Пересечение

За стенкой включён телевизор. Передают прогноз погоды. Я лежу среди скомканных одеял, мятых подушек и застиранных покрывал. Смотрю в потолок. Вслушиваюсь, зависаю всего-то на целую вечность. Рукой комкаю простыни и касаюсь стены. На ней обои. На обоях царапины. Иллюзорное чудо. И подниматься не хочется совсем. Желательно, никогда. Стиральная машина стучит из ванной. Бьётся о кафель и гремит механическими внутренностями. Она немного агрессивно стирает бельё и это прекрасно слышно. Соседям, наверное, тоже. Мне – тем более. Парень-без-бейджика ушёл ещё утром. Он разрешил нам брать некоторые его вещи, пока у нас не появятся деньги на новые и в целом оказался очень милым, хоть и выглядел так, словно давно потерял интерес к чему либо. Я так и не спросил как его зовут. Эннард был немножко гиперактивным с самого утра, а сейчас сидит рядом, завёрнутый в простыни, и упорно молчит. Наша вчерашняя одежда стирается и всё, вроде как, хорошо. За стенкой телевизор звучит мелодичной рекламой. Настолько, что я случайно заслушиваюсь. Невольно вспоминается сестра. – Скажи мне что-нибудь, чего я не знаю, – внезапно просит Эннард. Он не дышит со вчерашнего вечера. Мне нравится. Напоминать об этом не хочется совершенно. Я задумчиво кручу его волосы. К своим даже прикасаться тошно. (скажи мне что-нибудь, чего я не знаю) (я убил своего брата) Стоп. Вздыхаю. Рёбра фантомно раскалываются, словно бы взаправду. – Иногда мне кажется, что ты знаешь абсолютно всё. В самом деле. В самом деле, ты выглядишь даже намного более живым, чем я. «Человек, который почему-то родился не тем, кем должен был родиться». (который вообще то даже не рождался, в привычном понимании этого слова, просто оказался создан кем-то, кому было невероятно скучно и теперь находится здесь, запутанный и кровавый) Немного мнусь. Стиральная машина шумит из ванной, а мне невольно вспоминается сестра. – Ты помнишь как выглядит мой отец? Волосы Эннарда мягкие, а внутри гнутся органы из проржавевшего металлолома. Я не лучше. – Я помню его имя. – Хреново, – говорю я. – Хреново помнить хоть что-нибудь связанное с ним. Я хмыкаю. Говорю: – Хотя я обязан ему за встречу с тобой. Он тихо смеётся. Кратко и рвано. Говорит: – Мы оба встретились только из-за него. («из-за») (не «благодаря») Я оборачиваюсь. – Ты рад, что так вышло? – спрашиваю. Он смотрит куда-то в сторону, зависает совсем ненадолго. Затем пожимает плечами. – Не знаю. Ты рад? Я рад, если рад ты. Это отдаёт металлическим лязгом и каплей истеричности. За стеной снова кто-то шумит. – Нет. У меня железные балки там, где у нормальных людей кости, и желудок иногда выворачивает наизнанку. Я блюю кровью и всем тем, что осталось от внутренностей. Это не хорошо. Я определённо не рад встрече с тобой. Но мне нравится, как твои волосы лежат в руке, как твои ладони касаются моих и как ты порой забываешь дышать. (иногда это действительно напоминает одержимость) А иногда мне начинает сниться, словно ничего плохого не происходит. Вокруг тепло и безопасно, а конечности не отдают мерзким скрипом по ночам. Внутри меня не находятся чужие, роботические части тела, а младший брат оказывается жив. Иногда во сне я представляю, как стреляю себе в голову из пулевилезатора. На волосах остаётся мокрый след и во тьме это выглядит почти как кровь. Я представляю, как совершаю грандиозное самоубийство, и всё внезапно налаживается. – Мне хотелось бы, чтобы это было иначе. Я мог придумать что-то другое, я выбрался бы от туда. Без тебя. Иногда от его слов веет невообразимой тоской. – И встретились бы мы не так. – Мы не встретились бы, Майки. Жизнь странная штука, не так ли? Я нахожусь к нему в пол оборота и пытаюсь не смотреть так пристально. С его плеча сползло одеяло. Он не заметил. Заметил я. – Но я очень хотел бы провести с тобой всю жизнь, – его голос мягко путается среди стен. – Может быть, не так, как это происходит сейчас. Мы начали ужасно. Я тихо усмехаюсь. Хуже некуда, это точно. – Прошло всего шесть дней. У меня ощущение, что мы уже прожили одну жизнь вместе. Ещё недавно я до чёртиков его боялся. Он мотает головой. – Не-ет, я бы запомнил. – Только представь, мы могли бы быть врагами, или супружеской парой. В прошлой жизни, ну. Или какими-нибудь бродячими вампирами. Погибли бы в один день, держась за руки. Свет с улицы отражается от оконного стекла и падает на стену. Мы всё-таки живые и это чувствуется так явно, что становится хорошо. – И… – тихо продолжаю я. – И ты бы чувствовал каждый раз, когда я внезапно кладу руку тебе на голову. Он смотрит на меня с пол-минуты. В воздухе витает осеннее утро, а за окном невообразимо ярко и тепло. – Тогда в той жизни мы… были абсолютно счастливы. Я выдыхаю и снова смотрю в потолок. – Ты прав. Ты чертовски прав. Потому что, кажется, что мы действительно просто обязаны были встретиться. Стиральная машинка стучит по кафелю из ванной. Начался отжим. «Забавно» «Я подумать не мог, что встреча с тобой превратит меня в развалину» Ты и сам выглядишь поломанным, словно картинное изображение смерти. Растерзанное чудо. (ты растерзанное чудо, с которым хочется соглашаться во всём) Знаешь же. – Мне хочется увидеть то, что осталось после меня, – шепчет его голос. – Можно? Ты очень красивый сейчас. Всегда. Я еле заметно шевелюсь. Чувствую мягкие пальцы на своей коже и почти что соглашаюсь. Не знаю, почему. Мне просто хочется. Тебе можно, да. – Да, – говорю я. Зачем-то. – Ладно, хорошо. Окей. Тебе показать шрам или… – Всё. Хочу увидеть… всё что осталось. Я смятённо отворачиваюсь. Ладно. – Хорошо. Подожди… минутку. Я сейчас. Он ждёт. Приходится стараться успокоиться. Расслабить рёбра из хрусталя и не дать себе испугаться. Не дать успеть. Он продолжает говорить со мной. – Ты стал таким из-за меня. Это выглядит красиво, Майки. Как будто… Как будто полное ничто. Я приподнимаю мятую футболку. Холодно. – Если ты… – начинаю. – Если ты увидишь и подумаешь, что это выглядит отвратительно, то пожалуйста… Фантомный голос из подсознания. – Я буду молчать. Приходятся проглотить отчаянье и снять футболку целиком. Повернуться лицом и закрыть глаза. На всякий случай. – Хорошо. Тогда смотри. (смотри в оба) (Майкл) (МАЙКЛ) Я щёлкаю фонариком. Мутная тень пробегает совсем рядом и скрывается за углом, пока я понимаю что… ...снова отвлёкся. Опять. (чёрт возьми, держи себя в руках) Рядом со мной красная телефонная трубка, прижимаемая к уху плечом, и самая настоящая неизвестность за стенкой. Убийственно. Блеск. Я даже почти нахожу это забавным, ловя очередной смутный вздох на том конце линии. «Э-э, некоторые люди все еще имеют… негативное впечатление о компании. Словно бы старый ресторан остался гнить и всё такое…», – слышу я. Никого на том конце нет. Пусто. Всего лишь чёртовы записи, приправленные сбитым голосом и нервными постукиваниями по столу. Я снижаю громкость голоса до предсказуемо-минимальной и шепчу проклятия в сторону своей жизни. Вслух считаю до десяти. (мысленно дохожу до двадцатки) И всё, вроде бы, не так плохо. Ну же. «Они потратили целое состояние на этих новых аниматроников… распознавание лиц, расширенная мобильность…» Я выдыхаю и направляю свет от фонарика в темноту. «Они даже научились ходить в течение дня» «Разве это не прекрасно?» Где-то за стеной смеются детским голосом и совсем не по детски непременно желают меня разорвать. Вновь. (вновь?) (чёрт, точно) Я чувствую как шею сдавливает невидимый жгут и лишь совсем немного сопротивляюсь. Телефонный провод размеренно покачивается у моего плеча и время от времени бьётся о стол. Неспокойно. «…они имеют какую-то криминальную базу данных» «…могут увидеть преступника за много километров» Слушать удавалось через раз. За стеной снова что-то скрежетнуло. «…новые системы не обходятся без… глюков» Иногда я представляю, как стреляю себе в голову из пулевилезатора. А иногда хочется взять настоящее ружьё. «…роботы никогда не включали ночной режим» Мои мозги картинно кровоточат. Отдают фантомной болью и, кажется, могут вытечь из черепной коробки. Мир вокруг размывается и концентрируется в одной точке. Здесь. Здесь. Здесь. – Чёрт, не говори ничего, – шиплю я. Напряжённо вздрагиваю, когда к разодранной грудине прикасается рука. Совсем аккуратно, почти невесомо. Он всё равно говорит. – Ты как будто ненастоящий. Слишком… удивительный. Со временем у меня начинает получаться не задыхаться. Ну, или почти получается. Этот псих счастлив. Абсолютно и бесповоротно. – Ты чёртов маньяк. Спасибо. Он тихо смеётся. Гораздо тише, чем обычно. И совсем немного поддаётся вперёд. – Как думаешь, Майки… (Майки-Майки-Майки) Я слушаю и почти не замечаю, как его рука проходит чуть глубже. – Как думаешь, смог бы я… Протискивается меж швов, раздвигает размякшую плоть и касается рёбер. (касаетсякасаетсякасается) По телу проходит мелкая дрожь и я откидываю голову. Дышу. Это больно, чёрт возьми, это пиздецки больно. Вдох-выдох, ну же. – Смог бы я одолжить тебя ещё один раз? (и ещё один) (и ещё один) (и ещё) За стенкой включён телевизор. За стенкой кто-то шумит. Из ванной стучит стиральная машинка. Пока по моим венам всё ещё что-то течёт, и я, вроде как, всё ещё что-то чувствую. Живой, да. Может быть. Вполне. (ты чёртов придурок) (не боишься?) – Мне холодно, – медленно выдыхаю я, когда пальцы, его пальцы, задевают что-то глубже. – Ты убьёшь меня так. Окончательно. Мой голос какой-то жалкий сейчас. Это звучит омерзительно в ровной степени настолько, чтобы хотеть больше никогда не слышать подобного. Его голос – сверхъестественно спокоен. Его голос ровным смехом ложится на простыни и путается у меня в мозгах. Чёрт возьми, я навсегда его запомню. Потому что всё, что сейчас происходит, всё, что успело произойти за жалких шесть (шесть!) дней, внезапно случилось слишком быстро, и я немного-много преувеличиваю, когда начинаю думать о том, что моя жизнь становится лучше рядом с кем-то (с ним), кто имеет истерично-неистеричный голос, кремирует людей без их согласия и… и… И совсем немного убивает меня. (ха-ха) (дошло?) Раньше. Это было раньше, сейчас же всё хорошо. Ну, что-то вроде. Я всё ещё разглядываю потолок. Прикрываю глаза и слышу, как совсем тихо Эннард смеётся. Истерично так и рвано. Как будто вот-вот задохнётся. И это звучит та-а-ак привычно, что меня от этого неожиданно прошибает нездоровой спокойностью. – Тебе больно, – проговаривает он. Констатирует. Руку не расслабляет до тех пор, пока я не кладу поверх свою. Только тогда перестаёт копошиться среди разорванного нутра и замирает. Я чувствую, как дрожат мои пальцы и как совершенно неподвижно лежат его. Ублюдство. Он смотрит на меня так, словно готов сожрать живьём. И это чувствуется так явно, что становится почти что страшно. Почти что, ага. – Почему же ты молчишь, Майки? Скажи что-нибудь. Скажи, чтобы я прекратил. (о, Майки) Он не прекращает. Черепная коробка не запрограммирована. (тебе не страшно, Майки?) (будь я на твоём месте, свалил бы как можно скорее) Ты и так на моём месте, придурок. – Чёрт, – процеживаю я. – Чёрт, черт. Прекрати. Давлюсь воздухом и тихо закашливаюсь. Когда его рука выходит из моей грудины, я зажимаю рот руками. Кусаю ладонь. Стараюсь не закричать так сильно, что стискиваю зубы сильнее. Сгибаюсь на кровати и дышу-дышу-дышу. Эннард сидит рядом. Ему не всё равно, он просто не знает границ. Это нормально. Это бывает, ага. Ему можно. – Прости, – слышу я. – Ничего, – спутано кидаю в ответ. Дышать всё ещё приходится глубоко и сбито. – Прости-прости-прости. Я не знаю, зачем я сделал это. Не знаю. Знаю я. Ты – это просто странность. (которая совсем немного оккупировала мою жизнь) Тебе можно, господи. (только не убивай окончательно и время от времени говори что любишь) (пожалуйста) Мне даже становится смешно с этого (смешносмешносмешно). И совсем немного хочется задохнуться. С кем не бывает. – Ты можешь сломать меня, если сделаешь так ещё раз, – выдыхаю я. Чувствую, как прогибается кровать рядом. Это забавно, но на «сломать» он реагирует куда более эмоционально, чем на жалкое «убить». Наверняка ведь понимает. Это просто вшито в подсознание (или что там у него). Ты можешь быть сломан, но ты запрограммирован убивать. Ни много ни мало. «Следи за системой и детками вокру-у-уг. Не ломайся, моё творение, тебе ещё работу делать. Ну же. Вот так». «Схвати их, когда останетесь наедине». «Убей». «Убей». Убей. Хватит. Кровать прогибается. – Я… – слышится рядом. – Я не хотел ломать тебя, Майки. Не хотел. И убивать не хотел. Прости. Его руки ложатся мне на голову. Сползают к лицу и аккуратно (аккуратно!) приподнимают. Я чувствую, насколько же они холодные и от этого шумно выдыхаю. – Майки, – слышу вновь. Он заставляет смотреть на него. И я смотрю. – С тебя сползло одеяло, – говорю почти сразу же. – Майки, – продолжает он. Упорно не реагирует на мой взгляд. – Ты так мил со мной, а ведь я даже не сделал ничего хорошего для этого, так скажи мне… …Почему? Солнце прячется за облаками. Внезапно. Вместо солнца вполне могут быть его глаза. – Э-эй, – выдыхаю я. – Прекрати. Он не прекращает. – Эннард, перестань. Ну же. Мы говорили об этом совсем недавно. Я вновь касаюсь его рук. Прикрываю глаза и считаю до десяти. Твою мать. – Ты боишься меня, – произносит он. А я тихо смеюсь. – В этот раз мимо. Слышу его тихое негодование. – Тебе больно?.. Мотаю головой. – Неа. – Тогда что? Я открываю глаза. Смотрю на его лицо. – О чём ты? Он смотрит на меня, а затем моргает. Зачем-то. И зачем-то начинает дышать. Чёрт. – Ты… Ты выглядишь так, словно чувствуешь что-то. Я не могу понять, что. (о, дорогой) (я тоже) Приходится скрыть нервное хихиканье. Не получается. – Почему тебе смешно? Он вновь моргает и вновь наклоняет голову. – Майки? – Ты как бедствие, – говорю я. Говорю и мягко опираюсь о его плечи. – Знаешь, это очень странно и… и почему-то мне даже нравится. Всё, что происходит, мне нравится и нравится почти так же, как ты. Почему-то. Он перестаёт дышать. Забывает. (ох, как я рад) – Объясни это так, будто мне пять лет, – говорит. – Ты нравишься мне. Очень. Я чувствую, как моё сердце выбивает бешеный ритм. Я чувствую, он не чувствует. И это так странно, потому что кажется чертовски несправедливым. А потом его руки стискивают меня сильнее. Стискивают и прижимают ближе (ближеближеближе). И с роскошной нежностью обнимают. Он вряд ли хоть что-нибудь понимает в полной мере. Но он понимает меня и этого, вроде как, достаточно. – Я могу отдать тебе своё сердце. Слышал, как это говорят люди друг другу, но никогда не видел, чтобы они действительно так делали. Я задумчиво провожу по его волосам. Тихо хихикаю. – Это не серьёзно. Они не имеют это ввиду на самом деле. Порой ему всё приходится объяснять. Я думаю, что он действительно мог бы вырвать своё сердце для меня. – Тогда что это значит? Я выдыхаю. Его объятия всё ещё немного злые и неправильные. – Это значит что они друг друга любят. Солнце вновь выглядывает. Становится светло и как-то уютно. – Тогда я люблю тебя. И это звучит так просто и непринуждённо, что я чуть ли не забываю как дышать. Который раз на дню. Господи, даже моя семья не говорила это так искренне, как делает это недочеловек-околоробот, убивший меня однажды. Но в нём было столько эмоций, и это было так красиво, что я невольно прикрываю глаза, расслабляясь. Ты заставляешь чувствовать себя по-другому. Как никогда раньше. – Ох, Эннард, – выдыхаю я, улыбаясь ему в плечо. – Нам стоит перестать говорить такие вещи. Это звучит слишком хорошо. Он улыбается. Я этого не вижу, но точно знаю. Знаю и всё. Это кажется почти что очевидным. И звучит слишком хорошо для этого дня, для этой недели да и в принципе для этой жизни тоже. И подниматься не хочется совсем. Желательно, никогда. Стиральная машина пиликает из ванной. Она закончила. А солнце светит в окно и падает лучами на царапаные стены. И всё, вроде бы, хорошо. Да, Майкл? Да? (мммм?) (ЧЁРТ, ШКАТУЛКА) Я вздрагиваю и аккуратно жму на кнопки. Мои пальцы неслушаются, а шею сдавливает чёртов страх. (снова отвлёкся, не так ли?) Так ли. Это… твою мать. Я просто не могу сейчас думать ни о чём другом. Его руки всё ещё фантомными прикосновениями гладят мои волосы. И на душе становится спокойно каждый раз, стоит мне об этом вспомнить. Я такой идиот, в конце концов. Потому что всё ещё держу телефонную трубку у уха. Там давно тихо. Воздух стал влажным и совсем немного душным. Он был таким изначально. Просто я не замечаю слишком много деталей. Ведь моя голова забита далеко не тем, чтобы спасать свою задницу от роботических челюстей с проржавевшими зубами. Надо сконцентрироваться. Часы показали пол второго. Блеск. Я был просто напуган. И отчаянно желал не быть тут одному. Хотелось чувствовать чужую уверенность за спиной и лёгкий шёпот. Хотелось просто… всё. Ничего более. Я свечу фонариком в темноту. Смотрю. Темнота смотрит на меня в ответ. Нервно сглатываю. Фокси. Поломанный такой, страшный. С крюком на руке и, кажется, совсем не добрыми намерениями. Неа. (а ведь когда-то он казался тебе крутым) (помнишь?) О, я помню. Помню с тех пор, как держал его окрававленную маску в своих руках и... (хэй, ну что ты) (папочка гордился бы таким сыном) (сыном, который оказался единственным выжившим) Щелкаю фонариком и инстинктивно тянусь к маске (другой маске), оставленной на столе. Она выглядит почти как лицо Фредди и, вроде как, может мне помочь. Если повезёт. Фокси уходит. Я смотрю на камеры. (камерыкамерыкамеры) (ещё камеры) (и ещё) Завожу шкатулку. Свечу фонариком. Право, лево, право. Центр. Шкатулка. Право, лево. Право, центр. Камеры. Шкатулка. Тихо выдыхаю и оглядываюсь по сторонам. Нужно экономить батарею. И следить за вентиляцией, ага. И ещё, может быть, перестать так нервозно всё проверять. Шкатулка. В конце концов, сегодня я буду жить. И завтра, может быть, тоже. И ещё немного, потому что мне просто повезёт. Я вернусь к Эннарду и притащу целую кучу бинтов для его открытых ран. И мы оба будем в полном порядке какое-то время. Шкатулка, фонарик, камеры. Я поднимаю взгляд. И тут же чувствую как ломается оставшееся спокойствие. Прямо передо мной стоит Чика. Большая и разломанная. Вся в царапинах и словно бы чей-то крови (успокойся, это просто ржавый металл). Я смотрю на неё ещё несколько секунд. Чувствую, как медленно теряю контроль и перестаю дышать. Резко подношу маску к лицу. Успеваю среагировать прежде, чем случилось бы что-то страшное. Тусклая лампочка моргает. (пожалуйстапожалуйстапожалуйста) Липкая кожа маски липнет к лицу. Я дышу (дышудышудышу) и сжимаю фонарик в руке. Сквозь отверстия для глаз смотрю, как механическая птица смотрит в ответ. Разглядывает, вертит головой. Замирает… (пожалуйстапожалуйстапожалуйста) … а затем уходит. Медленно и завалисто. Гремя внутренностями из металлолома. (самыми настоящими) Я прерывисто дышу и чуть ли не плачу. Блять, нет. Только не это. Я же… я же не выдержу. (папочка гордился бы тобой, Майкл) (папочка сказал бы «хэй, ты молодец») («хэй, ты справишься») Я шумно выдыхаю. Прижимаю ладони к мёртвым глазами и позволяю себе пару секунд слабости. Глаза пекут и мне почти что тошно. Чувствую, что от этого лучше не становится ни на каплю и сам на себя злюсь. Почему-то. Мысленно переживаю все степени паники и аккуратно касаюсь треснутого планшетного экрана. Открываю глаза. Шкатулка, камеры, фонарик. Фонарик, шкатулка, камеры. Право, лево, право. Центр. Вентиляции. Маска. Липкое дыхание и моргающий свет. Страх, страх, страх. И всё, вроде как, в порядке. Потому что я доживаю до шести утра и не теряю рассудок окончательно. Часы весело звенят, а я откидываюсь на стул. Роняю маску на пол и тихо смеюсь. Истерично как-то и бесконтрольно. Ха-ха. Прячу лицо в руках. Шесть утра, господи. Господи, я дожил. Ха-ха-ха! Чёрт.