Пересечение

Когда Джонас ушёл, я простоял в пустом коридоре ещё около двух минут, сжимая дрожащими (совсем немного) руками пистолет и прикидывая, сколько примерно времени мне могло бы понадобится, чтобы собраться с духом. (сколько времени может понадобится человеку для убийства) (спроси у своего папочки) (о, он как никто знает) (может, ты тоже) Я сглатываю и чувствую накатывающую тошноту. Иллюзорное бессилие. Кого-нибудь когда-нибудь тошнило от подобного? (кого-нибудь когда-нибудь тошнило кровью и механизмами на тротуаре под палящим солнцем?) (ой, заткнись) Я провожу пальцем по спусковому крючку. Конечная. Я никогда в серьёз не задумывался о том, чтобы выстрелить в кого-то живого (а живого ли?). Это казалось чем-то далёким, тем, что никогда меня не коснётся. Но сейчас у меня в руках огнестрельное оружие, а в голове каша из мыслей (своих и чужих). Чужих? Когда Джонас ушёл, я ещё десять мучительных минут боялся возвращаться в гостиную, только сильнее сжимая пистолет и вслушиваясь в приглушённые звуки телевизора, включенного вновь. Совсем тихо. (и совсем громко в голове) Это действительно будет правильно? Всё это? У меня сюрреалистично кружится голова и я оказываюсь самоубийственно взволнован. На грани крика. Джонас говорил с непостижимой ожесточённостью и рвущимся через край самонадеянным ублюдством. Ему хотелось верить. Эннард говорил с картинными улыбками и истеричными смешками. Ему верить не хотелось абсолютно. Но почему-то всё шло наперекосяк. – Майкл. Когда я всё таки захожу в зал, он сидит на краю кресла и совсем не смотрит в телевизор. Кажется, ждал меня всё это время. – Мне кажется, у тебя есть некоторые вопросы и я хотел бы ответить на них до того, как ты начнёшь стрелять, –говорит он и смотрит на меня непривычно серьёзно. От этого только сильнее тошнит. «Знает», – говорю я себе, непроизвольно кладя руку на пистолет, выглядывающий из заднего кармана – «Конечно, он знает. Стены здесь тонкие». – Майкл, не надо, – его голос скребёт поверхностный страх. Соскребает остреём и как-бы невзначай царапает. Комната кажется какоц-то нереальной и далёкой. – Ты испачкаешь всё вокруг моей кровью, а я останусь жив. О, я знаю. И прекрасно успел рассмотреть все аспекты за и против. Ты не останешься жив. У меня есть свой план. «П» - пожар. Что ты там обычно делаешь с трупами? Сжигаешь? Что-ж, спасибо за информацию. Приготовься, что она может быть использована против тебя. (с каких пор мои мысли стали походить на мысли маньяка?) (Эннард определённо плохо на меня влияет) (мам, смотри, я ввязался в плохую компанию) (эта компания занимается профессиональным кремированием тех, кто об этом не просил) (ха-ха!) (я схожу с ума) – Почему, блять, он жив? – кричит мой голос и рвёт всякое иллюзорное спокойствие. Эннард чуть наклоняется голову в бок. – Извини, – говорит он и мне хочется закричать: «Извини? Извини?! Какого чёрта ты извиняешься, чувак? Перед кем?». – Я тогда сильно запутался. После тебя ещё не успело пройти много времени. Теперь голову чуть в бок наклоняю я. – И ты просто оставил его? Зная, что где-то по улицам тебя будет разыскивать какой-то ненормальный с оружием? Блять, ты... Я отворачиваюсь от него и глубоко дышу (лёгкие вроде как царапаются о рёбра и мне вроде как даже немного больно). – Я. – теперь его голос звучит тише и не так монотонно. – Майкл, не надо. – Окей! – вскрикиваю я и на мгновение убираю руку от заднего кармана. Кислород в лёгких заканчивается и приходится сделать ещё один глоток воздуха. – Почему ты врал? Он утыкается взглядом куда-то в стену. – Я не врал, – наконец говорит он и я чувствую, что начинаю злиться только сильнее. – Я думал, он мёртв. – Со многими ты так думал? – Только с ним. Я закатываю глаза. Не верю. Хочется проблеваться и напиться. И какие-нибудь паршивенькие таблетки от головы. И чтобы рядом не было никаких человекоподобных роботов и трупоподобных людей. – Майкл, пожалуйста. Достать пистолет из заднего кармана хочется только сильнее. Нажать на спусковой крючок. Лишить бдительности. С дырой в голове будет проблематично. Полить бензином (дом тоже), поджечь. Проследить, чтобы всё прошло как надо. (ты мыслишь как он) (или твой отец) (или любой другой больной ублюдок, повёрнутый на том, чтобы делать людям больно) (заткнисьзаткнисьзактнисьЯНЕТАКОЙ) – Блять, что? – раздражённо выдавливаю я. Он встаёт с кресла. Моя рука автоматически тянется к пистолету и останавливается только тогда, когда останавливается он. – Что ты собираешься сделать? – спрашивает и заглядывает мне за спину. Он и так прекрасно знает, что там. – Завались и не подходи. И он не подходит. – Зачем тебе это? Спросил, как отрезал. Отрезал, скомкал и оставил. – Не знаю! – говорю я и замираю. (блять) (я не знаю) Вероятно, я хочу сказать «потому что мне сказали», или «потому что так будет легче (хотя легче не будет никогда)», или «потому что я чувствую то, что чувствовать не должен и это пиздецки меня изматывает и заставляет думать, что со мной что-то не так». Но нет, я говорю "не знаю" и считаю, что это вполне тянет на объяснение. – А ты хочешь этого? Я молчу. – Исправит ли… – он поднимает на меня взгляд и мы некоторое мгновение смотрим друг другу в глаза. Его голос снижается до полу-шёпота. – Исправит ли это хоть что-нибудь, что мы хотели бы исправить? Ты будешь в порядке? Счастлив? И я снова молчу. В горле застывает ком и мне кажется, словно меня прямо сейчас вывернет. Нет. Чужая смерть не сможет сделать меня счастливым. – Разве ты правильный? Конечная. Я не успел опомниться, когда уже склонялся над кухонной раковиной и сплёвывал кровь вперемешку с желчью. Не успел опомниться когда меня вырвало ещё раз. Перед глазами всё плыло, а руки наверняка дрожали. Сквозь звон в ушах доносились какие то звуки и только спустя некоторое время я понял, что это был голос. Голос Эннарда. Он был совсем близко, но я не мог понять, где именно. Хэй, голос, мне и так хреново. Горло ужасно саднит, но это не мешает рвотным спазмам извергнуть из меня ещё порцию розоватой жидкости (желчь, слюна, кровь). Голос кажется встревоженным. Хэй, голос, ты знаешь, что я ненавижу тебя? (хэй, голос, я мог бы любить тебя) Последнее, что я смог почувствовать – это твердь пола под моим плечом и полное отсутствие контроля над ситуацией. Я падал. Я падал в темноту и холод, пока у меня из заднего кармана выглядывал пистолет. --- Когда я очнулся, вспомнить хоть что-нибудь удалось не сразу. Я лежал на диване, на котором ни разу не засыпал и смотрел в потолок, ощущая во рту мерзкий привкус желчи. И воспоминания постепенно возвращались. Я вспомнил Джонаса и резко потянулся к заднему карману. Пистолет всё ещё лежал там. Эннард не притронулся к нему, хотя мог сделать это в любой момент. И я даже не знаю, что думать об этом. Я вспомнил, как заблевал всю раковину кровью и отключился. Мне стало мерзко и я перевернулся на другой бок. Какой ужас. – Майки? Я молчу и внезапно хочу уснуть обратно. – Ты как? – спрашивает он и подходит чуть ближе – Я прикасался к тебе, чтобы перенести на диван, – говорит он. – Ты немного не дышал. Выглядел мёртвым. (я и так мёртв) Невольно поджимаю губы и думаю, что с саднящим горлом будет говорить немного больно. – Всё в порядке, – отвечаю. На самом деле мне хочется напиться. И какие-нибудь паршивые таблетки от головы. И... Стоп. – Тебе лучше достать пистолет из кармана, – говорит он. – Это может быть опасно. Я кратко киваю. Мне кажется, что он бы хотел, чтобы я этот пистолет убрал куда подальше. Выкинул, уничтожил, потерял. И больше никогда не носил с собой. Он хотел бы, чтобы у меня не было повода не доверять ему. (да блять, откуда мне вообще знать, чего бы он хотел?) – Он вернётся? – спрашивает Эннард. – Не знаю. – На чьей ты стороне? Я молчу. Ответ всё тот же. – Я расскажу тебе всё, только пожалуйста, – шепчет он и сжимает свитерную ткань у моего плеча. – Пожалуйста, Майки… За окном летят опавшие листья и умирают на влажной земле. Осень для мёртвых и грибников. – Пожалуйста, не оставляй меня, –говорит он. Осень для мёртвых, грибников и снова для мёртвых. Потому что их в последнее время стало как-то слишком много. Я поворачиваюсь и теперь мы смотрим друг на друга. Я дышу рвано и нервозно. Он дышит только когда разговаривает. Просто как интересная функция его существования в чужом теле. Я замечаю это всё чаще. – Пусть это будет правдой, – наконец говорю я. – Пусть всё, что ты скажешь будет правдой. И он кивает. Незамедлительно и энергично. Как кивает обычно. И я вновь думаю о том, что со мной явно что-то не так, ведь пистолет остался лежать на тумбе, а руки почему-то перестали дрожать.