Пересечение

По телевизору крутили нудную рекламу леденцов от кашля, кажется, восьмой раз. Возможно, девятый. – Ага, да, – говорю я в телефонную трубку, когда слышу очередное «мы ничего не знаем, но перезвоним Вам, как только появятся новости об этом». Конечно они не перезвонят, ведь «новости об этом» никто не захочет разглашать. – Спасибо. Я кладу трубку и устало провожу рукой по лицу, убирая растрёпанные волосы в сторону. Я заметил, что не надел парик сегодня утром. Забил. – Ну? – Эннард сидит на кресле и только на одну третью обращён к телевизору. Смотрит только на меня. Я поджимаю губы и качаю головой. – Ничего. Его либо никто не видел, либо просто не признаются. – Дерьмово, – он нарочито серьёзно хмурится и бросает мимолетный взгляд на изрисованный цветными маркерами телефон. – Это были все? – Без понятия, он имел слишком много знакомых. Кто-нибудь по любому что-нибудь да знает, – я облокачиваюсь одной рукой о стол позади и возвращаю взгляд в телефонную книгу. – Только не говори, что собираешься проверить их всех. – Ага, –я перелистываю страницу и задерживаюсь на очередном знакомом имени. – Именно это и собираюсь. Эннард откидывается на спинку кресла. Я не вижу этого, но слышу звяканье проржавевших пружин. Оборачиваюсь. Он смотрит в экран телевизора, а я смотрю на него. Свободной рукой нахожу телефонную трубку и, набрав нужный номер, вновь переключаю своё внимание на звонки. В общем и целом, я проверил около двадцати восьми номеров и на каждой линии мне сухо отвечали, что, «о Уильяме Афоне здесь давно ничего не слышали и, хэй, почему бы Вам не позвонить ему самому?». Будто это может быть так просто. Я звонил ему несколько месяцев подряд, надеясь, наконец, дозвониться и услышать хотя бы глухое «всё будет хорошо». Всё будет хорошо. Конечно, я не дозвонился. Да и он никогда не говорил чего-то подобного. Если честно, он был («был»?) откровенно хреновым отцом (почему «был»?) (хватит думать о нём в прошедшем времени, твою мать). – Может тебе вообще не стоит искать его? – слышу я от Эннарда и только сейчас замечаю, что он смотрит на меня уже неизвестно сколько. Может и не стоит. – Может и не стоит, – отвечаю я и ещё раз заглядываю в телефонный справочник. Эннард сидит здесь со мной весь день. Он перекинул ноги через спинку кресла и теперь свисал вниз головой. Его, всё ещё немного влажные после душа, волосы (я буквально заставил его помыться и поменять одежду) подметали ковёр, а руки зацепились за подлокотники и чуть сжали шуршащую ткань. Он был в моей старой футболке с логотипом какой-то рок-группы и пока что неотличим от живых людей. Я даже немного завидую. – Без обид, я слышал о твоём отце некоторое вещи и он действительно… – Да. –Тогда зачем ты его ищешь? Я закусываю губу и перевожу взгляд на телевизор. Чёрно-белые кадры какого-то ретро фильма сменяются один за другим, из динамиков доносятся мягкие замыленные разговоры. – Потому что он мой отец. Я всё ещё не смотрю на Эннарда. Руки сминают край футболки, а взгляд почему-то вновь падает на дисковой телефон. Мне просто хочется добавить к своим мыслям капельку ясности и трезвости и понять, почему я просто не могу забыть о том, что у меня вообще когда либо была семья. Особенно такая. Ведь это сделало бы всё гораздо проще. Я бы смог уехать куда-нибудь далеко и надолго. А лучше навсегда. Я бы смог жить без опасений за свою жизнь и в конце концов стал бы «нормальным», каким и хотел бы быть. Я бы смог (не смог бы) сделать что-нибудь такое (я не смог бы, потому что прошлое слишком важно для меня и я бы не был готов оставить всё как есть зная, что где-то в мире может происходить подобное)(нет)(абсолютно нет). Я не сразу замечаю, когда кнопка пульта щёлкает и экран погасает. В комнате вдруг становится тихо, в голове наступает звенящая пустота. – Эй, включи обратно, – зачем-то говорю я. Оборачиваюсь. Он ворошит спутанные волосы и смотрит на меня словно бы из другого мира. На лице рассыпались веснушки, а взгляд шумит телевизионными помехами. Мне почему-то снова хочется блевать. Он говорит: – И что ты будешь делать потом? Когда найдёшь его? Блять. – Пожму руку, плюну в лицо и отправлю за решётку. Его не только я разыскиваю. Он садится в более приличную позу и больше не касается волосами ковра. – У тебя с ним очень похожие лица. Я хмыкаю. – У тебя с ним очень похожие правонарушения. Он усмехается и касается щекой диванной обивки. Говорит: – Забавно, да? Почему-то мне вспоминаются роботических лица из отцовской мастерской. – По сути, я должен ненавидеть вас обоих. Его губы изгибаются в смутной улыбке. – Получается? – Неа. Под глазами расплываются акварельные синяки. На руках – тоже. (почему-то, я даже рад тому, что не могу их ненавидеть) – Майки. Я тру расцарапаную скулу и зачем-то разглядываю выцветшие обои. – Ммм? – Подойди ко мне. И я подхожу. Так просто, ведь из всего варианта событий своей жизни я нахожусь сейчас именно здесь. Чувствуя спёртость в лёгких и покалывание в мозгах. Вот же чёрт. Он говорит что-то о людях и звёздном небе, тающем от вечерних костров, пока мы стоим друг напротив друга. Я чувствую его взгляд на своём лице и еле заметные покалывания от прикосновений рук об руки, созданных случайно. – ... и я сделаю так, чтобы твои проблемы стали нашими и тебе бы не пришлось делать всё это одному. – ... а потом всё сгорает и мы остаёмся. – ... Майки. – ... я хочу помочь. Он протягивает руку, совсем аккуратно. Говорит: – Я могу дотрагиваться до тебя. Вот так. А затем сжимает рукав моего свитера. Я выдыхаю. – Оу. Да, так лучше. И он улыбается. Я слышу как шумят его лёгкие при вздохе и свистят при выдохе. (дышит?) Это кажется почти что странным, ведь от него веет то ли мертвецким холодом, то ли всепоглощающим пожаром. Опасностью, смертью и моим шампунем. (я в самом деле раньше ни разу не слышал, чтобы он дышал) Я проверяю ещё несколько номеров и снова ничего не получаю. Это занимает у меня несколько часов, а по телевизору крутят нудную рекламу леденцов от кашля в шестнадцатый раз. И примерно в это время (шесть вечера, если верить часам)(они всё равно не правильные) раздаётся стук в дверь. --- – Майкл Афтон? На пороге стоит невысокий (примерно с меня ростом) парень и поправляет солнечные очки. И это первая странность. Осенним вечером людям не нужно прятать глаза от солнца, потому что солнца нет. Его голову скрывает капюшон, а пальто, покрывающее тело, кажется слишком длинным. Почти как моё собственное. – Мы знакомы? – спрашиваю я и совершенно забываю, что со стороны выгляжу точно так же. Перед тем, как открыть дверь, я буквально за несколько секунд накинул толстовку и скрыл лицо за капюшоном и искуственными волосами, надеясь, что выгляжу не так плохо. – Не совсем, – отвечает. – Но мы оба знаем кое кого, кто неплохо так подпортил нам жизнь. И это вторая странность. – Или, если правильнее сказать, смерть, – продолжает он, и я слышу в его голосе хриплую усмешку. Не может быть… – Так можно мне войти? Я пялюсь на него ещё пару секунд, а потом кратко киваю и пропускаю его внутрь. И только когда дверь с характерным щелчком закрывается, я резко поворачиваюсь к нему и пытаюсь подобрать слова. – Ты… – Именно. И вопросов становится не меньше. Я нервозно поджимаю губы. Эннард же сказал, что больше никого нет. Какого черта?! Я как-то слишком упорно разглядываю собеседника и он, кажется, делает тоже самое. – Ты знаешь моё имя, – констатирую я и, наконец, поворачиваю голову в сторону. – Откуда? Слышу тихое цоканье с его стороны, а затем он облокачивается о стену и снимает очки. Его глаза безжизненные и почти прозрачные. У меня такие же. – Он сказал. – Он? – Ты меня понял. – Оу, – я выгляжу, вероятно, озадаченным и сбитым с толку. Эннард сказал обо мне этому парню? Зачем? Кто он вообще такой? – И что именно он сказал? – спрашиваю я, наблюдая, как собеседник задумчиво поджимает губы и ещё несколько мгновений смотрит в стену. – Он говорил о тебе... Много говорил, пока разрывал меня и ломал всё что можно было сломать. Повторил твоё имя ровно двадцать четыре раза. Я считал и в конечном счёте просто не мог не запомнить, – он опрокидывает голову и смотрит в потолок ещё некоторое время. – Но знаешь, что смешно? Я выжил. И, как только очнулся где-то на берегу реки, без малейшего понятия, где мой дом, я понял, что выжил лишь для того, чтобы уничтожить это существо. Я смотрю на него и мне невольно хочется проверить его шрам на груди. Кажется, он просто обязан быть таким же, как мой. – Я искал тебя. Долго искал, – продолжает он. – И почти потерял надежду, но вот, как видишь. Я тут. И я пришёл потому, что у нас одна цель. Ты ведь… Ты ведь тоже хочешь увидеть смерть этого монстра? О, я уверен, что хочешь. Его глаза бегают и я где-то читал, что это признак тревожности. Он ждёт от меня ответа, а я по прежнему молчу, разглядывая его и стараясь унять дрожь в руках. В его голосе неподдельная надежда и ненависть. И это так... правильно. Меня невольно передёргивает. – Ты так и не представился, – говорю я. – Оу, да, – он снимает капюшон и я замечаю, что он тоже носит парик. – Джонас Риччел. – У тебя есть план? – спрашиваю я и ковыряю носком ковёр, стараясь скрыть нервозность. «Нужно показать, что я на его стороне» (твою мать, я, кажется, влип) – Конечно, у меня есть план. Иначе бы я не был здесь, – говорит он. – План «П». Пистолет. Меня передёргивает. Я представляю, как пистолетное дуло упирается в висок Эннарду, а затем звучит выстрел и его мозги разбрызгиваются по стенке. (и как потом он встаёт весь кровавый и мёртвый, с раздробленной черепушкой и проводами, просочившимися сквозь глазницы и говорит...) – И ты знаешь... Где он находится? – спрашиваю я. Стараюсь выкинуть застывший в голове образ и перестать так волноваться. Моя жизнь кардинально меняется буквально каждую секунду и, кажется, я скоро даже привыкну. – Нет, – кратко отвечает он и тут же чувствуется облегчение. Я прячу своего убийцу в своём же доме от человека, с которым нас объединяет, казалось бы, куда больше. Джонас смотрит на меня и слегка хмурится. Он говорит: – Но знаешь ты. Повисла тишина. Если бы в моих руках сейчас была чашка, то я бы непроизвольно разжал пальцы и выпустил её, позволяя упасть и разбиться, засыпая осколками деревянный пол. Но у меня в руках не было чашки и оценить всю степень драмматизма наглядно не получилось. На самом деле, с чашкой в руке я выглядел бы куда эпичнее. (почему я вообще думаю сейчас об этом?) Джонас вздыхает и отодвигает край пальто. А я так и стою, почти не дыша, пока он достаёт из под ремня настоящий пистолет. Мне кажется, с какой стороны на него не посмотри – дуло всегда будет направленно на тебя. – Слушай, я мог бы попробовать тебя понять. Мы, в конце концов, оказались в одной ситуации, и всё такое, – он прокрутил ствол в руке и внимательно его осмотрел. А мне от этого стало жутко, потому что это выглядит так, словно он готовился к подобному всю жизнь. – Но я всё равно не понимаю. Готов поспорить, у тебя было куча шансов, так почему же ты не убил его? Рука Джонаса сжимает пистолет сильнее и опускает дулом в пол. Он цокает языком и я думаю о том, что в его словах определённо есть смысл. Я мог убить Эннарда в любой момент. Спрятать нож за спиной, всадить его прямо в сонную артерию и просто покончить с этим. (не мог бы) – Он прикончил тебя, Майк. (блять, я знаю) Я нервно сглатываю и сжимаю пальцы на ногах, упорно разглядывая пол. – Хэй? – Чем я могу помочь? – сухо спрашиваю я. Слышу вздох с его стороны, а затем мне в руки упирается пистолет, вынуждая вздрогнуть и поднять на него взгляд. На мгновение мне показалось, что он сейчас выстрелит. – Возьми, – говорит он. – Подумай об этом. Это то, что ты должен сделать. «Ты должен» Это отразилось эхом в моей голове. (должен?) – Я не смогу, – тихо говорю я и он только сильнее вжимает оружие мне в руки. – Это будет правильно. Он не стал упрекать меня за то, что я не ненавижу того, кого, казалось бы, должен. Он знал об этом, но дал мне пистолет и попросил... «подумать об этом», подразумевая под этим «подумать об убийстве». И... Блять. Я подумаю.