Пересечение

Мне было шестнадцать. Я отчётливо помню тот момент, когда руки отца аккуратно и немного судорожно поглаживали мои волосы, как бы успокаивая. Он шептал «блять, Майкл, блять, ты только успокойся». Меня колотило крупной дрожью, но от отцовских объятий становилось как-то по-особенному тепло (наверное из-за того, что он никогда меня не обнимал). (никогда не обнимал, кроме как сейчас) (что-то случилось?) Он шептал «ты только не переживай, господи, чёрт возьми». И я не переживал. Потому что не знал, из-за чего конкретно мне стоит переживать и что вообще произошло такого. Если честно, я вообще ничего не помнил. (ничего не помнил) А потом почему-то поднял руки, до этого царапающие пол. Я неловко обвёл их за спиной отца и сжал неприятную ткань его рубашки, пока он шептал «ничего страшного не случилось, ты не…» И тогда мой взгляд невольно упал на собственные ладони. В груди что-то опасно сжалось и начало катастрофически не хватать воздуха. (что это?) «…ты не убийца», шепчет мой отец. (шепчет Уильям Афтон) Это была кровь. Я резко вырываюсь из его рук и пытаюсь убежать, когда шумно падаю на пол, выставляя руки перед собой. Они вцепляются в длинные ворсинки ковра и оставляют на них пятна. Меня бьёт дрожь и начинает тошнить. Отец где-то сзади подходит и говорит что-то ещё. Его голос остаётся гудящим шумом в ушах и голове. – Что я сделал?.. – прерывистым от глубоких вздохов голосом спрашиваю я, медленно переворачиваясь на спину и испуганно таращась на него. Он выглядит нервно и обеспокоенно, а я запускаю руки в свои волосы и сильно тяну, издавая жалобный писк. Меня всего колотит и трясёт, заставляя глотать сбитые вздохи и почти задыхаться. Он как-то взволнованно вздыхает и не отвечает. Я смотрю на него из под спутанных волос, упавших на моё лицо и невольно задеваю взглядом что-то лежащее на ковре. Что-то такое же мерзко-красное, как и мои руки. (цвет вины) Маска. Я смотрю на неё всего несколько секунд, прежде чем голова начинает невыносимо болеть. Я вновь сжимаю волосы в кулаках и медленно сползаю на ковёр, закрывая глаза и сжимая их до тех пор, пока не поплыли фиолетовые пятна. Я бормочу что-то невнятное и чувствую, как щипают влажные щёки. – Майкл, всё… обойдётся. – Что я сделал?! – кричу я и когда поднимаю на него взгляд, перед глазами плывёт. – Господи, просто скажи мне, что я сделал! (ничего страшного не случилось, ты не…) (…ты не убийца) (о господи) Он устало вздыхает и смотрит ровно на меня. Серьёзно, но всё ещё с лёгким нервозом. (так, словно я провинился) – Майкл, – говорит он и в этот момент, готов поклясться, я мог бы возненавидеть своё имя. Его лицо не отражает ни капли того, что я мог бы прочесть, а от этого мне только сильнее хочется закричать, срывая на себе волосы. – Что? Что я, твою мать, мог бы сделать такого, что ты не хочешь этого говорить? Да что с тобой не так, отец?! Я чувствую, как у меня в грудине сжимается что-то режуще-щемящее, а голос вот-вот должен сорваться на тихий плачь. (и мне хочется, чтобы отца тут сейчас не было) Я сжимаю ладони в кулаках и кровь мерзко липнет к коже. Настолько мерзко, что поперёк горла встаёт противный ком, который хочется тут же выблевать. – Что я сделал? – уже тише повторяю я, стараясь скрыть дрожь в голосе. Я нервно сглатываю и тяжело дышу, пока отец продолжает молчать и сверлить меня взглядом. (перестань) – Скорая уже приехала, – пустым голосом отвечает он и, ещё раз посмотрев на меня, направляется к выходу из комнаты, задерживаясь только у двери. – Посиди немного здесь. Я вернусь. А потом дверь с громким хлопком закрывается и я остаюсь один. С кровью на руках и на маске. С мокрыми от слёз щеками и дрожащими руками. Без малейшего понятия, что произошло. (без малейшего понятия, что я сделал) Длинные ворсинки ковра щекочут мои ладони, а стена позади давит на спину. Я бросаю взгляд на маску и, немного помявшись, поднимаю её. И в этот момент в моей голове что-то щёлкает. (о господи) (где мой брат) Я мигом подрываюсь с пола и чуть не падаю, когда дрожащие ноги меня подводят. Дверь открывается, когда я наваливаюсь на неё, не в силах совладать с ручкой. Мне надо было узнать, что с братом всё в порядке. Мне надо было узнать, где он. Это был минутный порыв. Я просто нёсся по коридорам, следуя навязчивой идее найти его, всё ещё не понимая, что случилось. Когда я опустил взгляд на пол, мне понадобилось схватиться за стену, чтобы не упасть. Кровавые следы. (мои) Ком в горле начал нарастать и я тут же вновь сорвался с места. Случилось что-то ужасное (невероятно ужасное). В голове шумели сбившиеся мысли и хотелось блевать. Я остановился лишь тогда, когда моему взору открылся большой праздничный зал. Точно, сегодня же был день рождения. Я устало выдохнул и немного глупо засмеялся, оглядывая цветные декорации. Как я мог забыть об этом, серьёзно… А потом я перевёл взгляд на стоящих чуть дальше аниматроников. (что…) (твою мать, что…) Пасть Фредбера была вся в крови. Как и пол рядом и (мои руки) всё вокруг. И в этот момент мою голову вновь пронзила острая боль, заставляя согнуться и потянуть за волосы. Сердце отдавало глухими и быстрыми ударами по всему телу, а где-то в груди зарождалась паника, заставляющая задыхаться. В ушах звенело, пока за моей спиной резко раздался голос отца. Мир вокруг стал каким-то расплывчатым и тусклым и я не сразу понял, что вырубился. --- – Что ты помнишь? Зрелый мужчина (психолог по профессии) сидит напротив меня за столом и тихо постукивает обратной стороной карандаша (той, где на конце розовый ластик) по столу. Я грызу ногти и пинаю носками кед воздух. – Ничего, – отвечаю и перевожу взгляд на настенные часы. Большие и деревянные. Лакированные. У нас дома такие же (зачем я вообще заостряю на этом внимание?). Доктор вздыхает, но не сводит с меня взгляд. – Скажи, кто входит в твою семью? Я немного удивлённо вскидываю бровь, но на вопрос отвечаю. – Я, отец, – чуть запинаюсь. –мама. Он не сводит с меня взгляд. От этого невольно начинаешь чувствовать себя добычей. – А остальные? Я хмурюсь и перестаю грызть ногти. – А смысл их называть, если они всё равно мертвы? Доктор кажется заинтересованным, но однозначно не тем, что я только что сказал. Он знал. – Ты знаешь, как их не стало? Он не говорит «умерли» или «погибли». Он говорит «не стало» и это именно то, что говорят врачи своим пациентам. Как профессиональная привычка. Словно использование таких «аккуратных» слов может смягчить ситуацию или что-то в этом духе. Я невольно задумываюсь об этом, пока он продолжает стучать глухой стороной карандаша о стол. («не стало») – А это имеет смысл? – наконец спрашиваю я. Он поджимает губы и откладывает карандаш в сторону, теперь соединяя руки между собой в замок. Жест отгорожения. Не самый лучший способ наладить контакт. – Чтобы помочь твоей проблеме, мне нужно, чтобы ты отвечал на мои вопросы. Хорошо? Я складываю руки на груди. Тоже жест отгорожения. Это война, доктор. – Какая у меня проблема? Лучшая защита – нападение. – Нам ещё предстоит это узнать. Я сдуваю пряди волос со лба и веду себя как ребёнок, которому очень скучно. – Когда я вернусь домой? Большие настенные часы громко тикают и я качаю ногами в такт. – Майкл, я здесь, чтобы помочь тебе. Хочет выглядеть дружелюбным. Я натянуто улыбаюсь, стараясь сделать улыбку максимально фальшивой. Психологи должны уметь располагать к себе. Он явно не умеет. – Ты помнишь, как не стало твоего брата? – спрашивает он, когда я ничего не отвечаю. (не стало) Я наклоняю голову, вскидывая бровь. Он начал с козырей. Нечестно играет. – Нет, – отвечаю я и это правда. Отец ни разу не говорил мне, что же тогда случилось. Он как будто старался избегать меня каждую секунду нахождения со мной в одном доме. Постоянно пропадал на работе, уходил рано утром. Словно это я во всём виноват. Единственный раз, когда он заговорил со мной за последние дни был в тот момент, когда он за ужином сказал «врачи констатировали смерть». И больше ничего. Он вышел из-за стола и продолжил игнорировать мои многочисленные вопросы. Сегодня утром был второй раз, когда он заговорил со мной. Он сказал, что записал меня к психологу, назвал адрес, время и ушёл. Я не задавал вопросов потому, что он бы не ответил. Но внутренне я содрогался только от одной мысли, что меня отдали в руки мозгоправу. Я никогда не заставлял людей думать, что со мной что-то не так. Я был в порядке. – Ты точно ничего не помнишь? – голос доктора резко возвращает меня в реальность и я слегка поёжился от его напористого взгляда. – Нет, – уже более раздражённо отвечаю я. – Ничего. Абсолютно. Он поправляет очки, сползшие на нос, и я мгновение думаю о том, что такие очки носят, наверное, абсолютно все доктора. – Отец тебе что-нибудь говорил? Я качаю головой. Неужели это так важно? – Он не сказал тебе, что… – доктор запинается лишь на мгновение, вероятно, обдумывая, как лучше преподнести мысль. – кто был виноват в этом? Я изгибаю бровь и усмехаюсь. – Вероятно, Фредбер? Он смотрит на меня и его взгляд тут же сменяется с враждебного на сочувственный. – Оу, – он кажется немного сбитым с толку. – Ты действительно ничего не помнишь… Я откидываюсь на спинку стула. – Да, я же говорил. Он вновь поправляет очки и делает какие-то заметки в рядом лежащем блокноте. – Майкл, – он словно бы пытается говорить чуть более аккуратно (даже аккуратнее, чем когда говорил «не стало»), придвигаясь ближе ко мне. – Не переживай, мы всё уладим, –говорит он. – Это просто реакция твоей психики на случившееся, такое случается у многих людей, ты… – Что случилось? – Я чувствую лёгкую нервозность от быстрой перемены врача и тоже невольно придвигаюсь к нему. Может, хоть он скажет мне, что произошло в тот день? Он на мгновение замолкает и смотрит на меня, словно бы обдумывая, стоит ли говорить. А я уже сгораю от ожидания и даже, кажется, не дышу. В кабинете очень тихо и следующие его слова бьют по ушам. – Это ты убил его. В воздухе душно и немного нервозно. Я не сразу понимаю, что значит значение этой фразы, а когда до меня всё таки доходит, хочется рассмеяться. Не весело, нет. Скорее нервно и от безысходности. – Что? – недоверчиво переспрашиваю я и на моих губах образуется лёгкая улыбка. – С чего вы взяли? Он смотрит на меня и я невольно смотрю на свои руки. На них как будто до сих пор могут быть пятна крови. (они там навсегда) Нервно сглатываю, потому что поперёк горла встаёт ком. Почти такой же, как в тот день. Во рту пересохло. – В тот день его голова оказалась в пасти этого робота, – говорит доктор. – Он оказался там по твоей вине. (это ты его убил) (слышал, Майкл?) (это всё из-за тебя) Я закрываю глаза и прижимаю руки к ушам. В голове слишком громко. – Заткнитесь, – сквозь зубы шепчу я. – Я здесь, чтобы помочь тебе, – приглушённо слышу голос доктора. – Заткнитесь, – уже громче повторяю я. Перед глазами слегка плывёт, а голова снова начинает болеть. – Нам надо разобраться с твоей проблемой, Майкл. Я подрываюсь со стула и он летит на пол. Глухой стук дерева о дерево. Доктор смотрит на меня и я выдыхаю, прежде чем убрать руки от головы и, не говоря ни слова, выбежать из кабинета. Лестница на первый этаж была бетонная. Твёрдая, если упадёшь. Я бежал вниз по ступеням, игнорируя наличие здесь лифта, и думал лишь о том, что всё это неправда. Что я не могу быть убийцей. В тот день был дождь. Я чётко это помню, потому что когда оказался на улице, ещё некоторое время стоял под холодными каплями, стекающими по моему лицу, слушая скольжение шин проезжающей мимо машины. Я не возвращался домой весь день. Мне внезапно стало предельно ясно, почему отец не разговаривал со мной больше. Он не хотел говорить с убийцей. Я ходил по мокрым улицам, пока дождевая вода путалась в моих волосах и мыслях, чувствуя максимальное отвращение к себе и желание просто исчезнуть. Домой я пришёл уже в темноте. Тучи закрыли звезды, и небо было слишком тёмным. Под подушкой брата я нашёл фонарик. Это как защита от монстров, про которых он постоянно рассказывал. Раньше я всегда считал это чем-то глупым. Я спрятал фонарик в карман и когда обернулся, мне показалось, что за дверью кто-то стоял. --- Я просыпаюсь и в глаза тут же ударяет тусклый свет от лампочки. Руки почему-то дрожат, а сердце пропускает нервные удары. Я тру глаза и поднимаюсь с кровати. Мысли запутались и я упорно пытаюсь понять, стоит ли относить этот сон к категории кошмаров. Это ощущалось так, словно из самой тёмной части души вытащили воспоминание и с размаху кинули прямо в лицо, заставляя поперхнуться от неожиданности. Ноги сами приводят меня к тумбочке в углу комнаты и я, чуть помедлив, открываю самый нижний ящик. Фонарик. Спустя несколько лет он все ещё лежит тут. Там давно сели батарейки и разбилось стекло, но каждый раз, видя эту маленькую вещичку, мне становится не по себе. (режуще-щемящее) (и виноватое) Я утыкаюсь лицом в свои ладони, выдыхая. Чувствую себя отвратительно. Вокруг меня тянутся чужие руки (металлические, нереальные), а с губ срывается хриплый вдох. Я чувствую лапу у себя на спине. Это могло бы быть больно, но выходит только страшно. Значит, всё таки кошмар. Они царапают, и я почти чувствую, как рвётся футболка под их напором. Они шепчут: его не стало (не стало) и я почти задыхаюсь, когда одна из них оказывается на горле. Господи, только не снова. А потом в голове что-то щелкает. Я чувствую давление на сонную артерию и внезапно думаю о том, что они мне ничего не сделают. Убираю руки от лица и делаю то, что никогда до этого не делал. Прикасаюсь к тому, что не имеет прикосновений. Моя рука лишь на мгновение задерживается на металлической лапе, а затем проходит сквозь неё, упираясь в пустоту. Внезапно становится смешно и я лишь отдалённо представляю, как странно выгляжу со стороны. Я прикрываю глаза, пытаясь успокоиться, а когда снова оглядываю комнату, лапы исчезают. Неужели это было так просто? (Эннард) Внезапно приходит осознание и я снова хочу рассмеяться. Эннард больше не ассоциируется у меня с кошмарами по ночам и чем-то убийственно страшным. Я больше его не боюсь и, наверное, дело было в этом. Поэтому я даже не удивился, когда внезапный порыв заставил меня спуститься к нему. Он сидел на кухне и держал в руках фонарик. Другой. Тот, что однажды ночью оставил мне на подушке. Когда он увидел меня, чуть улыбнулся. – Почему ты не спишь? – спрашиваю я, когда он направляет тусклый свет фонаря на меня. – Луна сегодня красивая, не так ли? Мне нравится, как он иногда не отвечает на мои вопросы. Это не звучит так, словно он пытается что-то утаить. Скорее беззаботно и по-детски задумчиво. Лунный свет просачивается сквозь окно и падает на его лицо. – Ты выглядишь необычно, когда сидишь при свете луны на кухне. Как призрак. Он наклоняет голову и улыбается. Мило и совсем не так, как улыбаются убийцы. Я сажусь на стул напротив и теперь мы оба выглядим как призраки. – Ты выглядишь как тот, к кому хочется прикоснуться, – почти шепчет он, а мне внезапно становится спокойно. (это странно, но только с ним) – Прикоснись, – отвечаю я так же тихо. Мы смотрим друг другу в глаза и я могу увидеть, как в его лице что-то переменилось. – Майкл? Я чуть приподнимаю руку над столом и подношу её чуть ближе к нему. Раскрываю и слегка улыбаюсь, хоть в мозгах и зарождается какое-то копошение. Он неуверенно смотрит на меня и немного мнётся, прежде чем аккуратно коснуться моей руки. Холодная. Я медленно переплетаю наши пальцы и чуть сжимаю. Он выглядит робко и очень сосредоточенно, рассматривая наши сцепленные руки. Я тихо смеюсь. – Извини, ты так забавно реагируешь, – говорю я и он поднимает на меня взгляд. Слегка нервничает. – Просто это… – он слегка смущается. – Необычно. Для меня, – давится словами и сжимает мою руку сильнее. – Это как… Сама мысль о том, что я могу сейчас держать тебя за руку… Чёрт, это просто очень… – он запинается. – Приятно. Я усмехаюсь. Не могу не признать, что мне нравится, как он реагирует на такие простые вещи. Это делает его ещё более далёким от людей. – Мне комфортно с тобой, – внезапно говорю я. (мне комфортно только с тобой) – Давай в один из августов убежим куда-нибудь подальше и будем вместе всегда? – спрашивает и чуть перегибается ко мне через стол. Улыбается. – Хоть на край света. Всё же лучше, чем кошмары. Мы выглядим призраками в лунном свете и обсуждаем что-то детское и наивное. И это, наверное, то, чего мне так не хватало тогда. Лет в шестнадцать. (мне не хватало инопланетного робота в человеческом теле с милой улыбкой и жаждой крови) Мы не выпускаем рук друг друга всю оставшуюся ночь. Я знаю, что где-то утром снова встречу Джонаса и буду делать вид, что упорно ищу Эннарда. Однако это будет утром, а сейчас я могу слушать забавные рассуждения и чувствовать себя даже хорошо.