Пересечение

Я устало тру лицо чуть подрагивающими руками. Вдыхаю сырой воздух, сжимаю рукав отцовского пальто и кутаюськутаюськутаюсь, промораживая потрескавшиеся пальцы утренней прохладой. Вельвет въедается спёртостью и невывитрившимися духами под кожу. (под полу разложившуюся, сухую от царапающего ветра и жёсткой рубашечной ткани кожу) Я выдыхаю. Солнечные блики жжённым сахаром ложатся на мои плечи. Выглядывают из-за обломков покошенного неба, прорезая тухлые облака и сжигая по пути крылья мёртвых бабочек, но совсем не… …греют. Потому что не могут сделать что-то с таким больным отморозком как я, который почему-то оказывается живым только на жалкие семь процентов. С погнутой крыши скатывается лист. Под ногами хрустит ветка. Я шмыгаю носом. Растираю ушибленный локоть (неудачная попытка пробраться в запертую пицерийную подсобку). Выдыхаю. Туман застывает у моих ног. Два пластыря у основания ладони, один – клейким стикером на щеке. День начинается просто вол-шеб-но, если не считать проржавевших роботических шестерёнок, разбитого стекла на карманом фонарике и липком страхе, стекающем за пазуху. (о боже) Иногда я блюю за мусорными баками, иногда заваливаюсь на левую ногу при ходьбе. Уличные собаки бросаются то ко мне, то от меня. И скалятсяскалятсяскалятся, обнажая сколы на острых клыках. Боятся. Боятся почти так же, как я боюсь грозы, старых надгробий и «4:30» на часах. Как боюсь смотреть в зеркало и разглядывать семейные фотографии из собственного детства. (фотографии, где ровной линией на ментальном уровне всплывает чёткое «В.С.П.О.М.Н.И») Со временем всё равно получается дышать ровно. Я касаюсь ослабевшего шва под подбородком. Тихо шиплю, потому что «ауч». Потому что больно. И совсем немного обидно, ведь зашивать придётся снова, иначе голова пружинистым «Джеком-Из-Коробки» начнёт болтаться на всём том, что не побрезгует оторваться. Утро. Запоздалая заря. Зеваю. (а они ведь действительно пытаются меня убить…) (…и ещё я мог бы проспать хоть целую вечность, бла-бла-бла) Мне почти что смешно, хоть поперёк горла время от времени и встаёт противный ком. Обшарпанные стены пиццерии царапают спину, дверь запасного выхода бьётся металлом о металл. Здесь холодно, но не настолько, чтобы начинать жаловаться вслух. (а если и жаловаться, то некому) Руки сами лезут в карманы. Сжимают застиранную ткань, нащупывают пару баксов из сумочки мёртвой Элен. (и, воу, мне даже не стыдно) Но почему-то я всё равно медленно сползаю по шершавой стене и откидываю голову назад. Сглатываю импровизированные кости, сдавливающие глотку и глубоко вдыхаю. Шесть утра пробило совсем недавно, но меня, почему-то, всё ещё трясёт. Я жив. Это почти что праздник. Сегодня утром (смена ещё не закончилась, но железные твари уже были достаточно ленивы, чтобы не сожрать меня заживо) я бился плечом в запертую подсобку и дёргал неподдающуюся ручку. Подбил локоть, царапнул ладонь и успокоился. Дверные петли прочные. Почти новые. (что там…) «Старые версии аниматроников находятся…» «…это от предыдущей пиццерии» (…прячут?) Ныряю в капюшон. Затягиваю тонкие ниточки-верёвки почти до конца – по утрам я никогда не могу чувствовать себя полноценным человеком. Желание спрятаться и уснуть кажется слишком недостижимым. Солнце выгорает слишком быстро. Если меня заметят копающимся среди чертежей и внутренностей разобранных аниматроников, будет хреново. Я тру раскрасневшееся веко. Совсем немного думаю о том, что следует быть более осмотрительным, следует оглянуться пару раз без причины и совсем немного побояться быть пойманным. Потом выкидываю из головы. Смешиваю с мусором у порога и грязью с тротуара, забываю. И, кажется, Эннард влияет на меня куда сильнее, чем можно было подумать. …и это ощущается намного лучше, чем если бы я был один. Потому что прошло два дня с «я люблю тебя», смешанных с лёгкими прикосновениями к грудине и объятиями на грани перелома, но мне всё ещё не удалось расслабиться. Я словно чёртов ребёнок, случайно нашедший иголку в стоге сена и нещадно всадивший себе в грудь. Потому что вновь чувствую себя на неполные девять, когда к тыльной стороне ладони примыкает чужая рука и молчитмолчитмолчит звонким эхо. Возможно, мне чертовски страшно. Возможно, не зря. Просто на самом деле так не хочется, чтобы это когда-нибудь заканчивалось, что невольно тянет разрыдаться от собственной жалости. А потом вернуться к тому, из-за чего всё это началось однажды и не закончиться уже никогда, ведь… …я просто придурок, позволяющий латать себя рассказами о пшеничных снах среди двоичного кода и чувствительности на грани экстаза. На губах невольно расцветает улыбка. --- Эннарда я нахожу на апартаментской крыше. Ступаю по шершавой плитке, пинаю обвалившийся с кирпичного входа камешек. Он не оборачивается. Знает, что это я. (конечно знает, у него встроенный распознаватель присутствия и, кажется, какой-то магнит для всех, чьё имя начинается на «М» и заканчивается на «айкл») – Пробовал забираться в тела животных? – спрашиваю. Нещадно мёрзну, но всё равно присаживаюсь рядом. Чувствую ветер под капюшоном и давление в межреберье. Почему-то твёрдо убеждаюсь в том, что так и должно быть. (о да, с перетрупом-недочеловеком под боком определённо) Эннард ластится ко мне побитым псом. На нём свитер за девять баксов из лавки поношенных товаров и вселенская любовь к миру, закравшаяся под черепушку. От него пахнет яблочным шампунем и совсем немного гниением. – Неа, – лениво глохнет над утренним туманом. – Но я не пробовал ещё так много и это не даёт мне покоя. – Хочешь, расскажу про пару-тройку человеческих штук, про которые никогда не скажут в тех дерьмовых сериалах, что ты смотришь? Он невесело улыбается. – Конечно. И цепляется холодными пальцами за мой рукав. А я говорю. О мятных жвачках, липнущих к подошве, о зимних лужах под коркой льда и межзвёздных кораблях вырисовывающихся скучающими руками на полях пружинной тетради. Вслух перечисляю: – …раньше люди были уверены в том, что на зиму птицы улетают на Луну. – …если смотреть слишком долго на включённый фонарь, то перед глазами поплывут пятна. – …и солнце может в любой момент взорваться, но почему-то не делает этого. Сам невольно убеждаюсь в том, что совсем скоро все умрут. (что совсем скоро мне станет…) (…всё равно) И все души мира перестанут вселяться в детские игрушки и пиццерийных роботов, а мой отец перестанет звать меня полным именем. Чувствую ломоту у позвоночника. Слышу: – Майки, (…впечатывающееся в разум и заполняющее меня доверху) Эннард качает ногами над сонным городом и снова забывает дышать. Смотрит куда-то вниз, на сухой асфальт и осеннюю труху за тротуаром. Господи, сейчас почти восемь. Я готов уснуть прямо здесь, грозясь свалится вниз и разбиться в лепёшку. (как бы я хотел сейчас оказаться на том асфальте) Эннард прижимается ко мне и это почти что правильно. Он говорит: – Давай сбежим куда-нибудь вдвоём, пока Солнце не взорвалось. Я украду тебе какие-нибудь таблетки для головы и тёплый шарф. И я, почему-то, соглашаюсь. Беру на себя весь мир и каплю альтруистичности, а затем говорю: – Только не отпускай мою руку и почаще говори что-то, что будет звучать слишком хорошо для нас обоих. В осеннем воздухе растворяется смех, и солнце, почему-то, остаётся на месте. А Эннард выглядит целиком и полностью живым. --- Я просыпаюсь только спустя десять часов. Нога застревает в пододеяльнике, а локоть всё ещё болит. За окном сгустился вечер. Впервые за эти дни мне ничего не снится. Я утыкаюсь лицом в подушку. Дотрагиваюсь до разорванной грудины под слоем пропитанных страхом бинтов и собственных кошмаров. Остатки сна растворяются в воздухе. Иногда я блюю в треснутую раковину при свете хреновой лампочки. Иногда царапаюсь о дверные косяки. Кажется, я почти что готов стать идеальным неудачником. Я потягиваюсь, перекатываясь на другой бок. Перед глазами мелькают царапаные обои, продолговатые трещины у подоконника. Зеваю. И снова начинаю жить. В тесном подобии гостиной я нахожу Эннарда. В потёртом рюкзаке – катушку ниток с дугообразной иглой. По телевизору плывут кадры картонного ужастика. Эннард улыбается каждый раз, когда на экране кого-то убивают, а я продеваю иголку сквозь разболтавшийся шов. (сквозь «ауч», смешанное с «блять, ну сука, ну блять») Приходится держать маленькое карманное зеркальце совсем близко к ослабевшим ниткам, чтобы случайно не проткнуть чего-нибудь лишнего. Затягиваю шов, пропускаю спёртый воздух сквозь сжатые челюсти. Искусанные губы замирают в сжатой тонкой линией полоске. Со временем я сам начинаю забывать дышать и моргать. Перенимаю эту дурацкую-восхитительную привычку от Эннарда, когда смотрю на него слишком долго. Со временем. Со временем его объятия становятся чуть аккуратнее. Он перенимает от меня пластыри на гниющих ладонях, нервный смех и дешёвые свитера с гаражных распродаж. Иногда это он блюёт за мусорными баками и спотыкается о собственные ноги. Я просовываю иголку сквозь мёртвую кожу, затягиваю шов. Почему-то улыбаюсь, чувствуя сдавленную прохладу у собственного бедра. – Энн? – шепчу кровавым горлом. Диванная подушка давит на ноющий локоть, в ногах путается пыльный рюкзак. Металл холодит кожу изнутри. Прошло два дня после неловких признаний друг другу, спрятанных за выжженными зрачками и царапинами под сердцем. (о нет, оно тут не при чём) (твоё сердце временами забывает качать кровь, что уж говорить о чём-то…) (…другом?) Тем не менее, время идёт так, словно ему плевать на меня. Эннард улыбается всё чаще. Я, вроде бы, тоже. Его пальцы касаются моих волос. Невольно получается расслабиться, несмотря на то, что у моей шеи находится петлеобразное удушье, а желание смыть с себя трупный яд и невидимую грязь растёт с каждой минутой. (скажите «сыр»!) (вспышка) Я моргаю вспыхнувшими звёздами. Дыхание спотыкается на одном ровном «ох чёрт», вырвавшимся невольно, словно само собой. В постепенно плавившийся мозг бьёт настоящий интерес. Я сглатываю, поворачиваясь. Время идёт. Время идёт и мы, почему-то, никуда не сбегаем. От Эннарда веет прохладой и восхитительно-несовместимой смесью крепкой чайной заварки и зелёных червивых яблок с окраинных полей. Невольно хочется прикоснуться, дотронуться, убедиться, что… …живой. Что действительно здесь и нигде больше, что не исчезнет, не рассыплется в кометную пыль и рыхлый пепел. Потому что снова утро и мы снова на дурацкой апартаментской крыше. Кажется, даже небо в том же цвете. Словно время и не идёт на самом деле, словно вселенной не плевать на двух умирающих людей под туманной моросью. Иногда я говорю всё что приходит в голову. Иногда Эннард лезет обниматься, но вместо этого проходится губами по приоткрытой шее, цепляясь за мои руки как за спасательный круг. Словно это единственное, что заставляет его быть здесь. Иногда мы сидим в тесной комнатушке у приглушённого телевизора чуть дольше, чем обычно. Иногда он действительно просто целует меня. И я… Что-ж. И я позволяю. Потому что чувствую эту яблочно-тлеющую прохладу у своих рёбер, касающуюся тонкими пальцами с запредельной нежностью и чем-то на букву «Л», царапающим меня изнутри каждый раз, стоит только задержаться немножечко дольше в болеющей мыслями голове. (ох чёрт, как же ты заражён) Эннард улыбается и (сы-ыр!) тусклый свет от лампы растекается по его губам. Руки касаются плотно затянутых бинтов и россыпи цветастых пластырей. Иллюзорно выводят круги и квадраты на тонкой коже, пока я закусываю кожу с внутренней стороны щёки, выдыхая. Жарко и напряжённо. Так, словно был бы готов картинно разгореться, сгореть к чертям. В пепел, в труху. Вместо этого вцепляюсь в чужие кисти. (в чужую смесь наивных детских грёз, прожжённых мечтаний и болезненную лихорадку, начинающуюся с забытого дыхания и лязга металлолома, а заканчивающуюся пустотой в глазницах и пульсом, замершим между вторым и третьим стуком) (а может, это и вовсе мой пульс был, ведь…) Я вплетаю пальцы в спутанные волосы, рассыпающиеся прожжённым заревом и утягиваю за собой, в невесомость промёрзлой инсомнии и жарких, почти что пепелящих объятий… …вниз. И вниз мы падаем, вау. Вместе. (волшебное мистическое «вместе») Наши ноги переплетаются, сталкиваются в коленях и лениво путаются. Я выдыхаю, пародирую смех в чужую макушку и обхватываю липкими ладонями плечи, прижимаясь. Щёку щекотят ворсинки ковра, забытая катушка ниток давит где-то за спиной. Эннард улыбается, плавясь в моих руках. Не-дышит в хрусталоподобные ключицы раненым ребёнком и не-смотрит выбеленными смертью глазами. Я приглаживаю его волосы, шепча что-то почти что неузнаваемым голосом. Говорю о том, как сбежать от сюда раз и навсегда – только вместе – а потом никогда не вернуться. Даже если очень захочется. Даже если «надо». Время от времени срываюсь, хриплю что-то неразличимое, непонятное и тогда мы оба просто лежим, запутанные и не-дышащие, пока из моей глотки снова не вырвется что-то вроде… «Знаешь, а ведь…» – …я замёрзну без тебя. К чёртовой матери замёрзну, честно, хоть это и… глупо до абсурда. Эннард смотрит на меня из под приоткрытых век, разглядывая. Не смеётся выдранным из нутра лязгом, вообще ничего не говорит. Только лишь аккуратно путает пальцы в моих рукавах, цепляется за воротник и криво, неумело до невозможности… …целует. Куда-то в кончик подбородка. Сбито, смазано, и так вне-зап-но. Чувствую его губы на своей коже, касающиеся сухим горячим песком и – о, чудо – февральским морозом в забытом всеми высшими силами городе. Эннард действительно выглядит как тот, кто убивает людей и поджигает бездомных животных, оставляя на обочине след из мёртвых угольков и вялых растений. Но сейчас он простоцелуетменя и это ощущается словно тысячу эфемерных игл под кожу, словно холодок, вросший в позвоночник и снизошедшее наитие, но я всё равно ему это… Позволяю. Так же, как и позволяю потом просто отпустить, отстраняясь. Разомкнуть обожжённые зажигалочным дымом ладони и лечь совсем рядом, совсем, но всё-таки… – Энн?.. Я дотрагиваюсь до его плеча. Чуть сжимаю свитерную ткань, понимая, что он всё равно не чувствует, не понимает, что вот она, моя рука. Здесь. Эннард вздрагивает, разглядывая потолочную гладь. Резко моргает, зависая и ещё некоторое время тупо смотря перед собой. Словно сквозь замыленную пелену у заспанных глаз и воздух, пропитанный крепким кофе. Потом моргает вновь. Прячет лицо в ладонях, перекатываясь на бок. Закрывает глаза, растирая пальцами покрасневшие веки и тихо-тихо, почти неслышно, шепчет хрипотой в глотке: – Майки, я, кажется… перезагрузился. А потом сворачивается на ковре, роняя волосы на лицо и замирая. Я даже не думаю смеяться. – Эй, не отключайся, хорошо? Слушай меня, ты… слышишь? Эй, я здесь. Энн? Он еле заметно вздрагивает, поднимая зависнувший взгляд, моргает. Внутри меня, кажется, проносится ураган в эти секунды. Я никогда не мог подумать, что стану так переживать о ком-то, спалившим мой мир дотла. – Всё хорошо, – шепчет перекатывание шестерёнок, встроенное куда-то внутрь механического разума. – Просто… дай мне время. И время идёт. (что-ж, опять) Я всё чаще начинаю считать. Сначала останавливаюсь на девяти, потом дохожу до двадцати трёх. Иногда сбиваюсь, путаюсь в бесконечных цифрах и начинаю заново. Мы не покидаем города. Ни через день, ни через два. – Твоё тело умирает, Энн. – Я знаю. – Совсем скоро у нас не получится скрывать это. – Совсем скоро нас здесь не будет. Это снова происходит утром. Это снова кофеин и чистая удача. Я впускаю Эннарда внутрь пиццерийных стен. Запираю дверь на ключ и аккуратно сжимаю собственное запястье, царапая сухую кожу. – Вот мы… здесь. Он ступает вперёд. – Здесь… Я рассказал ему всё. О роботах и душах, запертых и вселившихся внутрь, о пропавших детях и экспериментах отца. Это было что-то на грани сумасшествия. Я помню, что в старой гаражной мастерской моего дома есть жуткие чертежи, сжимающие мозги и превращающие мышцы в кашу. Честно сказать, в детстве это пугало меня куда меньше. Мы оказываемся у запертой двери подсобки. – У тебя есть идеи? – спрашиваю. – Только те, которые ты не одобришь. – Тогда я закрою глаза и отвернусь, а ты действуй. – Хорошо. «Всё равно нас скоро здесь не будет» Иногда я думаю о том, что делаю слишком много того, что потенциально может привести меня либо к смерти, либо к бессоннице. Слышится хруст. Дверь слетает с петель.