Исповедь

      — …Он так хочет в Академию, просто ужас, — рассказывает Кушина, одной рукой держа ладонь сына, а другой небольшой подарок, что впихнул ей Саске напоследок. — Днём и ночью об этом говорит. Как ты вчера сказал, Наруто?       — Я сказал, что быть шиноби — здорово! — он широко улыбнулся, зажмурив глаза.       Мэй тоскливо усмехается и не перечит. Не хочется разбивать детскую мечту и убеждения. Не хочется травмировать светлые мысли очередной смертью.       — Не переживай, мы скоро придём, отдохнёшь, — Кушина поняла грустно брошенный в её строну взгляд по-своему.       Дальше дорога была быстрой. Из-за пасмурной погоды людей на улице стало меньше обычного, и даже тренировку с Гаем пришлось отменить, от чего он закрылся дома разочарованно-рассерженный. Правда, Мэй была уверена, что он всё равно не изменил планам — тягал гантели, пока сидел в четырёх стенах, и отжимался столько раз, сколько представить было трудно.       Дом у Хокаге такой, какой полагается по статусу: дорогой, но не вычурный, большой, но не слишком, в хорошем районе, но не удалён от рядовых жителей. За входной дверью из тёмного дерева возня, Кушина непонимающе изгибает красную бровь, и Наруто в точности повторяет выражение лица матери. Мэй беззвучно смеётся. Глухо слышатся голоса. Один, вроде, принадлежит Минато, а второй…       — Конечно, я вас понял, — в проёме широкоплечий высокий силуэт, на пару сантиметров выше пресловутого Какаши. — Может, Шисуи и с этим справи?.. — осекается сразу, как только отворачивает голову от сенсея.       Время, наверное и правда, застывает. Они стоят практически нос к носу, так близко, но в то же время чрезвычайно далеко. Кушина по её левое плечо, Минато за его спиной.       Мэй хотелось так много сказать, но стоит тёмным глазам зацепится за её немного испуганный и удивлённый взгляд, в голове пустеет. Там нет ничего. Только факт, что вот — протяни руку и упрёшься в твёрдую грудь, скрытую чёрной водолазкой с гордым гербом полиции.       — Обито! — Наруто бежит обниматься, и все мигом оттаивают.       Кушина ласково глядит на мужа, проходит в дом, Минато начинает разговор о работе и том, как много дел по дому он успел сделать, а Мэй взволнованно смотрит вниз, пока Обито ничего не говорит, лишь шагает дальше, в сторону улицы.       — Вы что, больше не друзья? — изумляется мальчик, получивший секундой ранее лёгкий щелбан за чрезмерную активность.       Обито и сам когда-то был таким же: весёлым, открытым и эмоциональным — только это сыграло с ним злую шутку, от чего он, не вселявший ни в кого уверенность о становлении самым сильным шиноби деревни, пошёл на повышение и вот-вот грозится заменить Фугаку, главу клана, на посту полиции. Получил повышение через раскрывшуюся недавно грубость, своеобразную жестокость и амбициозность. Сослуживцы удивлялись, но спросить, что именно случилось никак не решались — отдалённо догадывались и не хотели расстраивать напоминанием. А Обито и не расстраивался, только злился. На себя, на Рин, на Мэй и, конечно же, на Какаши, что с видом жалобного пса влез одной ночью к нему в дом, весь в пыли и крови и горько объявил о случившемся. Он начал злиться задолго до смерти его первой любви, ещё когда Рин взяла за руку и сказала, что хочет быть вместе, а он ничего не почувствовал. Всё оказалось совсем не так, как в детских фантазиях.       — Больше нет, — он незамедлительно отвечает и долго смотрит на молчаливую Мэй. Она практически незаметно трёт ладони, выдавая, что волнуется, и не смеет взглянуть прямо в глаза. Обито загорается неподдельным интересом. Дошла ли она до истины в своих размышлениях? Он был уверен на сто процентов, что Мэй постоянно думает о произошедшем: о том глупом давнем вопросе про Какаши и о нём, что так бестактно мазнул по коже, заставив смутиться, а после ушёл с кислой усмешкой.       Обито мог притвориться и тогда, когда она такая доступная и запутавшаяся в эмоциях, сидела на его ногах, но не смог. Не захотел надевать маску прошлого веселья, так органично вписавшуюся при встрече на улице и посиделок в Ичираку, и сказал то, что думал. Но лишь малую часть. Заботливо решил не нагружать перед сном.       — Иди в дом! — зовёт Кушина, и Наруто моментально скрывается за дверью, что-то бормоча.       Ицуки делает шаг, чтобы последовать примеру Намикадзе, но на секунду останавливается и жалеет. Начинает злиться на себя за слабость, глупость и неправильность действий, практически равняется в этом с Обито. Только зачем злиться, если он сейчас так доступен — бери и делай всё, что хочешь? Смотрит так, как не смотрел никогда прежде. Ни на Рин, ни, тем более, на неё. Скользит по стану в гражданской одежде, и раздражающе молчит. Мэй хочется выколоть ему глаза, лишить шарингана и заставить молить о пощаде, лишь бы он никогда так не смотрел.       — Что? — грубый вопрос срывается с губ, и девушка уже готова пойти в наступление. Катана дома, но это не проблема, можно справиться и ногтями.       Обито всё ещё молчит, но взгляд переводит на дверь, намекая, что Ицуки уже заждались. Она сразу понимает его, хочет выплюнуть что-нибудь едкое, чтобы задеть, но во время останавливается. Зачем? Зачем задевать его, оскорблять, вскрывать ещё не зажившие раны своими колкостями? Она же всего лишь хотела поговорить, излиться в мучающих чувствах.       Теперь перед глазами крайне знакомый интерьер и три пары обуви у входа: женские босоножки, привычные для шиноби сандалии и маленькие, комично милые ботиночки.

***

      Мэй хотелось, чтобы этот вечер не заканчивался, хотелось быть частью семьи. Неважно, этой или другой. Хотелось получать тепло и дарить его в ответ. Хотелось, чтобы дома кто-то ждал, и был рад приходу. Хотелось обнимать кого-то, как это делал Наруто, цепляясь за шею родителей, хотелось нежно гладить по руке, как это едва заметно проворачивал Минато.       Свет скрытого облаками солнца начал угасать, а значит Мэй пора уходить, готовиться к будущей тренировке на рассвете, и пытаться уснуть в гордой тишине дома и мерном тиканье часов, Наруто просить сказку перед сном, а взрослым убирать посуду после ужина и долго разговаривать о чём-то скучном, будничном и неинтересном. Ицуки поблагодарила хозяев дома за приём, ещё раз похвалила мальчика за красивые рисунки, и решила не надоедать своим присутствием.       — Ты же знаешь, мы всегда рады тебе, — Минато мягко улыбнулся, пока Кушина маячила где-то на фоне, собирая тарелки.       Мэй кивнула в ответ, легко улыбнулась краешком губ и не сдвинулась с места, пока дверь аккуратно не закрылась перед ней. Теперь точно всё. Теперь только пустота спальни и рой мыслей о так и не случившемся разговоре.       — Трусиха, — раздосадованно вздохнула она и пнула небольшой камушек, лежащий подле её ноги.       После этой случайной встречи Мэй окончательно запуталась в себе, практически забыла, что хотела сказать, когда решительно шла в квартал его клана, и больше ничего не понимала, путаясь в убеждениях. Рин бы нашла, что сказать, как подбодрить. Да и прошлая Мэй, сразу же бы придумала пламенную воодушевляющую речь, а потом обнадёжила невозможностью провала и напоследок дала бы совет. Но такое применить к самому себе едва возможно. Когда дело касается внутренних переживаний, сложно сохранить рассудительность, как бы этого не хотелось.       — Кто трусиха? — послышалось откуда-то сверху, и Ицуки сразу же обернулась на источник звука. — Ты? — громкий смешок.       Мэй изумлённо раскрыла глаза. Он ждал её всё это время. Сидел на крыше, убивал время счётом пролетающих птиц и, видимо, намеревался что-то сказать, раз не растворился в толпе, уходя по каким-нибудь важным делам.       — Зачем ты?..       — Зачем жду тебя? — с особым озорством спросил Обито и спрыгнул, тихо оказавшись рядом. Он искренне улыбается, практически тонет в захватившем его предвкушении и ликовании. Сейчас произойдёт то, что подтвердит мысль, возникшую относительно недавно, и освободит от душевного груза. Главное, начать разговор первым.       — Да, — Мэй кивает и понемногу расслабляется. Наверное, всё хорошо, раз лицо напротив не выражает непривычную серьёзность.       — Потому что… — он не успевает договорить. Речь, заготовленная за время ожидания, обрывается в самом начале, потому что девушка, будто вспоминая, кто она есть, и что значит красный язык пламени на её плече, подходит ближе, хватает за запястье и начинает свою небольшую тираду.       — На самом деле, очень хорошо, что ты меня ждал. Я хотела серьёзно поговорить, — неуверенность и глупый трепет пропадают, Мэй настроена решительно и больше не хочется придумывать оправдания, хочется только действовать. — Я не затрону то, что нас двоих травмирует, можешь не переживать, — она смотрит прямо в глаза, и ловит странную смесь эмоций на чёрном дне зрачка. — Просто знай, что если тебе плохо, то вновь можешь обратиться ко мне. Конечно, раньше ты не обращался — я делала всё сама, — непроизвольный смешок слетает с губ. — Но теперь я прислушалась к твоим словам, и готова помочь в том, что волнует тебя, а не меня. А ещё… ничего из произошедшего не повлияет на нашу дружбу. Ты в праве сделать всё, что хочешь, только дай знать.       Обито едва узнаёт её, раньше не допускающую лишнего внимания к своей персоне, а сейчас согласную буквально на всё. Удивляется не меньше, поняв, что теперь он сам в праве выбирать повод для помощи. Учиха так и не решается сказать то, что собирался. Не то время и место.       — Я тебя понял.       Он душит разгоревшуюся радость, убеждает себя, что ещё не время для подобных эмоций и предвкушает будущее ликование от подтверждения предположений.

***

      С того вечернего разговора прошло слишком много времени. Настолько много, что Мэй начала забывать детали диалога, теряться в сказанных словах и искренне удивилась, когда получила знак.       Одним вечером она с привычной силой распахнула входную дверь, положила на коридорную тумбу купленный буквально пару минут назад пакет овощей, но сразу разуваться не стала. Заметила неладное: кто-то чужой был здесь, и, может, до сих пор находится в квартире. Единственное, что спасало — скорость реакции, недавно окончательная восстановившаяся, благодаря той самой кипе дел, подготовленной Минато. Мэй быстро придумала план действий на случай, если этот кто-то — грабитель, и наконец скинула сандалии с испачканных в пыли ступней. Как только она прошла в глубь и не заметила пропажи вещей или следов погрома, ей почему-то подумалось, что незваным гостем является Какаши, с которым они безмолвно сталкивались в коридорах между раздевалками несколько дней к ряду. При каждой такой встрече Хатаке выглядел так, будто хотел что-то сказать, но никак не мог выбрать подходящий момент и окончательно упускал его. Мэй ожидала, что они вообще больше никогда не заговорят и с должным пониманием принимала эту мысль, пока недавно не осознала, что сама уже устала сдерживаться. Ей хотелось вновь тренироваться вместе, перекидываться фразами по пути к металлическим шкафчикам и перестать отмалчиваться, но только укрепившаяся между ними стена не пропускала. Она и раньше присутствовала в их общении, но не была так отчётливо заметна, благодаря Рин или Обито — неважно, а сейчас, после всего случившегося, являлась практически непреодолимым препятствием.       Ицуки ещё раз огляделась по сторонам и уже хотела расслабиться, не заметив вообще никаких изменений: книги стояли на полке ровно так же, как и вчера, на занавесках не появилось лишних складок, а неубранная с завтрака посуда всё ещё маячила перед глазами, как вдруг всю левую часть тела обдало лёгким прохладным ветром.       Мэй редко открывала окна там.       В спальне было непривычно темно, слабый свет сумеречного неба больше не ластился по тёплому деревянному полу, и не образовывал крупные тени оконной рамы на противоположной стене.       — Привет, — Обито сидел, ногами упёршись в подоконник и лениво уместив щёку на руке. Он выглядел слишком задумчивым и апатичным, безучастно смотрел на хозяйку квартиры, к которой он так нагло и без должного разрешения заявился.       — Признаюсь честно, не ожидала увидеть тебя здесь, — Мэй, сложившая руки под грудью, остановилась в дверном проёме и не сдвигалась с места, пока не поняла, что всё это значит. — Что случилось?       — Теперь мне нужна твоя помощь, — тихо и немного сипло признался Учиха, рассматривая пол. — Любая.       Мэй замешкалась. Она ни разу не видела его таким подавленным. Даже после смерти Рин Обито излучал больше эмоций, чем сейчас. Может, к нему наконец пришло осознание, как тогда к Мэй, когда она закрылась практически от всего внешнего мира на пару недель?       — Будешь рис? — Ицуки сразу же смягчилась и медленной поступью прошла вперёд, чтобы потом легко коснуться плеча в поддерживающем жесте.       Обито неуверенно покосился сначала на её небольшую ладонь, потом на сопереживающее лицо с немного изогнутыми бровями и красноречиво вздохнул, опускаясь с подоконника. Подобная забота путала в мыслях: радовала и злила одновременно. Будь Обито в прежнем настроении, он бы сразу приступил к делу, и вообще бы пришёл раньше, а может, и вовсе разобрался бы сам по себе, но в последнее время то ли от усталости, то от чего-то ещё, он тонул в водовороте уныния и не мог ничего сделать, поистине нуждался в помощи или хоть какой-то заботе, не мнимом участии, которое так хорошо демонстрировали соклановцы и по совместительству коллеги, а чём-то искреннем, что кольнуло бы сердце сладкой иглой.       Учиха с интересом наблюдал, как Мэй металась по кухне и искала палочки на вторую персону. Он видел, наверное, каждую эмоцию на её лице и ожидал, когда же она откажется от своего ужина, поддавшись им.       — Нашла, — куноичи наконец присела рядом, но приступать к еде не спешила, ждала, что Обито первым поднесёт разварившийся сильнее обычного рис ко рту.       — Спасибо, — глухо отозвался он, едва сдержавшись от издевательской усмешки, прежде всего по отношению к самому себе. Обито отчётливо понял, что прошлый умысел, из-за которого он, может, и сидел здесь, увядал с каждым днём всё больше, отодвигался на самый дальний план и не внушал столько энтузиазма, как раньше. Возможно, всё, в чём он был уверен оказалось ошибочным…       — Расскажешь мне, когда посчитаешь нужным, — Мэй решила не выпытывать причину такого состояния насильственно, и поэтому, бросив эту лёгкую фразу, взяла инициативу на себя, первая поднеся палочки к губам.       Они ели в тишине, пока Обито не отодвинул недоеденный рис. Мэй на это лишь укоризненно покачала головой, бросив, что-то быстрое про то, как заметно он похудел.       — Расскажи что-нибудь, пожалуйста, — Учиха вновь опёрся щекой на не до конца сжатую в кулак ладонь и едва смутил Ицуки своим проникновенно расстроенным взглядом.       — Ну-у, — она показательно потянула время, а потом рассказала практически всё, что произошло за момент их паузы в общении, конечно упуская пару пунктов по поводу мысленных скитаний по собственному сознанию и сердцу. Мэй даже хотела упомянуть ситуацию с Какаши, недавно занявшую весомую часть размышлений, но во время остановилась. Она знала, что в последнее время прежние друзья и товарищи по команде не общаются. — И недавно Генма сказал, что… — она принялась помогать себе жестами в изложении мыслей, но резко остановилась и запнулась, стоило Обито практически незаметно дёрнуть краем рта вверх и с какой-то новой эмоцией взглянуть. Мэй, что, правда развеселила его? — Что ты смеёшься?       — Я не смеюсь, — сразу же отозвался Учиха.       Ицуки же начала бояться, что сгорит от того, как сильно начало теплеть где-то в груди. Только это предположение не прожило долго, потому что ярким огнём загорелась ещё более пугающая мысль — они так и не поговорили тогда, как планировалось, Мэй не сказала то, что хотела. Может, сейчас самое время? И какова будет реакция?       — Слушай, Обито, я не знаю, как ты отнесёшься к этому, но… — нервничая, девушка встала из-за стола и отошла к кухонным тумбам, чтобы заняться бесцельным поиском чего-нибудь в подвесных шкафчиках. — Тот серьёзный разговор не был полным до конца, — она бессмысленно покрутила небольшой керамический чайник в руках и не услышала скрип отодвигающегося стула. — Тогда я побоялась, но сейчас, думаю, стоит сказать… — продолжение утонуло в жаре чужого дыхания.       Обито развернул её к себе, слабо ухватив за локоть, и сейчас внимательно всматривался в удивлённое лицо с уставшими тенями под янтарными глазами. Он слабо представлял, что именно она хотела сказать, но для себя отчётливо понял, что доказать собственную бесчувственность важнее всего.       Тогда станет в разы легче, ведь так?       Он не почувствовал ничего, когда Рин открылась ему не потому что, воспринимал завоевание сердца, как цель, а потому что ничего не чувствовал априори. Учиха давно понял, что никогда не любил, ни многострадальную Нохару, ни кого-либо ещё, и именно поэтому был холоден всё то время, пока Мэй не обрадовала его, признавшись, что сама поспособствовала признанию. Значит, Обито мог больше не злиться на себя — это не он не может испытать должных чувств, это Рин ещё не определилась, поддавшись влиянию подруги. Правда, после того самого вечера с известиями от растерянного Хатаке, в мыслях закрепилась практически достижимая цель прежде всего доказать самому себе, что Учиха Обито не умеет любить и никогда не умел.       Мэй первой подалась вперёд — захотела сказать всё действиями. Она осторожно уместила руку на крепкой шее, а потом стала, на удивление, напористой, языком скользя по его зубам и заставляя раскрыть рот больше, лишь бы не пришлось говорить ничего после. Может, после смущающе хлюпающего звука, когда Обито решил перетянуть инициативу на себя, всё и так станет ясно?       И Учиха, специально прижавшийся к её телу сильнее, загорелся идеей сделать комплимент за крайне органично вписавшуюся решительность по окончанию процесса, пока не понял, что скоро всё может приобрести совершенно не желаемый исход. И дело даже не в перспективе близости — для доказательства правдивости убеждения, он был готов сделать многое и даже оказаться среди прохладных простыней. Проблема состояла в том, что эмоции стали волнами затмевать рассудок. Не нужно большого ума, чтобы понять, что подобная реакция в корне разнится с ожидаемой. И её приглушённый стон, звенящий в ушах, после глупой идеи сделать поцелуй ещё глубже и поиграться с ощущениями, послужил отправной точкой.       Ещё немного и Обито станет безвозвратно ненавистен сам себе. Будет глядеть в отражении жалким уродом, что развлекался жизнью подруги, хотя отчётливо замечал неоднозначные действия со стороны той по отношению к другому, что не смог разобраться с детской влюблённостью и превратил её в одержимое негласное соревнование за сердце, сожжённое молнией, мерцающей на той самой другой руке.       — Это примерно то, что… — Мэй, совмещающая восстановление дыхания и продолжения объяснения чувств, открыто и даже немного нежно взглянула на него, но договорить не успела. Обито с силой сжал запястье.       — Ты мне никто, — пренебрежительно выдал он и дёрнул её за руку в сторону, вложив в это действие достаточно силы, чтобы Ицуки больно впечаталась в твёрдую поверхности тумбы. Недавно сменившаяся апатией злость вновь захлестнула как никогда до этого. Он ни к кому не сможет питать тёплых чувств и Мэй не исключение.       Эта странная эгоистичная девчонка с привычкой лезть не в свои дела никогда не станет исключением. Обито практически искренне верит в это.       — Я тебя ненавижу, — шипит на ухо и пытается не обращать внимание, как заметно начинает дёргаться её губа от плохо сдерживаемой агрессии.       Мэй с удивлением признаёт, что совершенно не понимает его, раньше до жути примитивного в поведении и мотивах, и ещё признаёт, что с лёгкостью позволила вытереть об себя ноги, от чего хотелось наказать какой-нибудь жестокой тренировкой или лишить себя еды, чтобы на практике доказать неправильность поступка.       — Уходи, иначе убью, — в глазах Ицуки недобрый блеск, и Обито не смеет ослушаться, лишь ещё раз бросает что-то едкое напоследок и специально задевает край стола, чтобы рис неряшливо рассыпался по полу.       Он не смог, не доказал. Совершил большую ошибку. С силой пинает попавшуюся по пути в квартал бутылку, и та громко разбивается о стену какого-то дома. Осколки блестят в свете луны, чуть прикрытой тучами.       Мэй же возвращается в воспоминаниях на несколько лет назад и понимает, что прошлое убеждение о ненадобности эмоций в её жизни было до жути правильным. И сейчас ей, едва оправившейся от всех потрясений, стоит приглушить даже самые малые проявления, натянуть фальшивую, но широкую до боли в щеках улыбку, и работать как раньше.