буквы плавали перед глазами, застилая их какой-то пеленой. Было сложно понять, сколько времени прошло. Пират просто не видел, как первые лучи солнца медленно проникают в каюту. Тот момент, когда парень понял, что чувствует кровь на собственных губах, въелся в сознание Эмерсона, выгоняя опьянение и заставляя мыслить здраво. Возникал только один вопрос. Что он наделал? Вчера, на носу корабля он начал проникаться тонкой натурой Ремингтона, понял, что влюбился в его поэзию, рассказы в виде кратких эпизодов из жизни. Это затягивало, тогда Барретт просидел за книжкой всю ночь, вырывая некоторые страницы, что понравились. Ему доставляло удовольствие просто смотреть на этот аккуратный почерк. Но теперь он думал о других буквах, выводящих его имя на чужой груди, наверняка прожигая её, словно углями. А где-то в груди Эмерсона была непроходящая горечь. Он не двигался, сидя на кровати битый час, согнувшись над коленями так, что от одного взгляда на подобную картину становилось больно. Какой-то резкий порыв заставил его вскочить и разбить бутылку с остатками алкоголя об стену. Парень прорычал что-то сквозь зубы, разглядывая поблёскивающие осколки у самых пальцев ног. Но он не боялся наступить на них, не боялся почувствовать боль. В какой-то степени, он её заслуживал. Заслуживал за то, что сделал с тем парнем в трюме за короткие сроки. За то, что он сейчас задыхался от истерики и страха, не смея даже приподняться с пола, думая, что в любой момент кто-то снова окажется рядом. Не Энди. Уж точно не Себастьян. А тот, кто точно стал его кошмаром.