Пересечение

– По-французски это называется Folie à deux, – говорит Джонас и поправляет солнечные очки. Это немного странно, но каждая наша встреча начинается с психологического термина. Мы идём по чуть влажной от утреннего тумана дороге и даже сейчас, когда тучи закрыли солнце и вокруг нет людей, он не снимает очков. Когда он повёрнут ко мне боком, я могу мельком увидеть его бегающие глаза. И это, по какой-то причине, меня завораживает. – Безумие на двоих, – поясняет он и поворачивается ко мне. – Знаешь про Урсулу и Сабину Эриксон? Я отрицательно качаю головой. – Просто одни из ярких представителей этого… феномена. Однажды они без причины и цели бросили всё и сбежали. После того, как их ссадили с автобуса за подозрительно поведение, Урсула бросилась под грузовик, а Сабина убила человека и тоже предприняла попытку самоубийства. Если вкратце. Я вопросительно изгибаю бровь. – Зачем ты говоришь мне это? Он поджимает губы и еле заметно хмурится. (как будто хочет сказать что-то другое) (что-то конкретное) – У Урсулы было психическое расстройство, которое Сабина подхватила, – продолжает он. – Знаешь, Folie à deux развивается, когда между людьми есть очень сильная связь и зависимость. Джонас на мгновение замолкает и тихо вздыхает. (недосказанность) – Ты же на самом деле знаешь, где он находится, – внезапно говорит он и в этот раз его голос звучит чуть тише. А у меня внутри всё резко замирает и расползается противной нервозностью. Он говорит это так спокойно и непоколебимо уверенно, что мне надобиться ещё несколько секунд, чтобы выдохнуть краткое: – Нет. Он смотрит на меня ещё мгновение и многозначительно цокает языком, но больше ничего не говорит. Словно ждёт, пока с моих губ сорвётся одно неосторожное слово и он сможет подтвердить свои догадки. И, если честно, это только нагоняет тревогу. Я смотрю на туман, путающийся в ветвях кустарников, и упорно стараюсь успокоить нервы. Иногда всё вокруг меня кажется слишком расплывчатым и нереальным. Словно одна большая голограмма или старый фильм на поцарапанной плёнке. Как во сне. (или в кошмаре) Я сжимаю руку в кармане толстовки, и на мгновение, почти на секунду, могу почувствовать фантомные прикосновения Эннарда. Кожу обдаёт теплом в тех местах, где наши пальцы пересекались и тёрлись друг о друга, и это ощущение почему-то заставляет нервозность в груди медленно растворяться. Совсем ненадолго. Потому что потом я смотрю на Джонаса и тревога вновь начинает накатывать холодными волнами где-то внутри. Будто что-то ещё не случилось, но совсем скоро должно произойти. Предчувствие. (предчувствие его смерти) – Может... – я нервно сглатываю и стараюсь смотреть куда-то в сторону. – Может, тебе правда не стоит его искать? Я сжимаю край толстовочного кармана и пинаю мелкий камешек с асфальта куда-то в траву. Он усмехается. – Что ты знаешь? Под моими ногами шуршит асфальт, когда мы резко останавливаемся. Наши взгляды пересекаются, и в эту секунду я оказываюсь благодарен его очкам, препятствующим полному зрительному контакту. – Ты не умеешь врать. Не в этом состоянии, – продолжает он. (состоянии?) – Где ты его прячешь? Он подходит чуть ближе и я инстинктивно делаю шаг назад. Это всё внезапно превращается из игры «делаем вид что доверяем друг другу и всё такое» в «упс, сейчас что-то произойдёт». – Я… Эээ… – срывается с моих губ прежде, чем я успеваю осмыслить хоть что-нибудь. – Я не… – «не понимаю, о чём ты говоришь» застревает в горле и я неловко замолкаю, понимая, что это было бы, вероятно, самым глупым, что вообще можно сказать в данной ситуации. Он вздыхает и говорит: – Я не перестану его искать. Глаза, скрытые за тёмными стёклами очков, на мгновение перестают на меня смотреть, устремляясь куда-то в землю. Я представляю, как однажды эти глаза станут мёртвыми и неподвижными. Застынут на месте и никогда больше не будут бегать из стороны в сторону. Я не могу представить Джонаса таким. (ему не идёт быть мёртвым) Он качает головой и усмехается. А затем смотрит прямиком на меня, сквозь тёмные очки и безграничную пелену кофеинового самонодеяния. – Я никогда не остановлюсь. (ты никогда не остоновишь) Становится тихо. Я делаю пару вздохов, облизываю пересохшие губы. – Ты можешь быть убит, – почти шепчу. Он издаёт хриплый смешок. – Я уже. – Я имею в виду… Совсем. Уверенность бьёт через край. Бинго. Я точно проебусь, если продолжу пытаться его переубедить. Он слишком благороден для этого мира, и мне начинает казаться, что у него даже может получиться. Джонас качает головой и делает несколько шагов вперёд. – Пошли. Нам лучше говорить об этом не здесь. В его голосе не слышится упрёка, только холодная повседневность и ничего более. Я немного мнусь, прежде чем пойти за ним. Воздух пропитан утренним туманом и лёгкой тревогой. Отличная погода, чтобы чувствовать себя запутанным и сбитым с толку. (отличная погода, чтобы представлять чей-то мёртвый немигающий взгляд) (правда, Майкл?) Я пытаюсь заставить его передумать. Отступить, забыть, исчезнуть и больше никогда не думать о мести. Однако он настроен решительно и мне хочется рвать на себе волосы от осознания того, что то, чего я так стараюсь избежать, приближается всё быстрее. И мне кажется, что некая «точка невозврата» уже совсем близко. Что скоро я её перейду и не оставлю себе выбора. (дуло пистолета упирается в вечно скрытую капюшоном голову и я, трясущимися пальцами пытаюсь удержать оружие) (шепчу еле слышные извинения и жму на курок) (раздаётся выстрел) (пиф-паф) (ТВОЮ МАТЬ, ХВАТИТ ОБ ЭТОМ ДУМАТЬ) Всю дорогу мы шли молча и я постоянно ловил себя за тем, что невольно разглядывал Джонаса. Он часто кусал щёку с внутренней стороны и запрокидывал голову, скидывая непослушные пряди волос с лица. Иногда наши взгляды пересекались и тогда я чувствовал, как моё сердце словно уходило в пятки. – Тебе страшно? – в один момент спрашивает он и поворачивается ко мне. Его голос чуть дрогнул, а у меня что-то дрогнуло в груди. Захотелось вдохнуть побольше воздуха. – Почему ты спрашиваешь? Он пожимает плечами и запускает руки в карманы. – Раз уж мы тут собираемся перейти на откровения… – А тебе? – спрашиваю я. – Страшно? (потому что я устал бояться) Он чуть мнётся, прежде чем отвести взгляд. – Это не имеет смысла, я ведь уже фактически мёртв, – сухо отвечает он и усмехается. Мельком смотрит на меня и тут же отводит взгляд. Немного мнётся. – Но на самом деле мне пиздец как страшно. Мы погрузились в тишину. Когда он сказал это, я ничего не ответил. Потому что из глотки могло вырваться лишь сдавленное молчание и ничего более. Он боится. Джонас, который собирается идти до последнего и мстить всю свою оставшуюся жизнь, боится. Когда я смотрю на его лицо, то могу увидеть только холодность в чертах. Каждый раз, стоит мне встретиться с ним взглядом, я вижу хладнокровие и непоколебимую уверенность в своих действиях. Это было в его особом стиле. Быть таким. (т а к и м) (ему не идёт бояться) – Я тоже. Он грустно улыбается и смотрит под ноги. – Ты зашёл гораздо дальше. Каждый день буквально может стать твоим последним. Скажи, он действительно сейчас прямо у тебя дома? Я молчу. – Мы же перешли на откровения, так? Я найду его в любом случае. Если ты его выдашь, это ничего не изменит. Я и так это знаю. Просто хочу услышать... Лично. Я прикрываю глаза на мгновение и кратко киваю. Мне не хочется думать о том, что я мог ответить неправильно. Мне вообще не хочется думать о том, что какой-то из ответов мог быть правильным. Если он действительно догадывался, то я, наверное, уже ничего не могу сделать. – Что ты чувствуешь, когда по ночам думаешь о том, что держишь своего же убийцу где-то рядом? Напряжение разрастается колким пятном в порванной грудине, когда я слышу эти слова. Потому что по ночам я не думаю о том, что могу проснуться с перерезанным горлом. По ночам я протягиваю руку Эннарду и говорю, что он может прикоснуться ко мне. – Он не станет убивать меня во второй раз, – говорю я. – Но он убил тебя в первый. – Это другое. Джонас наклонил голову вбок и заинтересованно поднял бровь. – Слушай, я не понимаю, что всё это значит, но ты кажется… оправдываешь его? (что?) Я мнусь всего мгновение. Да ладно, это звучит гораздо абсурднее, если об этом говорит кто-то. В мыслях всё кажется логичным и как будто бы правильным. Я на самом деле никогда не думал об этом и словно просто забыл об абсурдности и странности всего вокруг, даже не предполагая, что… Что я могу оправдывать его. – Я… Нет. Просто… – я на секунду задумываюсь о том, стоит ли вообще говорить какое либо подобие правды, если это сделает ситуацию ещё более запутанной, а меня в его глазах ещё ужаснее. Стоит ли это тех откровений, которые я могу получить от него в ответ? Стоит ли это того факта, что я буду чувствовать себя тем беззащитнее, чем больше он будет обо мне знать? Стоит ли… – Я же ничего тебе не сделаю, ты можешь рассказать, – говорит Джонас и я понимаю, что задумался. Он в действительности никогда не говорил, что хочет вредить кому либо, кроме Эннарда. Он может спрашивать меня, втираться в доверие, всячески взаимодействовать, но не может вредить. (либо я по какой-то причине достаточно ему доверяю, чтобы искренне верить в это) Тогда что он может сделать такого лично мне, из-за чего я не мог бы рассказать ему хоть малую часть того, о чём думаю? Ответ пришёл не сразу. Он может осудить. Эта мысли показалась мне как будто бы холодной и мерзкой, когда от неё меня всего передёрнуло. Я на самом деле могу бояться его осуждения больше, чем непредсказуемости и пистолета в кармане? (чем мёртвых и неподвижных глаз, которые я увижу совсем скоро?) (ну же, вдох-выдох, чего ты так паришься, Майк?) (неизбежности неизбежны) – Просто он оказался рядом, – говорю я. Джонас смотрит на меня и я чувствую, что под напором этих глаз мог бы раствориться и исчезнуть. Больше всего мне сейчас не хотелось бы подтвердить свою разбушевавшуюся паранойю. – Мне просто… нужен был кто-то рядом, – неловко продолжаю я. – Я… много боялся после того случая и рядом никого не было, а потом… он. Я не силился посмотреть на Джонаса, продолжая утыкаться взглядом в асфальт под ногами. Сказать всё, что я только что сказал, было почти физически сложно. Не только потому, что я говорил это кому-то. Я признавал это для себя. Потому что я никогда не позволял себе задумываться об этом достаточно долго, чтобы счесть это правдой. – И что он сделал такого, чего ты сделать не смог? – Ну, он был рядом и пытался… помогать мне. – Но разве не он и был причиной? – Был. (б ы л) (единственное число, третье лицо) (и прошедшее время) – А сейчас? – Джонас чуть наклонил голову и теперь почти заглядывал мне в лицо. – А сейчас я не думаю о нём как об убийце. На некоторое время повисла тишина. Я слышал шарканье нашей обуви об асфальт и лёгкий шум ветра в ушах. Слышал тихое биение своего же сердца и тысячи неразборчивых мыслей, создающих кашу в голове. – Тебе просто нужен кто-то рядом? – внезапно говорит Джонас. – Или тебе нужен именно он? Я запинаюсь и чуть на падаю. Наверное, этот вопрос занял бы первое место в моём списке «вещей, которые застали меня врасплох». – Зачем ты вообще всё это спрашиваешь? – я засовываю руки в карманы и задумчиво разглядываю асфальт под ногами. (я обязательно вернусь к этим вопросам позже) Он чуть пожимает плечами и отводит взгляд. – Ну, раз уж мы тут перешли на откровения… – Это не причина. Я слышу тихий смешок с его стороны. – Может, это твой последний шанс поговорить с кем-то более менее живым, – говорит он. Я втягиваю воздух и сильнее вжимаю руки в карманы. Ещё более угнетает тот факт, что он может оказаться прав. Причём во всём. – Может, это мой последний шанс, – продолжает он и тихо усмехается. А мне хочется его ударить. Каждый раз, когда он так открыто и язвительно смеётся над собственной смертью, находясь максимально близко к ней и ничего не делая, дабы предотвратить подобную участь, мне хочется его ударить. Каждый раз, когда он говорит что-то неприятное, но до чёртиков правдивое, словно бы вытащенное из моей души, каждый раз, когда своими вопросами попадает прямо в точку, заставляя голову разрываться от противоречивых мыслей, мне хочется ударить себя. Каждый раз, когда он заставляет меня задумываться о его смерти и пустых неподвижных глазах, я не могу понять, кого конкретно мне хочется ударить. Серые влажные улицы постепенно редели, уступая место пустырям и менее населённым районам. Честно сказать, я почти запомнил дорогу. – Где твой пистолет? – спросил он, когда дверь дома на колёсах закрылась за моей спиной. Я всем телом мог почувствовать напряжение, царившее здесь в эту минуту. Когда он задал этот вопрос, мне стало как-то тревожно. – Дома. Сквозь очки и низко опущенный капюшон я заметил что Джонас чуть нахмурился. – Думаешь, он не умеет пользоваться огнестрельным оружием? – задумчиво спросил он, закусывая кожу на костяшках пальцев. – В этом, конечно, есть смысл, этого даже не все люди умеют, но… – на момент он замолчал, разглядывая стену, а я нервно сглотнул. Он перевёл взгляд на меня и еле заметно улыбнулся. – Или ты просто ему так доверяешь? Я почувствовал очередную волну нервозности, выдавливая из себя что-то вроде краткого «эээ», вновь пытаясь подобрать слова. Я заметил, что тут как на минном поле. Каждое своё сказанное слово нужно тщательно обдумывать. Я не могу позволить себе сказать что-то лишнее. (недоговорённость) Даже сейчас, когда он уже всё знает и в этом, казалось бы, нет смысла, я не могу не думать о том, как бы не выдать самое главное. (или всё же есть что-то, чего он не знает?) – Думаю, он не умеет пользоваться, –наконец говорю я. И в этом только часть правды. На самом же деле я не задумывался, прежде чем оставлять пистолет в доме с Эннардом. Он ни разу не заставлял меня усомниться в том, что я нахожусь в относительной безопасности рядом с ним (за исключением того момента, что всё это происходит как раз таки по его вине). Мне не приходится чувствовать себя так, словно в любой момент он может что-то сделать. Если честно, с ним мне даже спокойнее, чем с Джонасом. (наверняка у него и на это психологический термин найдётся) – Знаешь, я собирался сделать это сегодня, – внезапно говорит он и словно бы следит за моей реакцией. А мне хочется закричать: «нет, твою мать, нет, блять, пожалуйста». Я даже открываю рот, но тут же его закрываю. Если он собирается, то он сделает, и я не могу сделать буквально, чёрт возьми, ничего. – Сегодня? – зачем-то переспрашиваю я и чувствую, как горло словно бы сдавливает невидимая нить. – Сегодня, – так же невозмутимо вторит он и открывает дверь. Мы снова оказываемся у него дома и это снова ощущается просто отвратно. – Ты же помнишь, что являешься частью плана? – Нет, – срывается с моих губ и я осознаю, что сказал это вслух, только через несколько мгновений, когда Джонас чуть поменялся в лице. Он смотрит на меня ещё некоторое время, после чего тихо вздыхает и указывает на небольшой диван. – Садись, – говорит он и это почему-то звучит так сухо, что мне сначала показалось, будто на меня сейчас будут кричать. Однако он остаётся спокоен, провожая меня взглядом, пока я неловко сажусь. Чувствую, как прогибается диван, когда он оказывается рядом. – Тебе просто нужен кто-то рядом, или тебе нужен он? Я перебираю край футболки и смотрю в окно, когда он задаёт этот вопрос. (во второй раз) – Это так важно? (и во второй раз я на него не отвечаю) Он ещё некоторое время разглядывает меня, после чего отводит взгляд и теперь тоже смотрит в окно. Я где-то читал, что людям сложно говорит важные вещи, глядя на собеседника. – Знаешь, ведь рядом мог быть я. Он говорит это и мне внезапно становится предельно понятен смысл всего этого. Я поворачиваюсь и теперь смотрю на него. В голове почему-то вспыхивает одно единственное слово и накладывается поверх остальных мыслей. (заменить) Заменить. Он мог бы заменить Эннарда? Отменить всё то, что червивой кучей копошится у меня в голове, что я сам отвергаю в себе, что чувствую и что не хочу чувствовать? Я ведь могу быть благодарен живому человеку, не виня себя за это? (живому человеку, который не убивает других живых человеков) Он мог бы заменить ночные разговоры о чём угодно или по-детски наивные обещания? (ХВАТИТ) (ДА КТО УГОДНО МОЖЕТ ЭТО ЗАМЕНИТЬ) Он мог бы заменить «ты выглядишь как тот, к кому хочется прикоснуться», «мне важно было это услышать» или вскользь сказанное «Майки»? Он мог бы заменить хоть что-нибудь из того, что делает и говорит только Эннард? (чёрт) Нет. – Иногда мне кажется, что я тоже ему нужен, – говорю я и Джонас еле слышно хмыкает. – Ты просто запутался. – Может быть. Он тихо вздыхает и теперь тоже смотрит на меня. – Ты не сможешь жить дальше, пока он жив. Я поджимаю губы и опускаю взгляд. – Нет. Это ты не сможешь. Джонас смотрит на меня и его взгляд можно почувствовать почти физически. Я разглядываю ковёр под ногами и пытаюсь не сойти с ума. – Ты отведёшь меня к нему, – говорит он и я тут же отрицательно качаю головой – Чёрт, нет, пожалуйста, – на выдохе произношу я и прикрываю глаза. – Я всё сделаю сам. – Я обещал. Я не стану. Он чуть запинается. – Обещал? Я киваю. Он цокает языком и я могу только догадываться, что бы это значило. – Ладно, тогда, – он задумчиво поджимает губы. – Что, если я не оставлю тебе выбора? Я поднимаю на него взгляд и вопросительно изгибаю бровь. – Нет, я имею в виду... Что это было за обещание? – Эээ, – я неловко перевожу взгляд обратно на окно. Странно всё это так. Что бы он не задумал, это рано или поздно будет свершено и меня передёргивает от одной только мысли, что всё может произойти сегодня. (кто-то должен умереть) Я вздыхаю и говорю: – Быть на его стороне. Джонас упирается руками в обивку дивана и, кажется, наклоняется чуть ближе ко мне. – Ну так ты и будешь, – говорит он. – Я заставлю тебя отвести меня к нему, а затем сам всё сделаю. Ты будешь не при чём. И мне не хочется говорить, что я на самом деле сам вспомнил об этом чёртовом обещании буквально только что. – Или дело не в этом? – спрашивает он, заглядывая мне в лицо. (конечно, чёрт возьми, ведь дело в том, что ты умрёшь) (или не ты) (но я даже не знаю, что хуже) – Я… я же потом всё равно… встану на его сторону, – поговариваю я от этого ощущаю себя предателем. – Ты же умрёшь, понимаешь? – я поднимаю на него взгляд и чувствую, как дрожит голос. Грудь сдавливает необходимостью делать крупные вздохи и я почти задыхаюсь. – Понимаешь, черт возьми?! Я же потом… Я… Я запинаюсь, рвано глотая воздух, когда слышу его голос. – Не сможешь с этим жить? – спрашивает он, и я нервно сглатываю. В точку, как всегда. Он смотрит на меня и как-то грустно усмехается. – Я готов к тому, что ты будешь против меня. Я не хочу вредить тебе, но я к этому готов. – Я тоже не хочу вредить тебе! – вскрикиваю я и сжимаю ткань джинсов на коленях. – Почему мы не можем просто… чёрт. – Не можем, – отвечает он. И это звучит чертовски отвратительно. Настолько, что хочется на стену лезть (кто вообще придумал эти выражения?). Эти двое как хреновы айсберги, при столкновении которых один непременно идёт под воду. (на самом деле я без понятия, что случается при столкновении айсбергов, но это в любом случае мне мало поможет) – Майкл, – он вздыхает и трёт переносицу. – Мы должны это сделать, – я поднимаю на него взгляд и он запинается. – Окей. Я должен это сделать. Я прикрываю глаза и считаю до пяти. Господи, как я умудрился в это вляпаться? – Как ты узнал, где я живу? – неожиданно даже для себя спрашиваю я, и Джонас тихо закашливается, уставившись на меня. Если я собираюсь делать что-то вместе с ним, то сначала хочу узнать ответы на вопросы, на которые он до этого предпочитал не отвечать. – Ну, раз уж мы тут перешли на откровения, – добавляю я и он тихо хмыкает. Он молчит совсем немного, словно обдумывая, стоит ли говорить, пока я выжидающе смотрю на него. Не сказать, что этот вопрос был для меня чем-то важным. Наверное, я просто пытался потянуть время. – Мне рассказал один человек, –наконец говорит он. – Кто? Я закусываю губу и наблюдаю, как он еле заметно усмехается. Некоторое время молчит, словно растягивая после чего говорит: – Твой отец. И внутри меня словно происходит взрыв. Подумать только. Он знает, где мой отец. Он может помочь мне найти его. (но он не станет этого делать) – Ты… – я чувствую подступающую дрожь к горлу и нервно сглатываю. – Ты можешь сказать мне, где он? Джонас смотрит на меня и я внезапно прекрасно осознаю, что он может потребовать за эту информацию. Делаю аккуратный вдох и проговариваю: – Я отведу тебя. Он поднимается с дивана и я слежу взглядом за тем, как он подходит к небольшой тумбе, отрывает кусочек бумаги от какого-то листа, достаёт ручку и быстро что-то пишет. Я замечаю, что он левша, если это знание мне когда-нибудь ещё пригодится. – Я отдам тебе это, – он приподнимает аккуратно сложенный клочок бумаги, – когда мы будем уже на месте. – Это адрес? – спрашиваю я и тоже поднимаюсь с дивана. – Скажем так. Он был там в последний раз. Я кратко киваю и подхожу к нему. – Да, ладно. Давай уже покончим с этим, я… чертовски устал. – Скоро всё наладится, – говорит он и я, поглядывая на бумажку в его руке, думаю, что это может оказаться правдой. Всю дорогу мы шли молча, и я старался не думать не о чём. Потому что иначе становилось совсем невыносимо. Я мог бы, наверное, просто развернуться и уйти. Или убежать, не важно. Это странно, ведь до сих пор здесь меня держит лишь какая-то бумажка и мысль о том, что я должен что-то сделать. (что-то сделать, что-то сделать) (долженчтотосделать) (помешать, остановить, защитить) (ПОЧЕМУ ЖЕ Я НЕ МОГУ СДЕЛАТЬ НИЧЕГО) – Знаешь, – внезапно говорит Джонас, когда до дома остаётся совсем немного. Я вздрагиваю и поворачиваюсь к нему. – Ты не будешь виноват, если со мной что-то случится. Неизбежности неизбежны. И в тот момент я думаю лишь о том, что он только на первый взгляд кажется мрачным и бесчувственным. Что бы он мне сейчас не сказал, это окажется не важным. Я в любом случае буду чувствовать себя виноватым, каждый день вспоминая кровь на своих руках и щелчок выстрела. Однако он пытается помочь мне и я это на самом деле ценю. – Я буду виноват в любом случае, –отвечаю я. – Но… спасибо. Когда мы подходим к входной двери, мне надобится время, чтобы хотя бы коснуться ручки. Сердце в груди стучит так, словно я пробежал марафон, а дыхание сбивается окончательно. И в тот момент он берёт мою свободную руку, аккуратно вкладывая в неё бумажку. – Не потеряй, – усмехаюсь, говорит он. Словно бы я мог потерять что-то такое. – Ты всё ещё не передумал? – с надеждой спрашиваю я и, получив в ответ отрицательное качание головы, нервно вздыхаю, надавливая на дверную ручку. Когда дверь распахивается, в голове звенит, а ноги отказываются идти вперёд. Это конец. Это чёртов конец